Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Стрельцов Эдуард Анатольевич

Автозаводская улица

Может быть в романе, специально посвященном середине пятидесятых годов, Стрельцов закономерно возник бы как действующее лицо и рассматривался бы в определенном социальном аспекте. Но эта книга — свидетельство самого Стрельцова. Он рассказывает в ней только о том, что стало его собственным эмоциональным опытом и вовсе не претендует на обобщения — к чему автор вовсе не склонен, не привык.

Отношение зрителя-современника к тому или иному выдающемуся спортсмену — тоже, пожалуй, документ.

Правда, эмоциональная подкладка такого документа заставляет воспринимать его содержание с весьма существенными поправками-оговорками, вынуждает не брать в расчет видимые невооруженным взглядом преувеличения.

Однако нельзя отрицать, что и взгляд невольно вооружается опытом предшественников — и продолжению зрелища это вряд ли вредит.

Да, существует — и уж точно принимается в расчет — и кинохроника, и фотография, и подробные рецензии специалистов, и статистические выкладки.

Но документ славы — в первую очередь фантазия, воображение.

Большой игрок, как правило, воздействует на фантазию, на воображение, пробуждая в зрителе талантливость восприятия.

Фигура футболиста Стрельцова и не может быть с исчерпывающим сходством передана строгим пером специалиста и сугубого педанта.

В устном, фольклорном истолковании она всегда будет живее и, главное, очевиднее, реальнее для большинства. Не в этом ли природа популярности Стрельцова?

Один лишь факт — возвращения Стрельцова в футбол ждали.

В большом футболе и один-то пропущенный сезон нередко катастрофа. Два уж точно перечеркивают перспективу даже для очень заметного игрока. А про более долгое отсутствие — нечего и говорить.

Закономерным было бы ожидание нового Стрельцова, то есть игрока, который бы напомнил всем Стрельцова.

Но парадокс в том и заключался, что Стрельцова не просто вспоминали, как вспоминают великих мастеров из прошлого футбола, а ждали — вопреки всякой логике.

Тот давний случай, когда догоняли они с Ивановым международный экспресс, превращался, таким образом, в символ его жизни.

Он безнадежно опоздал, поезд ушел и мчался без Стрельцова — и вдруг он оказывался в составе, уже миновавшем многие важнейшие станции назначения и набирающем еще большую скорость.

Сколько событий и лиц привлекло к себе внимание за последние годы.

Большой спорт все настойчивее приучал своего зрителя к почтению перед результатом.

Впечатление, производимое прежде Стрельцовым, могло померкнуть перед результатом.

У всех, кто оставался и появлялся в футболе, кто действовал в кем в отсутствие самого популярного игрока конца пятидесятых годов, кто сражался в официальных матчах с лучшими мастерами мирового класса и сам приобрел громкое международное имя, были теперь опыт и заслуги несравнимо большие, чем у Стрельцова.

В спорте наступал момент, когда результат сам по себе мог впечатлять — стать портретом и одновременно автопортретом победителя.

В шестидесятом году Игорь Нетто в Париже принял как капитан сборной Кубок Европы. Решающий мяч в финальной игре, потребовавшей дополнительного времени, забил ровесник Стрельцова Виктор Понедельник, сменивший на месте центрального нападающего Никиту Симоняна. А сравнял в том матче счет и спас команду от поражения Слава Метревели, выдвинувшийся за эти годы не только в клубе, но и в сборной.

И конечно же и в «Торпедо», и в сборной ведущим игроком был Валентин Иванов — в полуфинальном матче Кубка Европы он забил красивейший мяч (шестьдесят метров преследовал его чехословацкий защитник, но помешать Кузьме пробить по воротам все же не мог).

В сезоне шестидесятого года Иванов с Метревели были не единственными игроками «Торпедо», вызывавшими общий восторг.

В том сезоне, выиграв под руководством Маслова и первенство страны и кубок, торпедовская команда не могла рассматриваться иначе, как первоклассный ансамбль. И победу ее расценивали, как победу стиля, зарождавшегося в лучшие годы лидерства Иванова и Стрельцова. Те, кого Стрельцов помнил подававшими надежды дублерами, стали кандидатами в сборную. Валентин Иванов оставался лидером, но нельзя уже было сказать, что он на голову выше остальных, как было когда-то. Лучшие из молодых уступали ему немного. Правда, в дальнейшем никто, кроме Воронина и Метревели не воспринимался в том ряду, в котором всю свою футбольную карьеру находился Иванов.

