Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Авторы: Литвиненко А., Нилин А. П.

Глава 5

—19—

И как еще один символ несбывшегося — оказавшегося для Валерия невозможным, неосуществимым — появилась на воронинском горизонте этим бесконечным летом Софи Лорен.

...В нашей апээновской компании международный кинофестиваль в Москве стал событием скорее местного значения — душевно мы переселились на две недели в гостиницу «Москва», точнее, на седьмой ее этаж, где располагался пресс-бар.

Не буду преувеличивать нашего разгильдяйства и тяги к спиртному. Мы интересовались кино — и знали, что привезенных на внеконкурсный показ хороших картин мы нигде, кроме как на фестивальных просмотрах, не увидим. Более того, двое из нас работали на фестивале аккредитованными корреспондентами АПН. И наутро после хмельных посиделок — бар функционировал до четырех часов, до раннего летнего рассвета — мы не разрешали себе уснуть, пока заметки в фестивальный вестник не будут написаны и засланы, говоря редакционным языком. Но бессонницу мы переносили геройски — и ни единого вечера в баре не пропускали. Аккредитаций, разрешающих вход в бар, у нас, как я уже сказал, было всего две, а ходили мы как минимум всемером. Когда Воронин прослышал, что Софи Лорен может ночью прийти в бар, и приехал специально из Мячкова, что в сорока километрах от Москвы, мы сейчас же вызвались и его провести под видом корреспондента. Но никакого вранья не потребовалось — злые мальчики из охраны пропустили его без возражений.

Все испортила итальянская звезда.

Она не пришла ни в одну из ночей.

Странно, конечно, было бы и предполагать, что супруга продюсера-миллионера Карла Понти (я, кстати, познакомился с ним на пресс-конференции, а на фотографии, сделанной Ириной Кмит, стою рядом с Лорен, хотя с ней так и остался незнакомым) придет пить водку и закусывать нашими дерьмовыми сосисками. Но нам так хотелось, чтобы мечта Воронина о встрече с ней сбылась, что я, например, готов был поверить в невероятное. И чувствовал себя виноватым, когда Софи Лорен в очередной раз не пришла.

Я думал, чем его утешить — компенсировать отлучку со сборов в сезоне, где «Торпедо» реально претендовало на первенство.

Мой приятель детства пришел в бар с нашей отечественной звездой Натальей Фатеевой. И у меня мелькнула мысль — к тому времени по бутылке водки с наценкой ресторанной уже выкушали — переориентировать Фатееву, представив ей Воронина. И подозвал к нашему столику счастливого обладателя домашней звезды и осторожно спросил: увлекается ли он футболом? Он ответил, что нет. Я все же спросил: может быть, он узнает человека, который сидит рядом со мной? «Посуэлло?» — предположил он. Миша Посуэлло, прибывший на фестиваль, хотя в «Зените» еще, кажется, играл, находился здесь же в баре. Но сидел за другим столиком со своей возлюбленной — тоже советской кинознаменитостью Викторией Федоровой.

В баре присутствовал и человек, разбиравшийся в футболе еще меньше спутника Натальи Фатеевой и вообще ничего не слыхавший про Воронина, — кинорежиссер Марлен Хуциев. Он, однако, обратил на Валерия внимание сразу же, как только тот вошел в зал. Хуциев готовился снимать фильм «Июльский дождь» — и нужен ему был для главной роли молодой мужчина с непривычной для нашего кинематографа внешностью. И вот в человеке, вошедшем в бар, режиссер увидел черты экранного героя, им воображаемого. Но Хуциев заранее расстроился, заподозрив в нем иностранца, а в те времена снимать с своем фильме иностранца никто бы ему не позволил. Своими сомнениями он поделился с актером, сидевшим рядом. Тот — болельщик футбола, разумеется, — утешил его, сообщив, что это не иностранец, а Валерий Воронин. Хуциеву фамилия Воронина ничего не говорила, но, захваченный идеей съемок вот такого именно нездешнего брюнета, он обратился к Воронину: «Для вас есть работа на полтора года» — и начал соблазнять его интересной ролью. «Я не альтруист, — почему-то в таких выражениях отозвался, отказываясь от предложения, Воронин, — у нас в конце лета поездка в Южную Америку, дальше Италия, а там уже и Лондон». У Хуциева голова кругом пошла от всей опрокинутой на него географии. И он, когда Воронин откланялся, поспешил спросить у соседаболельщика: кто же по профессии молодой человек, которому чуть ли не кругосветное путешествие предстоит? И узнав, что — футболист, изумился: никогда не думал, что они такие умные!

