Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Стрельцов Эдуард Анатольевич

Дополнительное время

Может быть, многим из нас просто не хватало терпения для настоящего интервью с ним — интервью не безучастно вялого, вроде бы и позабывшего подробности только что прошумевшей игры Стрельцова, а того именно Стрельцова, чьи шаги (не бег, не рывок, но шаги с домашней привычностью ориентировки) как бы неумолимо сомнамбулически вели к заминированным интригой участкам футбольного поля.

Медлительность на поле прощалась ему в большинстве случаев из-за доверия к непрерывности его игрового мышления.

В жизни, однако, медлительность его речи, нежелание формулировать или нежелание вслушаться в вопрос, ответ до обидного общий или же непрестижно легкомысленный расхолаживали, как правило, собеседника-журналиста, спешившего отделить Стрельцова в жизни от Стрельцова в игре. Это, в конце концов, и стало расхожим мнением о нем.

Мало кто из нас захотел поверить, что в жизни вне футбола он способен к столь же неожиданным, отмеченным природным — то есть самым естественным — артистизмом озарениям, какие знакомы тем, кто видел Стрельцова в игре. Возможно, лишь в обычной жизни паузы между такими озарениями дольше. Но обычная жизнь и регламентирована произвольнее, чем матчи.

Словом, мы напрасно спешили доформулировать за Стрельцова, зря приписывали ему умные, как нам казалось, мысли, которые вроде бы соответствовали стилю его игры.

«Неотредактированный» Стрельцов разрешает, пожалуй, домысел, никак не идущий в разрез с тем, что знают о нем люди, близко с ним общавшиеся, люди, с которыми он откровенен. Впрочем, Стрельцов бывал и по-прежнему бывает откровенен в разговорах и с малознакомыми ему людьми. Он неоднократно обжигался на этом. Но менять привычки не в его характере.

Словом, интервью с ним при всей вышеупомянутой откровенности Эдуарда в большинстве случаев очень уж «не его», поэтому я без особого интереса взял у корреспондента ТАСС Владимира Дворцова почему-то сохраненную им вырезку из ашхабадской молодежной газеты, где напечатана была беседа журналиста Ю. Еронина со Стрельцовым, игроком сборной команды ветеранов Москвы.

Дежурные вопросы, дежурные (вернее, добросовестные, но слишком уж обстоятельные для Стрельцова ответы, слишком грамматически приглаженные, словно играть он вышел не в бутсах, а, скажем, в галошах и с зонтом) ответы… Я представил себе журналиста, несомненно, знающего футбол и любящего Стрельцова, выделившего Стрельцова из прочих знаменитостей, но все же прибегнувшего к авторитету Стрельцова, чтобы высказать на газетной полосе побольше нужных, наболевших мыслей. И Стрельцова: приятно усталого после матча, улыбающегося навстречу волнам всеобщей доброжелательности, предвкушающего раскованность послематчевого общения, артистически взволнованного повышенным к себе вниманием, но и гасящего в себе эту взволнованность, не желая выделяться, задерживаться на первом плане, дабы не задеть, не обидеть товарищей, почему-либо недополучивших своих порций признания…

И вдруг ответ на вопрос о том, существуют ли в команде ветеранов проблемы: «Сложных проблем нет. Мы в свое время прошли через них».

То есть как?

Что он сказал, что в его словах?

Неслыханное легкомыслие или ирония?

Самое, наверное, смешное и опять же характерное, что одновременно и первое, и второе.

Стрельцов простодушно отмахнулся, как бы не вслушавшись в вопрос, не желая сейчас сосредоточиваться на нем, но горькая ирония тем не менее окрасила ответ.

Сказал это человек, находящийся во власти минутного настроения, когда действительно казалось, что нет никаких проблем, все для них, про них и за них, казалось бы, решено.

Но сказал-то, ответил на вопрос Эдуард Стрельцов, чей «обратный адрес» от услышанного нельзя отделить.

Поэтому ирония естественно, как почти все, что случается со Стрельцовым, — окрасила ответ.

Проблемы остаются.

О проблемах само присутствие в спортивной жизни Стрельцова и напоминает.

Поскольку сам он — проблема. В разные годы — разная.

…Матчи ветеранов сегодня вряд ли предмет для серьезной дискуссии. Слишком много еще нерешенного в действующей армии календарного футбола.

Правда, в разговорах о зрелищной стороне футбола обычно фигурируют имена тех, кто участвует теперь в матчах ветеранов. Но, с другой стороны, один из самых известных футбольных обозревателей высказался в том смысле, что как раз с эстетической точки зрения матчи с участием некогда знаменитых футболистов и не выдерживают никакой критики. Зрелище с участием утративших физическую форму спортсменов не слишком впечатляет и, наоборот, бестактно корректирует сохраненные памятью картины, ставит под сомнение свидетельства очевидцев, мемуары и данные различных справочников.

А вместе с тем, когда после игр зимних турниров на приз еженедельника «Неделя» выходят на то же искусственное покрытие ветераны, зрители не в претензии — ветеранам прощают и лишний вес, и осторожный бег. Артисты не умирают в состарившихся «звездах», тогда как в «звездах» нынешнего призыва артистическое, как правило, подчинено чисто спортивному. И это не так уж огорчает массовую аудиторию, стосковавшуюся по заметным победам отечественного футбола и мечтающую о самых высших спортивных достижениях.

Матчи ветеранов, однако, собирают публику и в Москве, где проводятся, в общем, нечасто, и в других городах, особенно в тех, конечно, где нет своих команд высшей лиги.

Интерес к ветеранам существует, нет никаких в том сомнений, но и не секрет, что жанр этих матчей все еще не определился, все еще не найден.

И нет у нас уверенности в том, что найден он будет в поисках, направленных извне, хотя, конечно же, немало упирается в организацию, администрацию, своего рода режиссуру и ту же рекламу.

В середине пятидесятых годов, когда проявился и сразу выдвинулся Стрельцов, интерес к выступлениям ветеранов казался большим, чем теперь. Это можно и логически, вероятно, объяснить — футбол был моложе, любителю футбола не так уж трудно было держать в памяти почти всех прославленных игроков и воспроизводить в своем сознании облик большинства из них.

Можно сослаться и на большую эмоциональную сгущенность восприятия всех послевоенных фаворитов, почти одновременно прекративших выступления.

Не потому ли удался, если можно так выразиться, матч пятьдесят шестого года, например, между ветеранами Москвы и Киева?

За москвичей выступали знаменитые игроки ЦДКА и «Динамо» — непримиримые соперники первых послевоенных сезонов. Линию атаки возглавляли Федотов и Бобров. Во втором тайме вместо форвардов ЦДКА Гринина и Николаева вышли динамовцы Трофимов и Бесков. В том же пятьдесят шестом году осенью футбольная сборная СССР, костяк которой составили московские спартаковцы, победила на Олимпийских играх, взяв реванш за поражение от югославов в Хельсинки той команды, за которую играли и Бобров, и Николаев, и Трофимов, и Бесков. Но верные болельщики армейского и динамовского клубов, глядя на игру ветеранов, думали, конечно, о том, что выйди их любимцы, чьи лучшие для спорта годы пришлись на войну, пораньше на международную арену сборной, составленной из таких вот мастеров, не было бы равных в мире.