Репутация Иванова едва ли не из самых стойких в тот достаточно сложный для отечественного футбола период…

Особняком, конечно, стоит Яшин — во всем нашем футболе за все его времена.

Яшин велик еще и тем, что возвратился в славу из пепла разочарования, а для вратаря (и в самые-то удачные годы измученного отрицательными эмоциями после каждого пропущенного гола) это особенно трудно.

В матче века, когда на стадионе «Уэмбли» собрались, чтобы отметить столетие английского футбола, все звезды мирового футбола, кроме Пеле, Лев Яшин играл после неудачного для себя чемпионата в Чили. Ему уже исполнилось тридцать четыре года, но после неслыханного успеха в этом престижном матче он снова пошел в гору. В игре же Иванова видимых спадов не было.

Но ко времени возвращения Стрельцова в футбол самым, пожалуй, приметным игроком, едва ли не самой эффектной фигурой в европейском футболе был красавец с безупречным пробором Валерий Воронин — тот Воронин, который когда-то, по собственному признанию, кок себе делал точно такой же, какой носил тогда Эдик, хотел быть во всем на него похожим…

Был еще, конечно, в мировом футболе Пеле — он к тому времени достиг уже такого признания, что действующих игроков с ним и не хотели сравнивать, ставили его над всеми знаменитостями и общепризнанными мастерами. По отношению к выдающемуся бразильцу хорошим тоном считался откровенно восторженный, лишающий любого знатока солидности и роднящий специалиста с самым обыкновенным болельщиком.

Когда после чемпионата в Швеции заговорили о Пеле, без сравнения со Стрельцовым нельзя было обойтись — перед началом чемпионата ведь предполагалось, что Стрельцов станет главным его открытием, во всяком случае незамеченным» не останется.

Стрельцов начинал в большом футболе так же рано, как и Пеле. И к началу мирового первенства был опытнее, чем тот. Опыта бразильцу тогда не хватало — не случайно же на большинство специалистов, побывавших в Швеции, самое сильное впечатление в команде чемпионов мира произвел не Пеле, а Гарринча, который, кстати, чем-то напомнил нашим специалистам «звезду» послевоенного отечественного футбола, правого крайнего нападающего московских динамовцев Василия Трофимова.

Пеле же тогда прежде всего поразил своей молодостью. И ревнуя бразильского юношу к сразу пришедшей к нему мировой славе, наши любители футбола, огорчаясь, досадуя, вспоминали, конечно, Стрельцова, оказавшегося вне игры. Обида за него как-то незаметно перерастала в обиду на него. Но обида эта и подтверждала истинную величину Стрельцова в футболе.

Но дальше Пеле развивался слишком уж стремительно. В том поезде, от которого внезапно отстал Стрельцов, Пеле уже давно и по праву ехал в международном вагоне.

Нет, казалось в середине шестидесятых годов, случись даже чудо — вскочи Стрельцов на полном ходу в этот мчащийся футбольный экспресс, ему какое-то время все равно придется удерживаться на подножке, прежде чем войти (если вообще удастся войти) в плацкартный вагон.

Словом, от повторного сравнения торпедовского форварда с форвардом «Сантоса» на новом этапе, похоже, приходилось воздержаться.

Что же касается невозможности сравнения с королем футбола (как все чаще называли Пеле) вообще, то перед товарищеским матчем сборных СССР и Бразилии в Москве Валерий Воронин почти не сомневался: в обороне он сыграет против Пеле не хуже, чем когда-то Юрии Воинов против Пушкаша…

Эту главу не могу не начать с благодарности тем, кто способствовал скорейшему возвращению моему к нормальной жизни, возвращению в большой футбол.

Хочу сказать «спасибо» и директору автозавода Бородину Павлу Дмитриевичу, и парторгу завода Аркадию Ивановичу Вольскому, и покойным ныне партийным работникам, непосредственно с нашим заводом связанным, Горбунову и Косицыну.

И конечно, всему коллективу завода имени Лихачева. В первую очередь тем, с кем столкнулся я, когда пришел в шестьдесят третьем году в инструментальный цех.