В фильме «Июльский дождь» он снял Александра Белявского, похожего внешне на Воронина...

В баре не обошлось без разговора о футболе. Воронин ничем не напоминал того растерянного, расстроенного и даже удрученного неудачей игрока, которого видел я на поплавке вблизи «Ударника». Он уже нашел случившемуся в матче с бразильцами, казалось бы, спасительное для продолжения спортивной жизни объяснение. Трезво — я сознаю некую двусмысленность оценки произносимого ночью в баре — разобравшись в сильных сторонах, но не преимуществах Пеле, Воронин посетовал обступившим его артистам, что растопыренные руки великого бразильца мешают к нему подступиться. Борис Хмельницкий и прочие вполне удовлетворились объяснениями Валерия. И поверили, что в игре на мужской принцип бразильцы ни за что бы у сборной СССР три на ноль не выиграли. И слова Воронина осенью получили подтверждение на «Маракане», где с обидчиками сыграли вничью. За Пеле персонально отвечал ростовский защитник Виктор Афонин.

—20—

Тренер «Торпедо» Марьенко обещал заводскому руководству, что если те поспособствуют возвращению Стрельцова не только на свободу, но и в команду, «Торпедо» вернет себе первенство. После сезона шестьдесят четвертого, когда на удивление всей футбольной общественности торпедовцы показали, что сомневаться в их жизнеспособности больше нет резона, почему бы и не поверить было в чудо. Под чудом я, прежде всего, имею в виду уровень, на который должен был выйти Эдуард после такого перерыва в практике. Никто не мешает нам мечтать и жаждать вышеназванного чуда. Но в конкретный футбол играют — может быть, и к сожалению — не имена и не легенды, а конкретные опять же люди. И когда эти — кто же спорит: великие люди — на семь лет стареют (а семь лет в футболе это целая жизнь), не празден вопрос о том, не принимаем ли мы желаемое за действительное?

Мы смеялись над мальчишкой Щербаковым, усомнившемся в Стрельцове образца шестьдесят пятого года, но когда начался сезон, очень многие испытали разочарование, увидев отяжелевшего Эдика на поле и, к тому же, сильно изменившегося внешне. Он и в былые годы нередко простаивал большую часть матча, но такая выключенность убедительно компенсировалась затяжным рывком, заставлявшим публику подняться со своих мест, увидев, что Эдик принял мяч на своей еще половине поля. Сейчас же он, не отказавшись от своих привычек созерцателя, ограничивался пасами, не вполне понятными новым партнерам, не привыкшим к такому игровому остроумию. Оставшийся без Стрельцова Иванов чаще требовал играть на себя — и совершенно прав был. А тут вдруг игрок, призванный завершать атаки, занят исключительно распасовкой. И совсем не забивает голов. Не хочет или не может? Боже мой, как же мы радовались первому голу Эдика — в минские, если не ошибаюсь, ворота, — совсем, как мне тогда показалось, невыразительному, но позднее Стрельцов сказал, что вот такие голы («без звона») он и любит забивать... В той игре он и еще один мяч забил — ему дали пробить пенальти, вратарь угадал направление, среагировал, мы все зашлись от досады, но Эдик повторным ударом спокойно поднял мяч прямо под перекладину...

О Стрельцове, вспомнив любой эпизод его игры и жизни, можно говорить бесконечно. Но не злоупотребляю ли я обращением к теме Стрельцова в повествовании про Воронина?

Надеюсь, что нет. Ведь к дальнейшей судьбе Валерия Воронина, взошедшего к футбольной славе и наибольшему авторитету в «Торпедо», новая жизнь в команде, начатая весной шестьдесят пятого года Эдуардом Стрельцовым имеет самое непосредственное отношение.