Гол в той игре забил сорокалетний Григорий Федотов, безвременно умерший через год. Он забил этот гол в стиле самых лучших своих сезонов — пробил по летящему мячу с полуоборота точно в правый верхний угол ворот. Рядом был Бобров, игравший, как младший по возрасту, дольше, чем Федотов, но тоже из-за травм не настолько долго, насколько хотелось публике. После войны Федотов в связи с появлением Боброва несколько потеснился в фокусе известности — Бобров и забивал чаше, чем лучший бомбардир клуба. Но матч ветеранов стал как бы дополнительным временем для тех, кто не имел возможности увидеть Федотова до и сразу после войны.

Дополнительное время — не это ли жанр матчей ветеранов!

Но реально ли создать свойственное дополнительному времени тех же кубковых, например, матчей напряжение теперешним выступлением ветеранов? Возможно ли оно в матчах, где соревновательный тонус заведомо снижен?

Впрочем, снижен ли тонус, когда спортсмен соревнуется с временем? Знаменитый хоккеист Константин Локтев как-то сказал, что у большого спортсмена свои счеты со временем… Почему же нужно думать, что у ветеранов они давно и окончательно сведены?

Спорт интересен непридуманной, хотя и четко обозначенной, спонтанной драматургией.

Но в игре ветеранов, за что их и любят, выдумка все-таки преобладает. Выдумка выгодно отличает их действия. Однако не ограничивает ли она спортивную направленность их выступления? Они, выходит, только показывают хороший футбол, но за победу борются, скорее всего, с меньшим азартом, чем это бывает в календарных играх.

Где же тогда драма, которая и превращает игру в большой спорт?

Но кто сказал, что жизнь покинувшего большую арену спортсмена, жизнь, впадающая в дополнительное, как мы условились считать, время, не всегда и не для всех, правда, различимое и достойно реализованное, не несет в себе драматизма?

Не станем утверждать, что именно в неопределившемся до конца жанре матчей ветеранов драматизм этот уже преобразуется и выражается драматургически самостоятельно, что выступления знаменитых наших футболистов уже превратились в несущий должную психологическую нагрузку монтаж хроники разных времен и что обратная эмоциональная связь игрока со зрителем здесь и нашла наиболее оптимальное истолкование.

Что-то подобное иногда, вероятно, намечается. Однако возводить желаемое в ранг свершившегося не будем.

И все же, возвращаясь к участию в матчах ветеранов Эдуарда Стрельцова, нельзя не задуматься о теме судьбы, так или иначе возникающей в спортивном зрелище…

Первые игры его за ветеранов и не могли вызвать никакого интереса. Должно было время пройти.

Теперь и объяснение этому может превратиться в сюжет почти занимательный.

А тогда — при переходе Стрельцова в новое качество — игры его за ветеранов вряд ли могли кого-нибудь увлечь.

Имя Стрельцова годы и годы связывали с ожиданием чего-то необыкновенного.

Сначала от него ждали, потом самого Стрельцова, как выяснилось, ждали и затем снова ждали от него…

Участие Стрельцова превращало футбол в зрелище и тогда, когда игра уже перешла на новые рельсы, когда в жертву рациональному принесено было многое из того эффектного, «штучного», что и привлекало поначалу всех к футболу.

Стрельцов не мог раствориться как индивидуальность в рациональном, в «тотальном» футболе. Он ведь и был в высшей степени рационален, но рационален стихийно — в его случае допустимо такое сочетание. Стиль игры и жизни Стрельцова, собственно, и есть сочетание противоречий — сочетание несочетаемого. Странная естественность подобного сочетания — причина его радостей и бед. Не оправдание, но причина…

Естественная зрелищность его игры в экстремальных, как принято теперь говорить, обстоятельствах, то есть в матчах ветеранов по идее должна была потускнеть, обесцениться.

Казалось: померкла и покоряющая естественность Стрельцова. Он смотрелся морской рыбой в аквариуме.

Но чем дальше, тем явственнее ощущалась тема судьбы, чем дальше отходил Стрельцов от действующею футбола, тем яснее становилось, что роль его в нем никем другим исполнена быть не может, что его. Стрельцова, исполнение останется каноническим. Он ведь не центрального нападающего в нашем футболе играл — он играл Стрельцова.

И в роли этой не существен возраст — всех занимает продолжение (он и сам по себе сюжет — Стрельцов). И дополнительное время для рассмотрения его судьбы очень кстати.

Михаил Гершкович с восьмидесятого года снова стал партнером Стрельцова — теперь в команде ветеранов.

Он рассказывает, что, куда бы ни прибывали ветераны, знаменитости разных времен нашего футбола, никого так не ждут, как Стрельцова. Гершкович сравнивал эту популярность — по самой сути ее характера, по форме ее проявления — разве что с популярностью артиста Высоцкого или хоккеиста Харламова.

Стрельцов небезразличен по-прежнему множеству людей самой необычностью своей судьбы — со всеми взлетами и падениями, «каких не знал в футболе, по словам Валентина Иванова, никто ни до, ни после него».

Совсем не удивлюсь, если кому-нибудь — и не кому- то одному, а многим из очень расположенных к нему людей — показалось несколько странным решение Стрельцова стать с января восемьдесят второго года слушателем Высшей школы тренеров.

Хотя что же здесь странного — все двенадцать лет после завершения своей карьеры игрока Стрельцов был на тренерской и педагогической работе — и в команде мастеров «Торпедо», и в группе подготовки, и в детской футбольной школе автозавода.

Тем не менее, уверенности в его тренерском будущем у большинства долго не возникало, сомнения сохранялись, вероятно, под влиянием того образа Стрельцова, что неизменно — из игры в игру — создавался непосредственно на футбольном поле.

Игра Стрельцова, особенно в последний период его выступлений, запомнилась особой тонкостью, особой совершенной мудростью решений. Но и рациональное в его действиях воспринималось как озарение, как прорыв в обстоятельства, где ничего уже не помешает широте импровизации.

О соотносимости его действий с тренерскими заданиями никто не хотел задумываться.

Все рассматривалось не иначе, как в масштабах самобытности Стрельцова.

…Мы всегда хотим, чтобы жизнь наших любимцев в спорте продолжалась как можно дольше и счастливее. И чтобы после прекращения выступлений оставались они на виду.

И сколько бы ни твердили, что вовсе не обязательно им учить и тренировать, все равно почти всегда сохраняется надежда, что знаменитый спортсмен у нас на глазах превратится в знаменитого тренера.

Стрельцова тем не менее в роли тренера не сразу и вообразишь — не представишь его строгим, нервно затянувшимся сигаретой, жестикулирующим или закаменевшим в неприступной сосредоточенности.

Но, повторяю, все наши представления о нем возникли под влиянием личности Стрельцова на поле, где все, казалось, просто ему и легко.

Какие-то, однако, уроки и Стрельцову задавались.

Нельзя же забывать и тех, под чьим руководством он тренировался в клубе и в сборной, — среди этих наставников были в основном люди, не склонные выпускать из своих рук, что называется, бразды правления…

Лет, наверное, тридцать с того дня прошло, а я хорошо все помню. Смешно даже: ведь многие важные моменты моей жизни забыл в подробностях — переживания помню, а из-за чего конкретно переживал, и забыл уже. Этот же день очень четко помню. Помню, о чем тогда думал…

Первый футболист, которого я впервые увидел не с трибуны на поле, а в жизни, близко, пришел в тот день к нам на «Фрезер» и показывал различные технические приемы, какие приемы, тоже, кстати, до сих пор помню, хотя при моей манере игры они не очень и пригодились.