Потом, когда уже начал учиться во втузе, перешел работать по специальности — я был на факультете двигателей — в ОТК. А сначала пришлось вспомнить то, чему научили меня еще на «Фрезере».

Работая на заводе, я и десятый класс закончил в вечерней школе.

В ОТК я тоже работал слесарем Профессиональных водительских нрав я тогда еще не получал и на испытаниях сидел рилом с водителем.

Мы брала машину с конвейера — помню хорошо, что испытывали грузовые модели: 130-ю и 157-ю, — разбирали их, рассматривали обнаруженные дефекты.

Полигона тогда не было. Мы обычно уезжали в командировки, где и проводили испытания: столько-то ездили по асфальту, столько то по булыжнику, столько-то по бездорожью…

Мне кажется, что я неплохо занимался во втузе. Сестра моей жены — она преподаватель математики — помогала мне, правда Но я чувствовал, что, повзрослев, учусь с большим интересом и все усваиваю гораздо лучше, чем когда-то в детстве. Это я за собой и в вечерней школе замечал.

Но знаю, никто не поверит мне, если я скажу, что успехи в работе и учебе утешали меня в те дни, когда пути в большой футбол были мне заказаны.

Футбол никогда и ничто не могло заменить мне. Я родился футболистом и умру им.

И не в том, я думаю, дело, что, кроме способностей к футболу, ничего у меня за душой не было. Просто ничего я не любил и не люблю так, как футбол.

Когда я начинал играть, встречались мне ребята, пожалуй, и поспособнее меня, но так и не проявившие себя потом и большой игре. И прежде всего потому, что футбол не был главным делом их жизни.?.

Разве же не хвалили за способности Гришкова и Кондратьева, с которыми мы вместе пришли в «Торпедо»?

Но только любили ли они футбол так, как я его любил?

Они очень скоро выбрали себе другой путь, серьезно взялись за учебу и не пробовали даже совмещать свои занятия в техникуме, в институте с футболом на уровне команды мастеров.

Я никогда потом с ними не встречался, но думаю, что Гришков с Кондратьевым не ошиблись в выборе, раз уж вариант такого выбора у них возник. Хотя и рассказывали мне уже много лет спустя, что один из наших торпедовских тренеров утверждал: «Кондратьев был поинтереснее Эдика». Ну был так был… Я же не мог не стать тем, кем стал.

Я работал, учился. Но каждый день меня в цехе спрашивали товарищи: «Когда будешь играть за мастеров?»

А я, признаюсь, только о том и думал.

Решение судьбы моей дальнейшей, конечно, не от меня одного зависело.

Но все, что зависело лично от меня, я, кажется, делал — не просто ждал.

Я готовил себя, примерялся к игре, которую видел с трибун.

Я опять был таким же внимательным зрителем, как в детстве.

Правда, игра, которую увидел в шестьдесят третьем году, не покоряла так, как в свое время на «Динамо»… Многое и многие меня разочаровывали. Я понимал, что моя команда «Торпедо» переживает в тот момент не лучшую свою пору. Что игровые связи нарушились после ухода в другие клубы тех игроков, что отличились в шестидесятом году.

Но мог ли я быть сторонним, беспристрастным критиком?

Я чувствовал, что главного для форварда не утратил, что игра у меня может и должна пойти. Что тоска моя по настоящей игре должна быть обязательно утолена…

Все это, однако, предстояло доказывать.

…За годы, проведенные в разлуке с игрой, я, пожалуй, окреп физически. В плечах раздался, руки стали сильнее, но чисто футбольных нагрузок я ведь долго не испытывал, и специальная подготовка моя, конечно, оставляла желать много лучшего. Как-то Николай Петрович Морозов дал мне возможность сыграть за дубль «Торпедо» против московского «Динамо» — и я себя неважно чувствовал, выносливости не хватало.

А выходить на поле с мастерами и играть даже средне я не имел в тот момент никакого права Интерес ко мне зрителей очень чувствовался: когда я первый раз играл за клубную команду «Торпедо» на Ширяевом поле, то публика чуть ограду стадиона не сломала.

Но когда от тебя очень уж многого ждут — тут и разочаровать в себе недолго, если по-настоящему еще не готов. Поэтому я и был особенно внимательным зрителем, не спешил никого осуждать, хотя, повторяю, что большого восторга тогдашний футбол во мне не вызывал.

Я, признаюсь, ожидал большего.