Футболист был из знаменитого клуба — из того послевоенного ЦДКА, где кумиры мои играли — Григорий Иванович и Всеволод Михайлович. Он был помоложе, чем они (мы с ним еще в «Торпедо» успели сыграть), но выступал с Федотовым и Бобровым в основном составе. И я смотрел на него во все глаза и с таким вниманием слушал, какого в себе и не подозревал. Школьные мои учителя ахнули бы, увидев, как я. оказывается, умею слушать…

Вячеслав Соловьев — это он к нам приходил тогда — стал потом тренером, тренировал и ЦСКА, и киевское, и московское «Динамо». Меня, однако, судьба с ним как с тренером никогда не сводила.

Все же, вспомнив про тренеров, я не мог с него не начать.

Я сказал, что не убежден — пригодится ли мне в дальнейшем тот один-единственный урок, который нам преподал Вячеслав Соловьев. Но готов поручиться — я слушал его, как футболист футболиста. Понимаете? Футболистом, да притом настоящим, из ЦДКА, был, конечно, он. Я был мальчишкой, ничего из себя не представлявшим. Но я тогда вдруг ощутил, что слушаю его, как футболист, — ничего для меня в тот момент, не существовало вокруг, кроме Соловьева, который говорил как бы специально для меня. Михаил Иосифович Якушин как-то сказал: я всегда отношусь к игрокам, как к своим коллегам. Соловьев ничего подобного тогда не говорил. Он нас не знал, не знал наших возможностей, не знал, кто из нас способный, а кто не очень. Он вообще не так уж и много говорил — он показывал нам технику исполнения. Но я вот чувствовал — не сейчас же я это придумал — какое-то непривычное, новое совсем для меня ощущение: мы с далеким от меня мастером все-таки коллеги, как сказал бы Михаил Иосифович.

В том возрасте, в каком я тогда был, каждый день приходилось слушать внушения, советы, замечания старших. Наверняка многое пролетало мимо моих ушей. Какие-то важные, полезные вещи я и не старался усвоить, занятый своими постоянными мыслями о футболе.

Все, что касалось футбола, становилось мне сразу интереснее всего на свете.

Вячеслав Соловьев пришел к нам оттуда, куда мечтал я попасть, как же мог я пропустить хоть одно его слово?

…Большинство из пацанов, с которыми я занимался в футбольной школе «Торпедо», перед тем как самому пойти снова учиться, родились в тот год, когда я заканчивал играть. Для них время, когда я играл в футбол, — далекая история Мне поэтому чего-то надо было придумывать, чтобы слушали они меня с таким же вниманием, с каким смотрел я на Соловьева.

Иногда я сердился, виду не показывал, но сердился: почему я им должен чего-то? Футбол сам по себе настолько интересен, что, если любишь его, хочешь научиться играть, то в первую очередь сам должен находить интерес в общении с человеком, который может тебя научить.

Я-то разве ждал от своих первых тренеров чего-то особенного? Мяч бросили на поле — и спасибо! Где мы тогда еще могли увидеть настоящий мяч, кто бы нам разрешил по нему ударить, не занимайся мы официально на «Фрезере»? Мы сами росли, ничего ни от кого не ждали — и было нам очень хорошо.

Зайцев, директор стадиона «Фрезер», занимался с нами, пока не было специального детскою тренера. Он мне новые бутсы выдал — могу я это забыть? Зайцев меня и в центральные нападающие поставил — угадал, выходит, мое предназначение. Потом у нас появился старший тренер Левин.

Хорошие были люди — ничего не скажешь.

Но вот смотрел я как-то по телевизору передачу про учительницу моего сына Игоря — ее вместе с учениками и показывали, я этих ребят всех знаю — и подумал: вот у нас ведь тоже школа, а ведь и представить трудно таких тренеров, педагогов, общение с которыми могло бы быть, кроме как на тренировке, запомнилось бы, пригодилось потом? Сам я, куда далеко ходить, всегда ли нахожу с пацанами общий язык, когда мы мяча не касаемся? Я ведь про себя не раз думал — понял, как работать с детьми, знаю, что им показать, чему научить надо в первую очередь. Но это ведь, наверное, не все?

Для меня еще всегда самым трудным бывало: не принять при наборе того, кто, вижу, хочет играть, а данных немного. Потом ведь отчислять придется… Но как же я могу лишить человека футбола?

Но дальше что же получается… К тому, кто проявил способности, вошел в основной состав команды мальчиков своего года рождения, я отношусь невольно, как учит Михаил Иосифович, как к коллегам, уважаю их самолюбие и, хотя внешне я с ними строг, спортсмен сразу чувствует слабину в отношении к себе тренера, и никто из них меня, конечно, уже не боится. А бояться настоящего тренера настоящему игроку, однако, надо — для пользы дела надо. Только как бы это лучше сказать? Не наказаний бояться, а из уважения. И не к заслугам прошлым иметь уважение, не к должности: он, мол, тренер, и значит, главнее. А к тем требованиям, которыми педагог не может поступиться, — требованиям, предъявленным большим футболом.

Насчет же жалости к тем, кто способностей сразу не проявляет или вообще не способен, не имеет к нашему делу данных, то здесь я тоже себя корю. Раз жалеешь, сочувствуешь — помоги тогда. А как я могу помочь, когда в группу до полсотни человек набирается?

И, выходит, хотя все я понимаю и люблю очень занятия с пацанами, не так уж я далеко от своих первых тренеров ушел.

Но моим-то ведь первым тренерам было проще — мои же пацаны не будут так радоваться бутсам и мячу, как я когда-то радовался. Нам лишняя минута с настоящим мячом могла заменить любое общение с тренером. Тем более никакого общения и не было, не принято это было тогда. Тренерам не до нас чаще всего оказывалось — организационных трудностей хватало, да и свои различные дела, как я сейчас понимаю, отнимали много времени. Но любовь к футболу всех нас выручала, футбол все списывал. Играешь — и тренер к тебе со всем расположением. В душу не лезет. Лезть, конечно, не надо, но заглянуть хоть изредка наверняка стоит. Но это я уже сейчас так рассуждаю, в собственной работе, в собственных, если хотите, педагогических ошибках разбираюсь как слушатель Высшей школы тренеров. А тогда я был всем доволен, счастлив таким «взрослым» отношением к себе тренеров.

У меня, впрочем, никогда — ни в детстве, ни потом и почти до последних дней моих в качестве действующего игрока — конфликтов с тренерами, по существу, не происходило. Я никогда почти ни на кого не был в претензии.

Здесь же я только задумываюсь о влиянии детского тренера на весь футбол — сегодняшний и завтрашний — и лишний раз убеждаюсь, что пока авторитет этого тренера мы не подымем на самую большую высоту, нечего ждать успехов, на которые мы давно бы могли рассчитывать.

Из тренеров, работавших с юношами в «Торпедо», мне особенно запомнился Котов Николай Георгиевич — бывший игрок команды мастеров.

Это был не просто хороший, но и веселый человек. В занятиях с нами он никогда не терял чувства юмора, шутил и в тех случаях, когда тренеры обычно раздражаются, выходят из себя. А Котов умел направить на верный путь именно через юмор Когда все смеются, но никому не обидно. Между тем замечание тренера запоминается надолго.