Про успехи своего клуба «Торпедо» в начале шестидесятых годов я был достаточно наслышан. И довольно отчетливо представлял себе рост молодых наших игроков, которых помнил талантливыми дублерами.

Маношин, Гусаров, Денисов, Воронин уже в пятьдесят восьмом году многое обещали — и я не удивился нисколько, что уже через сезон они проявили себя в лучшем виде.

Сейчас, как мне кажется, игроки основного состава видят своих дублеров главным образом, когда команда на выезде. А вот во времена, когда я начинал в большом футболе, двусторонняя игра основного и дублирующего составов почти всегда была боем.

Но один из бывших дублеров при новой встрече в шестьдесят третьем году меня все-таки удивил.

Валерий Воронин и прежде казался мне очень способным парнем и нравился мне больше, чем Маношин, которого все тогда хвалили за технику, видели в нем прямо-таки гения «квадрата». Талант Воронина, однако, не так уж бросался в глаза, как, скажем, одаренность Денисова, игрока действительно больших возможностей.

Но выдающимся игроком, так много решавшим в действиях «Торпедо» шестидесятых годов, стал именно Воронин.

Успехи Воронина сами за себя говорят — и зачем мне вроде бы агитировать за Валерия? Но я хотел сказать, что отношение Воронина к футболу — пример для всех, кто намерен чего-либо серьезного добиться в этой игре. Только так, по-моему, надо подходить к футболу, как он подходил в свои молодые годы.

Мне почему-то представляется, что ощущение настоящей игры, настоящих своих возможностей в ней начиналось у Воронина где-то в кончиках ногтей, а затем охватывало всего его…

Воронин много вращался в артистической среде. И это пошло ему на пользу. Мне кажется: оттого, что подолгу бывал за кулисами, например цирка, и видел, как работают артисты, Валера и усвоил привычку к неустанности труда ради достижения намеченного.

Мне как-то странно, непривычно было видеть со стороны Кузьму — постоянного своего партнера. Очень тонкий игрок, Иванов мог удачно взаимодействовать со всеми, с кем выходил на поле. Но, простите мне подобное пристрастие, напарников, дававших бы ему прибавление в игре, я не заметил…

В шестьдесят четвертом году наши играли гораздо лучше, чем в шестьдесят третьем. Но и в том во многом разочаровавшем меня варианте игры «Торпедо» сохранялся свой стиль. А это, по-моему, самое главное.

Я люблю — и, как мне кажется, всегда играл в него — очень простой футбол. Где все подчинено решению — верному, единственному ходу. Ходу, который и возникает в результате твоей предельной сосредоточенности на игре. Не просто старательности, а сосредоточенности.

Мячи я люблю забивать не в «девятку» со «звоном», а такие, когда вратарь за мячом на коленках ползет, но достать не может. Когда вратарь и дотянулся вроде до мяча на самой линии ворот, а мяч все равно вкатился. Когда форвард даже и не ударил вроде, а толкнул только мяч, а вратарь все равно ничего не смог сделать (вот так швед Хамрин даже Леве Яшину забивал).

Сильный удар эффектен, конечно, но мне дороже голы, родившиеся из неожиданной ситуации, — такие вот голы, по-моему, искусство.

…Не я первый благодарю судьбу за то, что она меня с нашим заводом связала.

Не я первый радуюсь, что здесь не чужой.

Мы, ветераны, уже отыгравшие, отдалившиеся от команды мастеров, разумеется, и ворчим, и ревнуем к тем, кто сегодня играет, на кого направлено главное внимание.

Мы не можем так сразу забыть, как, бывало, с нами все носились…

Правда, довольно скоро начинаешь привыкать к нынешней своей «обыкновенности» и даже ощущаешь известные преимущества своего нового положения В чем-то жизнь становится попроще, поспокойнее. Нет того болезненно ощутимого перепада в отношении к тебе, какой происходит, когда ты у всех на виду и вдруг не оправдал почему-либо надежд, на тебя возложенных.

Когда-то, давным-давно, когда так называемые теперь договорные ничьи еще не вошли в огорчающую всех нас моду, в конце очередного сезона мы играли на выезде с командой, которой очки в тот момент были нужнее, чем нам. И вот один из соперников, пользуясь старым со мной знакомством, сказал внешне полушутливо, но со слабой, как я понимаю, надеждой: «Ты бы, Эдик, заболел бы, захромал, что ли, нам бы сразу и полегче стало играть против вас…» Но я тогда на полном серьезе, в чем-то, пожалуй, и сочувствуя сложному положению выбывавшей из розыгрыша команды, ответил: «Меня же рабочие наши убьют, если узнают, что я не отыграл так, как мог…»

Вот в том, наверное, и большое наше везение, что мы не вообще представляем себе своего болельщика, а знаем его, можно сказать, в лицо, встречаясь с ним на улице, на которой большинство из нас живет, — на Автозаводской. (Сейчас я переехал в другой район, но почти все время, что играл за «Торпедо», на ней прожил.)

Мне кажется, что ко мне на заводе всегда очень хорошо относились — во все мои времена. И сейчас тоже пожаловаться не могу.

И себя и всегда наиболее естественно чувствовал именно в рабочей среде — в ней мне все всегда было привычно.

Я замечал, что футболистов, вообще спортсменов в пору, когда все у них идет особенно хорошо, тянет «вращаться» в кругу людей известных, чем-то примечательных. Ничего плохого в этом не вижу, если людям спорта интересен такой круг.

Но меня как-то никогда «на люди» не тянуло — хватало вполне того общения, что возникало само собой Человек я откровенный, нехитрый и никогда не старался скрыть, какой я есть на самом деле. Но это мне так представляется. Возможно, кому-нибудь и по-другому кажется.

Меня, например, никогда не тянуло в артистическую компанию. Артистов я уважаю. Но мало верю, что в жизни они могут оставаться такими же, какими видел я их в кино.

Фильмы я люблю про войну, люблю смотреть, как наши побеждают.

Допускаю, что на кино у меня слишком наивный взгляд, но в сорок пятом году, когда начинал я смотреть кинокартины, ничего другое, кроме кино, мне было недоступно. Ну, мог и разве тогда попасть в Большой театр?

Потом выбор зрелищ стал шире, но времени уже футбол не оставлял — летом играли, зимой травмы залечивали…

Ходил, конечно, в театр — вспомнилось сейчас почему-то, как ходили мы с Кузьмой в оперетту на «Поцелуй Чаниты».

Но кино оставалось привычнее, ближе. Мы же и на даче нашей торпедовской в Мячкове регулярно смотрели картины.

Сейчас по телевизору часто смотрю спектакли. Есть, с моей точки зрения, очень хорошие постановки, но как почувствую, что игра артистов неестественная, сразу бросаю смотреть, и вообще ухожу из комнаты, где телевизор.

Я знаком с артистами. С Анатолием Папановым, с Земляникиным — он, кстати, наш, с Автозаводской. Знаю, какие они настоящие болельщики футбола.

А конферансье Евгений Кравинский меня своим отношением к футболу прямо трогает, как и фотокорреспондент Валентин Рихтер, страстный поклонник «Торпедо». Иногда он звонит мне или заходит в гости и так из-за наших спортивных дел горячо переживает, что даже неудобно становится, что сам ко всему этому как-то поспокойнее теперь относишься.

Есть, однако, среди интересующихся футболом, претендующих на близость к футболистам и очень злые люди. На нашей же Автозаводской немало я таких людей видел. Вроде они рядом, все знают и во все вникают, а оборачивается их видимая близость к нам слухами, сплетнями…

Контакт со своим болельщиком, пока выступаешь, — проблема, если вдуматься.

В молодости, бывало, рука устает автографы давать, а самих болельщиков как и не видишь, не успеваешь вглядеться в лица, вслушаться в то, что тебе со всех сторон говорят. Всегда ведь спешишь, всегда тебя торопят — и себе почти не принадлежишь…

Да, реакция зрителей на трибунах, конечно, играет роль, они создают эффект своего или чужого поля и прочее, но спросите любого настоящего игрока — и он вам скажет, что через пять минут после начала игры сосредоточиваешься на игре целиком, выключаешься из всего, что прямого отношения к игре не имеет.

Когда окунаешься глубоко в большой футбол, многое из того, о чем тебя спрашивают при коротких встречах болельщики, кажется несерьезным, незначащим.

Смотреть футбол — тоже своего рода наука.

И можно ли понять до конца футбол со стороны?