Но в юношеской команде «Торпедо» я недолго пробыл.

Как я уже рассказывал, Маслов и его помощник Чуркин взяли меня вместе с другими молодыми игроками осенью пятьдесят третьего на юг — на сборы.

В середине пятидесятых годов у нас в «Торпедо» тренеры менялись очень часто. Сейчас и не знаю, кого посчитать своим взрослым тренером — Маслова или Морозова?

За основной состав я стал играть при Морозове, но, думаю, что именно «дед» подсказал Петровичу обратить на меня внимание.

Частые перемены тренеров команде, конечно же, во вред. Но во всем, если захотите, можно и хорошую сторону разглядеть.

Из-за всех этих смен-перемен я за короткий срок узнал таких тренеров, как Маслов, Морозов, Бесков. И уж на всю оставшуюся мне в футболе жизнь усвоил: нельзя судить о тренере по одним результатам в турнирной таблице — какое место команда заняла, таков и тренер… В пятьдесят третьем году я не играл еще за мастеров, но был близок уже к команде, жил ее жизнью. В свои шестнадцать лет я многого, конечно, не понимал, но то, что Маслов — большой тренер, настоящий человек, мне было ясно. И замена его Морозовым в сентябре, когда сезон шел к концу, мне казалась несправедливой.

При Морозове дела пошли получше. Появилась возможность занять третье место, получить бронзовые медали. Для этого надо было у московского «Динамо» выиграть. И выиграли — 1:0. Конечно, заслуга Петровича, что сумел настроить на такую важную игру. Но команда, которую можно было настроить, существовала до Морозова — и сделал ее за полтора года работы Маслов. А про это забыли. Как и не делал он ничего.

Теперь, что же, Морозова упрекать, что пришел на готовое?

Так ведь нет — не в чем Петровича упрекнуть.

Он не чужие лавры пожинать пришел, он пришел работать. У него свой взгляд на «Торпедо» был — он же играл в «Торпедо» до сорок девятого года.

Моя жизнь в большом футболе начиналась при нем. Да и жизнь Кузьмы тоже. Маслов, правда, поверил в Иванова сразу, а Морозов игры три продержал его в дубле. Но Маслов был поопытнее, поувереннее в себе, а Морозову еще приходилось себя перепроверять.

Морозов тем не менее упорствовать не стал — очень быстро разобрался, какой перед ним игрок. И вернул Иванова в состав.

А уж потом, когда мы стали с Кузьмой партнерами, во всем нас поддерживал, помогал найти игру.

Мы, как я считаю, были все-таки способными — ловили на лету. Но и тренерское доверие, смелое к нам доверие нас подстегивало.

Мы играли выдвинутых вперед форвардов, когда еще и разговоров никаких не было про Диди и Вава.

В пятьдесят четвертом году мы заняли, тем не менее, только девятое место, но освободили Петровича от должности старшего тренера в следующем сезоне, когда мы как раз почувствовали свои силы, чтобы исправить положение. Мы и заняли тогда четвертое место.

Следующий сезон мы начинали под руководством Бескова, но заканчивали снова с «дедом». Мы были в пятерке, а на будущий год впервые в истории клуба «Торпедо» оказались вторыми призерами — и Маслов на несколько лет задержался в «Торпедо», дожил до лучших, до чемпионских времен, которых я не застал.

Вспоминая своих первых тренеров в команде мастеров, я прежде всего скажу, что люди они были простые. В самом хорошем смысле слова. То есть я хочу сказать, что они были в отношениях с нами совершенно откровенны. Они старались быть для нас вполне понятными в своих требованиях, искали таких контактов, чтобы мы им могли доверять. Между собой тренеры, может быть, и ссорились — не знаю, но нас это не касалось. К нам, к тем, кто подходил к делу серьезно, относились всегда доброжелательно. Тренеры делали все, чтобы мы играли в хороший футбол.

Покорности от нас никто из тренеров не требовал, бессловесных игроков никто не спешил предпочесть людям ершистым, прямым.

Маслов умел настоять на своем, умел быть даже беспощадным, не то что строгим.

Но «дед» никогда не был строгим ради строгости. Добивался своего, намеченного, но не давил, не вставал в позу там, где этого не требовали обстоятельства.

Как-то, помню, собрались мы у Славы Метревели — он еще в общежитии жил. До начала сезона было далеко, но тренировки уже начались. Мы, однако, еще вели себя, как на каникулах. По молодости лет считали, что некоторое нарушение режима нашей форме не повредит — все наверстаем, к началу сезона будем в полном порядке. В общем, веселимся — музыка, сухое вино, танцы.

Неожиданно открывается дверь, и входит Маслов с начальником команды Ястребовым. Ястребов поморщился, увидев всю эту картину, а «дед» и бровью не повел — сел за стол, как ни в чем не бывало, заговорил на темы, далекие от завтрашней тренировки и вообще от футбола.

Но мы его поняли и, когда на другой день собрались на тренировку, уже знали: вину придется искупить. Отработали в тот день за милую душу.

«Дед» тоже жил на Автозаводской. Мы с Ворониным к нему домой приходили, когда он уже киевское «Динамо» тренировал.

Виктор Александрович Маслов, я думаю, потому никогда никакой короткости в отношениях с нами не боялся и держался неизменно по-товарищески, что знал наше к нему уважение. Знал он, конечно, и цену себе. А потом ему и по-человечески интересно было присмотреться поближе к людям более молодого поколения. «Дед» был человек естественный — во всем, что он делал, в том, какие принимал решения. Никогда, ни при каких обстоятельствах себя не терял. Немного таких людей, как Маслов, среди тренеров.

Вообще-то настоящих тренеров с большой буквы, раз, два и обчелся. Я потому и рад, что именно с настоящими и такими вот разными по характеру людьми судьба меня.

Морозов — человек совсем другого типа, чем Маслов. Петрович тоже знал себе цену. Но ему дистанция между ним и нами была все-таки нужна. Даже и представить нельзя с ним таких коротких отношений, как с «дедом». Единственный, помню, раз, когда мы из Тбилиси на поезде ехали, после того как серебряные медали завоевали (уже при Маслове), к нам с Кузьмой подошел Морозов (он уже в «Локомотиве» был), поздравил нас и очень душевно с нами поговорил, не отдаляясь, как обычно.

Человек Николай Петрович был очень принципиальный, никогда в своих решениях на начальство не оглядывался. Никогда не жаловался начальству на нас при неудачах, всю вину на себя принимал.

К везучим тренерам Морозова не отнесешь. И с «дедом», который столько раз приводил команды к «золоту», Петровичу авторитетом не сравняться было.

Морозову и повезло, по-моему, один-единственный раз, когда сменил он Маслова в пятьдесят третьем году перед «бронзой».

Но в работе со сборной терпение его и спокойствие вознаградились. Как-никак четвертое место в шестьдесят шестом году — пока наивысшее наше достижение на чемпионатах мира.

Маслова и Морозова я на поле не видел. Слышал, что играли они неплохо в свое время, но легенд про их выступления вроде бы не сложено.

Другое дело — Константин Иванович Бесков. Про его игру до сих пор вспоминают. Но что мне чужие воспоминания. Я его отлично помню — видел неоднократно. Не скажу, что он был мой самый любимый игрок, — кто были любимые, я уже здесь говорил. Возможно, равнодушие мое к динамовской игре сказывалось. Однако нельзя не признать — Бесков был из лучших. Это, конечно, игрок классный.

В пятьдесят четвертом году, когда моя жизнь в футболе только начиналась, Бесков уже заканчивал играть — чаще выступал за дубль.

А спустя сезон он пришел к нам в «Торпедо» как старший тренер.

Теперь-то я понимаю, что был он молод для такой задачи. И задним числом просто восхищаюсь им — старшим тренером в тридцать шесть лет. Да еще в команде, где большинство основных игроков немногим его моложе.

Молодой тренер и ставку собирался сделать на молодежь — решительно омолодить состав. Но люди, им выдвинутые, заиграли в полную силу только в следующем сезоне, когда Бесков покинул «Торпедо». Одним из любимцев его, кстати, был Валерий Воронин — Константин Иванович взял его в команду шестнадцатилетним. В одной из статей своих в «Футболе-хоккее» Валера пишет, что ходил тогда с коком — под Стрельцова. С коком я его что-то не припомню, а вот с таким же ровным пробором, как у Константина Ивановича, очень хорошо помню. Ну, пробор, допустим, — ерунда. Но что-то общее у них есть в складе характера. Не случайно, всегда их тянуло к миру искусства, к артистам. Оба они в этом мире свободно себя чувствуют.

Несмотря на то, что мы с Кузьмой тоже были молодые, Константин Иванович в нас вдруг увидел препятствие для осуществления своих замыслов.

Сейчас, при всех заслугах, положении, влиянии, и то иногда Бесков со своей категоричностью требований не всегда встречает понимание и поддержку. А уж тогда, ничем еще себя не проявив на тренерском поприще, на что мог рассчитывать он, предложив нашему руководству отчислить Иванова и Стрельцова? Без нас он брался сделать из тогдашнего «Торпедо» команду, отвечающую требованиям времени. Его, однако, не только не послушали, но и засомневались сразу во всех его начинаниях — на заводе к нам тогда относились так, что лучше и не придумаешь, верили в наше большое будущее. Мы, между прочим, и стали в том сезоне олимпийскими чемпионами, заслуженными мастерами спорта, а зимой и орденоносцами.

Но я этот случай с нами и Бесковым вспоминаю сейчас без всякой обиды. Я восхищаюсь тогдашней решительностью Константина Ивановича: ну, кто бы еще из тренеров пошел тогда на такое? Как все-таки верил Бесков в свои тренерские способности, в свою силу воли.

Тем более, что никаких конфликтов у Бескова с нами не было, дом его всегда был открыт для нас. Всегда нам у него в гостях было интересно — люди незаурядные, разговоры неожиданные для нас. Но самым интересным человеком в этом доме мне казался Константин Иванович.

Я о нем много думал и тогда, и потом, и сейчас нередко задумываюсь, узнав о тех или иных шагах, предпринятых им и в клубе («Спартак» мне меньше нравится, чем в детстве, но отношусь я к «Спартаку» все равно с симпатией), и в сборной.

По-человечески Бесков мне не так понятен и близок, как были понятны и близки Маслов и Морозов.

Бесков, на мой, сразу оговорюсь, взгляд, слишком уж жестким бывает с людьми, не подчинившимися его тренерской воле, не дай бог самому что ни на есть сильному игроку в команде Бескова вступить со старшим тренером в конфликт. Не раз я замечал, что при конфликте Бескова с тем или иным ведущим игроком большинство поначалу держит сторону игрока. Но почти всегда окончательная правота оказывается на стороне Бескова. Причем со своей человеческой точки зрения игрок вроде бы прав, но как футболист он в результате обязательно проигрывал, обострив отношения с Бесковым.

Бесков — тренер не только высокопрофессиональный, но и везучий. Везучий — при всех превратностях судьбы, которые пришлось ему испытать.

Якушин тренировал Бескова в том самом знаменитом «Динамо», на игру которого я смотрел, выстояв длинную-предлинную очередь.

И вот так все повернулось, что сначала моим тренером был Бесков, а десять лет спустя — Якушин.

При Бескове в «Торпедо» я еще был очень молодой, не знал никаких сомнений, никаких трудностей в футболе не испытал по-настоящему. И толком не понимал, зачем нужен тренер?

С Якушиным я встретился уже в шестьдесят седьмом году, когда снова меня взяли в сборную. Мне было тридцать лет, и кое в чем я уже разбирался.

И вот не знаю, можно ли Михаила Иосифовича с кем-нибудь из других, даже выдающихся тренеров сравнивать? Он ведь ни на кого не похож.

Все мысли Якушина — неожиданные. И тебя к их пониманию он подводит неожиданно — ты и оглянуться не успел, а уже разделяешь позицию тренера, думаешь, что сам собой на нее вышел.

Якушин никогда не казался таким жестким, как Бесков. Но что-то я не припомню случаев, когда бы нужные ему для решения задачи игроки выходили бы из-под его влияния, его контроля.

Дистанции между собой и футболистами он, казалось бы, никогда не соблюдал, никогда о субординации не заботился, все всегда по-простецки, по-домашнему, по-хорошему, с юмором, разговор с ним всегда легко завязывался, никаких казенных слов, дежурных фраз, все по душе, все по делу… Но в любом разговоре ощущаешь, что перед тобой человек очень большой. И шутки шутить с ним не приходится.

Пусть он с тобой вроде бы о пустяках говорит — запомни, что он говорил, и потом наедине с самим собой еще раз все им сказанное тебе «прокрути». Михаил Иосифович зря не скажет…

Коллега, футболист, в нем, однако, всегда чувствовался — он в такие тонкости вникал, так умел понять твое состояние накануне игры…

Гавриил Дмитриевич Качалин (он впервые взял меня в сборную в пятьдесят пятом году) — человек в нашем деле очень искушенный и не случайно работал со сборной больше других тренеров. И успехов при нем сборная добивалась немалых — Олимпиаду выиграли, Кубок Европы. Но вот на установках его на игру, случалось, что заскучаешь, чуть ли не заснешь — все уже тебе ясно, однако тренер считает нужным дополнительно тот или иной момент подчеркнуть. А когда понял основное, тебе уже никаких больше слов не нужно, никакие слова ничего тебе уже не прибавят.

У Якушина же на установке из тренерских соображений ни на секунду не выключишься — он не позволит, он все и всех видит, как хороший игрок на поле. Сразу замечает, что слушаешь его вполуха. И тут же вопрос тебе; как бы ты сыграл в такой ситуации?

Сейчас в командах видеомагнитофоны. Можно спокойно, внимательно посмотреть запись и в подробностях всю игру разобрать. А в наше время восстановить игру можно было только на словах и фишках, примагниченных к макету.

Но разборы у наших тренеров — кого ни возьми: Маслова, Морозова, Бескова, Качалина, Якушина — были на редкость интересными. Память у наших тогдашних наставников была колоссальная — они держали в уме всю игру, не пропуская ни одной существенной подробности.