Я вот вроде бы и поиграл в футбол достаточно и смотрю на него сегодня, как мне кажется, не посторонним взглядом, а нет-нет да и ловлю себя на совершенно неоправданном раздражении. Не так, дескать, мяч игрок отдал или принял. Я, можно подумать, не ошибался.

Смотреть футбол надо не отрывая глаз от поля, не отвлекаясь ни на мгновение. А всегда ли так настроены смотреть игру даже мы, люди, знающие его кухню?

Большинство же любит футбол, но не понимает, что значит на поле отбегать девяносто минут…

Сейчас, когда я давно не играю, встречаться непосредственно с болельщиками футбола, с торпедовскими болельщиками случается гораздо чаще, чем прежде. И вроде бы мне, уже не действующему игроку, должно быть лестно, что меня узнают, ко мне обращаются.

Но вопросы в основном не по адресу, не по существу. Например: кто будет в сборной? Или: как в следующем туре сыграет «Торпедо»?

Что я могу на такие вопросы ответить?

Однако, повторяю, интерес к нашим делам, конечно же, не может не тронуть, когда чувствуешь в человеке настоящую увлеченность предметом. Как тут не вступить в подробный разговор…

Не забыть сказать и о болельщиках, имеющих возможность повлиять на судьбы игроков, на наши судьбы.

Их, пожалуй, и неудобно называть болельщиками — руководителей наших заводских, которых я уже благодарил в этой главе за участие в моей судьбе.

Иногда слышишь, как в разговорах о руководителях больших предприятий, болеющих за футбол, проскальзывает ирония: вот, мол, меценаты.

Кто знает меня, подтвердит, — я не из людей, слишком уж склонных к чинопочитанию. А уж в молодости, бывало, вел себя совсем как мальчишка, дерзко до глупости. Да и будучи старше, тоже показывал гонор, в большинстве случаев, конечно, во вред себе.

Словом, я не очень люблю, чтобы мною руководили.

Однако когда руководители любят футбол на самом деле, на самом деле любят нас, отдающих свою жизнь футболу, не обижаешься и на самые резкие замечания. Тем более, когда чувствуешь, что они продиктованы заботой о тебе.

Как-то в Фергане, я уже не помню почему, разругался с человеком, которого очень уважаю, — с нашим вторым тренером Гороховым.

Но хорошо помню, как сказал, узнав об этом конфликте, директор нашего завода: «Забирай свои вещи, Эдуард, и уходи!» А я ведь был в самой силе своей и славе. Ну, разве же не прав был директор?

Я причинил своим руководителям немало огорчений.

И пользуюсь случаем, чтобы сказать здесь: я осознаю, что часто бывал не прав. И понимаю, что любовь руководителей к футболу, в который, как им, видимо, казалось, я умею играть, заставляла их всегда относиться ко мне с возможной чуткостью, с пониманием особенностей моего характера.

Я играл в шестьдесят третьем — шестьдесят четвертом годах за цеховую команду и за первую мужскую «Торпедо».

Для тех, кто не знает положения вещей, замечу, что и за цеховую, и за клубные команды автозавода играют многие известные в прошлом футболисты команды мастеров и способные молодые игроки.

Уровень достаточно высокий.

В те сезоны, когда я играл за клуб, в московском чемпионате вообще подобрались такие компании, что состязания между ними вызывали интерес едва ли не больший, чем тогдашние матчи мастеров на первенство Союза.

За «Спартак», например, играли и Симонян, и Николай Дементьев, и знаменитые хоккеисты братья Майоровы, и Старшинов.

…Я играю в футбол с детства. Рано стал играть за мастеров и за сборную. Закончил играть, когда мне было за тридцать. Всех сильнейших игроков не только своего поколения, но и старших, и младших я успел, кажется, застать.

И скажу одно: футбол не терпит высокомерия.

Усваиваешь важное, существенное для себя независимо оттого, с кем играешь: с сильными или слабыми, с мастерами или любителями.

Футбол сложен на любом уровне.

Хотя на разных уровнях — это, конечно, разная игра.

Про первую мужскую команду «Торпедо» я вспомнил еще и потому, что товарищеские отношения с одним из ее игроков — с Юрием Будалиным — продолжались и позже Он стал своим человеком в нашей семье Мы играли с ним и за цех — он тоже работал в ОТК, только специализировался по холодильникам.