Фишки на макете, сопровождаемые их комментариями, живыми игроками выглядели. Двинул тренер фишку — и словно тебя в спину толкнул. Иногда себя просто физически чувствуешь в тренерских пальцах…

Я уже вспоминал здесь о том, что старшие тренеры у нас часто менялись в пятидесятые годы. Но вторым тренером и при Маслове, и при Морозове, и при Бескове оставался все тот же Владимир Иванович Горохов (в шестидесятые годы он работал с Марьенко, с Морозовым и, наконец, с Валентином Ивановым). Был момент, когда в пятьдесят пятом году, после того как ушел Морозов, Горохов оставался за старшего, и мы закончили сезон четвертыми, но близки были к «бронзе», не сумели вот только у тогдашних чемпионов, у московских динамовцев, выиграть.

Но на следующий сезон старшим тренером к нам пришел Бесков, а Горохов по-прежнему оставался вторым.

Второй тренер — это другая профессия, в общем. И совсем необязательно второму становиться старшим. Вторые тренеры обычно и не выходят в старшие. Старшие тренеры и подбирают себе в помощники людей, на их место не претендующих, готовых к незаметному труду. Человеку, стремящемуся к самостоятельности и власти, лучше уж возглавить команду поскромнее, чем идти в знаменитый клуб на вторые роли.

Словом, должность второго тренера — ответственна, сложна, но в смысле почестей неблагодарна.

Не подумайте, что я хочу как-то обидеть, принизить вторых тренеров. Я и сам работал в «Торпедо» вторым и, кто знает, вдруг опять появлюсь где-нибудь в этой роли.

Но договорим про Горохова — это неутомимый труженик. И внешне производит впечатление, хотя при солидности своей может вести себя и несолидно, по-мальчишески азартно. На игроков он всегда имеет влияние, как не прислушаться к замечаниям такого опытного в футболе человека, столько на своем веку повидавшего? В присутствии старших тренеров Владимир Иванович никогда не тушевался. Он всегда был человеком «их круга».

И все-таки круг этот был для него заколдован.

При всей своей несомненной значимости Владимир Иванович, на мой взгляд, не обладал той твердостью, что по-разному, но всегда проявлялась у Морозова, у Маслова, у Бескова.

Но мне его мягкость очень симпатична. Я Владимиру Ивановичу очень благодарен за отношение ко мне — всегда он со мною возился на тренировках (то мы с ним наперегонки бегали, я от штрафной площадки стартую, а он с центра поля, то он мячей штук восемь возьмет и бьет, а я должен успеть обработать каждый мяч и отдать ему точно в ноги). Но я хочу сейчас разобраться: почему же уникальный в общем человек, столько лет успешно проработавший в футболе, так и не попробовал возглавить команду, создать команду согласно своим собственным воззрениям, которые у Владимира Ивановича, несомненно, были? Неужели мягкий характер — обязательно препятствие в тренерской работе?

С Вячеславом Соловьевым мы вместе играли в «Торпедо» в пятьдесят четвертом году. А партнер его, полузащитник Алексей Водягин (против него я, кстати, тоже успел сыграть, когда после расформирования армейского клуба он выступал за московское «Динамо») пришел к нам в пятьдесят шестом году вместе с Бесковым в качестве начальника команды.

При Бескове, конечно, не слишком покомандуешь. Водягина можно было, скорее, рассматривать как второго тренера. Однако в сравнении с уверенным в своих полномочиях Владимиром Ивановичем бывший полузащитник ПДКА проигрывал.

Мне в пятьдесят пятом году было море по колено и, подобно большинству преуспевающих молодых игроков, я со вторыми тренерами особенно не церемонился. Даже с любимым мною Владимиром Ивановичем иногда разговаривал в недопустимом тоне — не со зла, конечно, просто в запальчивости или от усталости, такое со мной случалось.

Но за Водягина мне было обидно, хотя никто его у нас не обижал. Влияния его на события никак не ощущалось в команде. Как будто это и не был Водягин из прославленного ЦДКА.

Я тогда уже чувствовал какое-то внутреннее родство с такими вот людьми.

Все ведь они — и Демин, и Григорий Иванович, и даже Всеволод Михайлович — были людьми простыми, бесхитростными. Не могли они никого подавлять. К игрокам и Федотов, и Бобров, будучи тренерами, относились всегда по-человечески, но не все такое отношение понимают — многим нужна палка.

Они умели переживать. Они были фанатики футбола. Они для футбола были созданы. И как же обидно, что места, достойного их опыта и таланта, им не находилось.

Боброву, конечно, и в тренерском деле немало удалось, но в хоккее в основном — хоккей его всегда выручал. Да и люди нашлись, которые сумели в трудные минуты поддержать Всеволода Михайловича.

А Григория Ивановича от обид никто предохранить не смог — помню, как получил он в Тбилиси телеграмму, где сообщали, что он освобожден от должности второго тренера. Не забуду, какое лицо у него было тогда.

Сейчас уже ни Федотова, ни Демина, ни Боброва нет в живых. Я люблю их по-прежнему и чту их память…

Мне повезло с моими тренерами не только потому, что они сохранили во мне игрока такого, каким я хотел быть, доверяя собственной интуиции, никак мою индивидуальность не подавляли (даже Бесков ведь не предлагал мне никакой перестройки в уже найденной игре, считал, что уж лучше отчислить меня такого, какой я есть, чем заставлять меняться).

Вдруг подумал: но ведь Иванов, наверное, тоже так рассуждал — какой смысл Эдику перестраиваться в тридцать три года? Пусть уж лучше заканчивает…

Что же получается? Я говорил, что считал свой уход из футбола преждевременным, а теперь вдруг пробую встать на точку зрения Иванова — и вроде бы согласен со своей отставкой, которой (не скрываю) очень был огорчен…

Нет, я и сейчас, вспоминая ту последнюю свою осень в футболе, снова огорчаюсь, сержусь на тренера Иванова.

Только, может быть, не на тренера я сержусь, а на Кузьму — человека, с которым мы дружили, с которым нам так хорошо игралось вместе?

В нынешнем своем положении, тем более на страницах книги, а не в частном разговоре, я обязан просто как будущий тренер, как человек с достаточным спортивным и жизненным опытом еще раз прямо спросить себя: как бы ты поступил со Стрельцовым на месте Иванова?

Я обещал быть совершенно искренним, начиная книгу. И не буду кривить душой — скажу: нет, я бы от услуг Стрельцова не отказывался. И не из уважения к прошлым заслугам, а для пользы дела.

Однако с полной уверенностью такое я мог говорить, когда еще всерьез не примерялся к тренерской роли. Я почему и согласился после некоторых колебаний на главу, где выгляжу «униженным и оскорбленным» и вслух высказываю свои обиды, хотя и не до конца уверен, что большинство читателей встанет на мою сторону.

Теперь, задумываясь о том, что предстоит мне после окончания учебы в школе тренеров, я понимаю, что если не перешагну я через личные обиды, мне не в тренеры действующего футбола дорога, а в пенсионеры от футбола, которых сочувственно выслушивают, но всерьез не принимают.

Да, возможно, на месте Иванова я бы сохранял «до упора» в основном составе Стрельцова. Но где гарантия, что в роли тренера я бы рассмотрел, угадал и выдвинул Стрельцова, не будь он похож на меня?

Мы с Ивановым отлично знаем друг друга, но футбол не из одних нас состоит.

Может быть, главная ошибка тренера, вышедшего из классных игроков, что он каждого хочет видеть похожим на себя. И когда не видит, сразу сникает — не знает, что с другими делать.

Со мною, в бытность мою детским тренером, случалась хандра, когда я просто, подобно тренерам, мною осуждаемым, бросал мяч, а сам устранялся, погружался в свое плохое настроение.

В работе с детьми очень ненадолго, но может выручить сам по себе футбольный мяч. В команде же взрослых, как это на первый взгляд ни странно, мяч уже ни на мгновение не заменяет общения человека с человеком. Общение такое очень во многом зависит от тренера.

Про мяч, будучи зрелыми игроками, мы и так не забудем. Но в общении и друг с другом, и с тренером нередко заходим в тупик.

Люди моего поколения к спортивной (можно сказать теперь смело — футбольной) науке относятся, конечно, не с таким полным доверием, как те, что пришли нам на смену.

Правда, в футболе поколения обычно не такое уж значительное время разделяет. Но у нас ведь каждый сезон-год важен. Бывают же такие плотные, насыщенные сезоны, когда узнаешь и понимаешь больше, чем за несколько лет.

Тренеры, про которых я рассказывал здесь, конечно же, очень большими знаниями располагали. И что, по-моему, самое главное: знания их были отмечены особой индивидуальностью. Я не против научных терминов, иногда и сам могу ими козырнуть. Я против того, чтобы ими отгораживаться. Это получается, извините, по-детски. А оборачивается иногда жестокостью по отношению к людям… Я не преувеличиваю, честно. Не обидеть хочу — разобраться. Мне самому тренером быть предстоит, Как игрок-то я уже все испытал, все позади, не о себе же пекусь.

Наши старые тренеры иногда выглядели как дети, но в результате оказывались по-взрослому мудрыми. А сейчас, бывает, видишь: такая вроде серьезность, научный подход, словечка в простоте не скажут, но мудрости никакой и нет. В тонкости никто и не вник.

Иной специалист и не верит в научный подход к нашему делу, но скрывает. И, наоборот, на словах ратует за науку, и только. А по мне пусть лучше не верит, пусть на собственных ошибках и синяках убедится, что дело наше футбольное надо изучать. Пусть придет к самым простым истинам с опозданием, но сам.

Ничего не надо брать готовым, да и нельзя взять, как показывает практика. Правда, в том-то, наверное, и практика, что не готовое берется.

Мне труднее оценивать Иванова-тренера еще и потому, что при тех тренерах, о которых здесь говорил, команду с Торпедо» я знал изнутри.

Сейчас же я этого сказать не могу, хотя за командой слежу очень внимательно, все равно говорю про торпедовцев «наши» и действительно так считаю.

Мне многое не нравится в игре сегодняшнего «Торпедо», многое мне кажется безнадежно утраченным, но никого не обвиняю — хочу, как не раз уж в этой книге оговаривался, разобраться.

Странно, конечно, звучит, что и в своем отношении к «Торпедо» я хочу разобраться.

Но так уж получилось, что я тот и одновременно не тот, и «Торпедо» в свою очередь то и не то.

Решусь, однако, сказать, что я все-таки в большей, как мне кажется, степени тот, чем сегодняшнее «Торпедо». Но одному человеку, тем более не играющему за основной состав мастеров, легче не меняться, чем команде, где уже не раз состав менялся.

В «Торпедо», правда, постоянный, если с другими клубами сравнить, тренер — Иванов — уходил, но вернулся ведь, что еще труднее.

Иванов — лучший, на мой взгляд, из возможных тренеров для «Торпедо». Он — величина в футболе, величина, ничуть своего значения не потерявшая. Причем величина, ставшая величиной именно в «Торпедо», не где-нибудь. В «Торпедо» самых лучших торпедовских времен.

Не буду преувеличивать — Кузьма не стал таким тренером, каким был игроком. Можно сказать, конечно, еще не стал — у него еще все впереди. Но утверждать, что он обязательно станет таким тренером, тоже не буду. Станет — буду рад. Очень это, однако, не просто. Не знаю почему, но почти никто из классных игроков не стал такого же уровня тренером. Ну, кто стал? Якушин, Бесков. Все… Лобановский? Но Кузьма как игрок, по-моему, гораздо выше Лобановского. И ему, я думаю, труднее.

Труднее ему, конечно, не только поэтому. То время, когда он всех в команде хотел видеть такими, как он сам, давно прошло. Кузьма быстро понял, что так не бывает. Немногие так быстро это понимают. А он понял за несколько сезонов.

Труднее, чем Лобановскому, Кузьме прежде всего потому, что выбор игроков у него гораздо меньше, как и у всех, пожалуй, московских тренеров.

Я не про возможности приглашать в Москву игроков из других городов говорю — приглашают многих, очень многих. Кто же откажется?

Но где игроки, чуткие к стилю московских команд, готовые воспринять традиции знаменитых клубов? Многие ли хотят играть, например, именно в «Торпедо»?

А с другой стороны, почему им к нам тянуться? Что они, хорошие торпедовские игры часто видели за последние сезоны или уж очень хороших игроков застали?

Нарушилась у нас преемственность — и стиль разрушился. Пропала элегантная, как говорили все, торпедовская игра.

Ну, хорошо — а «Спартак»? Бесков — человек не спартаковский. И вообще тренер со своими установками, со своим упрямством.

И «Спартак» при Бескове не похож на прежний «Спартак». Все нынешние игроки в нем — другие, другого толка, чем были в «Спартаке» того поколения, с которым мы играли.

Но болельщики «Спартака», кажется, довольны. «Спартак» побеждает. Правда, в сборную Бесков что-то немного своих зовет. Тем не менее «Спартак» все последние годы среди лидеров. Чего про «Торпедо» не скажешь.

Успехи при Иванове у «Торпедо», однако, тоже были. И «бронза», и кубок, и первое место в семьдесят шестом году взяли, правда, в осеннем розыгрыше, который в один круг разыгрывали, что, простите меня, с настоящим чемпионатом не сравнишь.

Ни в коем случае не думаю, что Марьенко Виктор Семенович, при котором «Торпедо» одержало в шестьдесят пятом году победу гораздо весомее, был тренером более торпедовским, чем Кузьма. Но у него в распоряжении было несколько настоящих торпедовских игроков — и в первую очередь Валентин Иванов.

Так почему же я (да и не только я) говорю, что плохо, когда тренер, бывший большим игроком, хочет видеть в своих игроках себя — и никого другого?

Да потому, что в каждом поколении верность стилю, которого клуб придерживается, выражается по-разному. В духе, как говорится, времени.

Преемственность — не копия, а только понимание сути командной игры с помощью и под влиянием лучших из мастеров старшего поколения.

А вот когда тренер бережет классных игроков, его напрасно обвиняют в жалости к ним или в недоверии к новым. Все как раз для новых и делается. Кто сумел войти в настоящую игру с настоящими игроками, тот в такой игре и укрепится и сам наверняка кем-то станет. И ничего страшного, если станет со временем, испытав конкуренцию.

Страшно, если в основном составе человек закрепляется только потому, что у тренера никакого выбора нет.

И вот Иванову достаточно часто приходится быть в такой ситуации — довольствоваться далеко не лучшими исполнителями. И это, конечно, портит ему и настроение, и характер, и без того не самый легкий, как и у большинства у нас.

Не сомневаюсь, что вкус к настоящему футболу у Кузьмы по-прежнему безупречный — и ему нелегко мириться с игрой не на самом высоком уровне. Правда, я огорчился, когда после стажировки в Англии Кузьма поспешил перевести игру на новые, «жесткие», рельсы. Это, по-моему, не торпедовский путь.