Юра в футболе разбирается отлично. Когда я уже снова играл за основной состав мастеров «Торпедо», то всегда принимал его критику, как бы строга и обидна она ни была…

Смотрю, оглядываясь сейчас назад, и понимаю, что влиять на меня всерьез могли только люди, действительно мне близкие, пусть даже к футболу они прямого отношения и не имели.

Не знаю, например, любил ли футбол мой отец.

Не знаю, видел ли он меня когда-нибудь на футбольном поле.

Я не раз и не два играл в Киеве, где жил он после войны, но он никогда не заходил ко мне после игры, никогда не давал о себе знать, когда я бывал в том городе.

После войны у отца сложилась другая семья — он не жил больше с нами.

В послевоенном Перове, совершенно на нынешнее не похожем, мне очень не хватало отца.

Я никогда не осуждал его, только жалел, что не вижу, не могу видеть его все время.

Помню, всегда буду помнить, как восторженно смотрел на него маленький — двух- или трехлетний.

В коммунальной квартире завязалась какая-то буйная ссора. В отца, прямо в голову ему летит горячий, схваченный с электроплитки кофейник, а он ладонь свою огромную подставил — и кофейник отброшен ею, врезается в стену. И отец спокойно выходит курить в коридор.

В сорок третьем, кажется, году он приезжает на побывку с фронта. С ординарцем. У отца образования четыре класса, на войну он уходил рядовым. А стал офицером разведки.

«Отец у тебя везучий», — говорит мне ординарец. И рассказывает, сколько «языков» притащил на себе отец. На нем же самом ни одной царапины — и так всю войну.

Проходит время — мне уже семнадцать лет, я уже за мастеров играю. Мы встречаемся с отцом в Ильинке. Он приехал хоронить деда.

Дед был фрезеровщиком на «Фрезере», а отец там же до войны — столяром. Золотые руки были у обоих — отец всю мебель дома сделал сам.

И вот в Ильинке опять, как когда-то в Перове, конфликтная ситуация. Кто-то лезет на отца с топором. Я, здоровый уже парень, пугаюсь за отца — он же убить может топором папу. «Что ты, — успокаивает меня отец, — мне его топор…» И, как тогда, закуривает…

Перед самыми ответственными матчами, перед самым началом игры мне всегда хотелось закурить. Тренеры сердились, запрещали. Они ведь не знали, что мне всего-то навсего надо было, наверное, ощутить себя похожим на отца…

Жена моя Раиса — я женился в шестьдесят третьем году — никогда не была болельщицей футбола.

За меня как за футболиста не болела, почти не ходила на матчи, когда я играл, и на матчи Игоря ее не затащишь — некогда ей. Моя мать, например, сначала на мои игры ходила, теперь не пропускает матчей Игоря. А Рая — нет: «У меня своя работа, мне не до футбола…»

Она работает в ЦУМе уже четверть века. У нее две сестры — тоже люди серьезные. Галина — это она мне помогала во втузе — закончила десятилетку с серебряной медалью, сейчас преподает на математическом факультете МГУ, а Надежда и вовсе отличница, золотая медалистка.

Жили и росли они на Автозаводской, но вот как-то футбольные переживания их не коснулись.

И я, прямо скажу, не в претензии.

Очень рад, что они — особенно, конечно, Рая — такие, какие они есть.

Раисе важнее всего, чтобы мы с Игорем были сыты, одеты, обуты. Она освободила нас от множества домашних дел, полностью руководит нами в быту. Можем ли мы требовать, чтобы она еще в футбольные заботы вникала?

Футбол, как я уже здесь столько раз говорил, забирает себе человека целиком, если подходишь к нему серьезно. Поэтому далеко не все футболисты счастливы в семейной жизни Молодость проходит на сборах, в тренировках, в волнениях перед очередной важной игрой. Потом футбол заканчивается — почти всегда это происходит внезапно, как себя к этому ни готовишь. Ощущаешь пустоту и одиночество. И в семье — тоже. Поскольку все как-то было не до семьи, на домашние дела времени не хватало. И нередко — и футбола больше нет, и семья распадается. А винить вроде бы некого, кроме себя самого.

Мне же вот повеяло — при всей моей страсти к игре, при всем моем отношении к футболу были и остались у меня тылы. Семья и дом мой, благодаря прежде всего Раисе, прочны и надежны.