Думаю, что и Кузьма в глубине души со мной согласен.

Но хорошо рассуждать, когда не ты отвечаешь за постановку всего дела, когда не с тебя спрашивают победы и очки, когда не с тебя «снимают голову» за поражения. Особенно ведь обидно, что и болельщики спокойнее относятся к потерянной командой игре, чем к потерянным очкам. А тренеру, конечно, страшновато оставаться без влиятельных союзников.

И все же, не испытав себя в большой тренерской работе, рискуя выглядеть наивным и поставить под сомнение свою предстоящую тренерскую деятельность, продолжаю думать, что правда за игрой.

В итоге все равно победят те, кто умеет играть, кто лучше играет — как бы ни менялся футбол, как бы времена ни менялись.

И когда на международной арене побеждают, наконец, тбилисские динамовцы, которых столько упрекали за слишком уж большую самобытность, я, конечно, особенно радуюсь.

Тбилисцев хвалили всегда за стиль, но упрекали обычно за слабую волю. Но они — новое поколение, новый тренер — проявили волю, прежде всего, в том, что оставались верны своему стилю. Ну и выросли в такси верности как спортсмены…

…Я чувствую — пора заканчивать книгу. Мне кажется, что время работы над ней выбрано было удачно. Мы начинали в дни, когда я ждал ответа, решения — примут ли меня в число слушателей Высшей школы тренеров. Сейчас, однако, занятия уже в самом разгаре — и для продолжения книги остается только воскресенье. К тому же из-за новых забот, новых впечатлений уже и не так расположен бываешь к воспоминаниям.

Как-никак воспоминания в не преклонные еще годы все равно не заменяют непосредственного участия в событиях.

Я заметил, что особенно охотно рассказываю о годах, когда играл заметную, как мне кажется, роль в большом футболе.

Может быть, и мыслей о жизни и о игре у меня тогда было поменьше, но так вот получается: говорил я о том, что к давним временам относится, с гораздо большей уверенностью, чем о своем сегодняшнем дне.

Это, в общем-то, досадно — я же старше стал, умнее, опытнее. А говорю о понятом, наконец, и пережитом вдруг с какой-то неуверенностью. Но можно меня, наверное, и оправдать.

Ведь авторитет, заставляющий, надеюсь, читающих со вниманием следить за моим рассказом, приобретен во времена достаточно давние, особенно по футбольным меркам, где любое влияние, любая известность в большинстве случаев ненадолго.

И я не могу быть уверенным в том, что мои сегодняшние соображения о сегодняшнем футболе покажутся большинству интересными и важными, раз я сейчас как бы в стороне от большого футбола.

Но сам-то я не ощущаю себя в стороне от главных в нем событий…

…Я выхожу играть за ветеранов — и снова убеждаюсь, что качество, за которое меня всегда хвалили, остается при мне по-прежнему — я вижу поле.

Я вижу его не в прошедшем времени.

На футбольном поле я никогда не чувствовал себя одиноким, хотя и не всегда бывал так понят партнерами, как мне этого хотелось, но игра продолжалась, и я продолжал надеяться.

Надеюсь, я и сейчас, что жизнь моя, связанная с футбольным полем, позволит мне увидеть и понять еще многое…

Стрельцов захотел закончить книгу несколько неожиданно, не включив в завершающую главу — а была ведь такая возможность — почти ничего из того, что так или иначе вошло в его беседы с корреспондентами по ходу последних футбольных сезонов, не вернулся здесь к тем мыслям, что присутствовали в его обозрении отдельных игр сезона, например, восемьдесят первого года.

Стрельцову не всегда удавалось высказать на словах свои всегда самостоятельные мысли о футболе, и он довольно спокойно относился обычно к тому, что отражены его соображения бывают в словах и фразах достаточно общих, не помеченных индивидуальностью.

Но в книге он настойчиво избегал общих мест и, конечно, не его вина, что перевод со «стрельцовского» оказывался достаточно приблизительным.

Утешением всем нам может, однако, послужить то, что истинно «стрельцовское» — не слова. Скорее уж — жест, движение.

Футбол Стрельцова — картина в картине всего нашего футбола.

Стиль игры Стрельцова вряд ли повторим, вряд ли воспроизводим в других измерениях, кроме сиюминутных измерений самой его игры. Думаю, что даже видеозапись, вырванная из контекста тех дней, в которые выходил на поле Стрельцов, без атмосферы ожидания тех дней, предвкушения их, не столь уж выразительной показалась бы нам сейчас.

Фотографии, сохранившие моменты его игры, интереснее всего в его собственной компоновке, окрашенные особой интонацией его личного комментария, — он редко обращался в наших беседах к старым фотографиям. Но запомнилось мне, как смотрел он на себя, схваченного изображением, — без видимой гордости, но с некоторым удивлением.

Влияние игры Стрельцова при всей невозможности копий, тем не менее, ощутимо и в нынешнем футболе. Не так заметно, как всем бы нам, наверное, хотелось, но кое-что сохранено от Стрельцова. Редко услышишь репортаж с матча, где бы пас пяткой не назвали «стрельцовским». И ведь не Стрельцовым лично удар пяткой изобретен, а вот запомнился больше всего в исполнении Стрельцова.

Не в каждом из наших разговоров, не в каждой из наших встреч в связи с подготовкой этой книги Стрельцов бывал одинаково словоохотлив — воспоминания далеко не всегда давались ему легко, иногда он и замыкался в себе. Ко и бывал же, однако, в своих рассказах почти столь же артистичен, как и на футбольном поле. Щедро, откровенно и безжалостно к себе порой делился тем, чего с трибун никак было не разглядеть, не разгадать.

Иногда он сам звонил — волновался за сроки сдачи рукописи. Иногда же казался равнодушным к судьбе книги, сильно сомневался — реально ли, возможно ли, удобно ли перед теми, с кем играл, рассказывать в ней все так, «как оно на самом деле было»?

Он подвластен бывал разным настроениям, но интуитивно определял: в каком настроении следует вести рассказ. Ему очень не хотелось той напраслины, что обычно возникает в разговорах, когда начинают ворошить прежние обиды, углубляются в историю собственных неприятностей…

Стрельцов иногда излишне, на мой взгляд, принижал, что ли, себя в разборе отдельных жизненных и футбольных ситуаций, излишне стопорил внимание на промахах своих и ошибках.

Излишне — потому что в характере его, пожалуй, преобладает вечная победительность. Не навязчивость, не настырность, но спокойная победительность. Отходчивость его и кажущееся легкомыслие, лишающие его солидности, требуемой в некоторых житейских обстоятельствах, — скорее всего, проистекают из его чувства собственного достоинства, в том, наверное, и выражающееся, что от многих принятых в нашем быту условностей Стрельцов легко отказывается, правда, нередко и во вред себе, своей общественной репутации…

…Окна квартиры Стрельцова выходят на Курский вокзал, на привокзальную площадь, где движение не прекращается, не замедляется ни днем ни ночью — во всем этом, однако, есть строгий сюжет расписания. Все должно произойти вовремя, хотя случаются и опоздания.

Вот такой естественной ремаркой — фоном, на котором и проходило большинство наших бесед, и заканчивается литературная запись книги, сочиненной и пережитой Эдуардом Стрельцовым.