Без Стрельцова «Торпедо» поднялось к наибольшим ансамблевым высотам. Мы договорились, что в футболе нет сослагательного наклонения — и в любом другом случае просто глупым бы показался ход рассуждений, основанный на предположениях, как бы выглядел суперклуб шестидесятого года, не прервись карьера Эдуарда... Но, заметьте, что даже неслыханный торпедовский взлет не излечил нас от тоски по Эдуарду. И, вероятно, в его присутствии Маслову пришлось бы конструировать для команды другую игру. А вот лучше, хуже бы получилось — остается гадать, поражаясь задним числом: какими же богатствами располагал отечественный футбол сорок лет назад!

Весь сюжет (как сказал бы Борис Батанов), однако, заключается в том, что по вине заводского руководства «Торпедо» отказалось от великого Маслова и, тем не менее, пережив труднейшие для себя времена, снова поднялось при тренерстве Марьенко, которого и после самых больших из достигнутых им побед никто с прежним наставником автозаводского клуба и не собирался сравнивать. Собрав команду для новой цели, не удовлетворившись вторым местом в чемпионате и поверив, при всей своей кажущейся приземленности, в чудо по имени Стрельцов, Виктор Семенович Марьенко заслуживает всяческого уважения. Тем более, что принявший киевское «Динамо» «Дед»-Маслов имел теперь у себя в распоряжении целую футбольную страну — Украину. И спорить за первенство предстояло с ним.

Потенциально киевляне и в шестьдесят пятом году были моложе и сильнее. Собственно, чемпионство в том сезоне уже светило — черновик (или эскиз?) трех подряд последующих побед во всесоюзных турнирах специалистами читался с пониманием и представлением о ближайших перспективах.

Конечно, хочется, абстрагировавшись от скучных материй (да и почему мы должны всегда сводить к ним столь метафизическую игру, как футбол?), сказать, что судьба ворожила Стрельцову — высшая справедливость требовала, чтобы вернулся он в футбол не менее эффектно, чем вошел в него.

Но все же было бы преувеличением сказать — да я уже обмолвился раньше об этом, — что именно стрельцовские заслуги обеспечили победу...

Он несомненно придал самим присутствием своим уверенности торпедовским игрокам — особенно тем, кто звезд с неба не хватал и знал, к тому же, Стрельцова понаслышке. Но и проблем он середнякам прибавил — они не могли уследить за его мыслью. А в общепринятом смысле Эдик, пока не набрал форму, тормозил игру. Лидерам же надо было делить с ним пирог власти в игре — от перепадов в стрельцовском характере, когда покладистый и не претендующий на особое лидерство в быту он превращается на поле в Гулливера, которого лилипуты боятся и связывают своей невозможностью вырасти, лидеры отвыкли. И воспитанные восторгом перед его гением или сами, как Валентин Иванов, ставшие частью стрельцовской легенды, не могли не относиться к нему с некоторой настороженностью: не выглядеть бы в сравнении с ним ну не лилипутами, разумеется, а все же заметно ниже... И, пожалуй, главной заслугой Марьенко тогда оказалось умение соединить Стрельцова с теми, кого выдвинул шестьдесят четвертый год, но — ни в коем случае — не противопоставить.

Иванов, как и ожидали, легко вошел в партнерство. Но травмы мучили его в этот — предпоследний в карьере — сезон. Он не все матчи сыграл. Олег Сергеев «крутил финты» у себя на левом фланге — к нему и близко никто из партнеров по атаке не подходил, чтобы не мешать, а Стрельцов смотрел на эти фокусы вполглаза, недоумевая, но и не вмешиваясь. Щербаков слабо проникался замыслами Эдика, но готов был — при его-то гоноре — подчинить себя авторитету Стрельцова. У Батанова первая половина сезона не складывалась. Потом он заиграл в дубле совершенно замечательно — и на матч против «Спартака» во втором круге Марьенко его выпустил. И он забил единственный гол. Спартаковцам казалось, что с офсайда...

Вечером мы сидели в ресторане ВТО. Вот сейчас не помню, был ли Борис Батанов. Странно было бы, если бы после такой игры он в любимое свое заведение не пришел. Но Юрий Севидов сидел за нашим с Ворониным столиком. Севидов вписывался в обстановку актерского ресторана никак не хуже Валерия. Он представлял уже следующее поколение футболистов, близких к миру искусств. Я его впервые и увидел в Доме Актера. Он пришел с моим однокашником, известным артистом МХАТа и кино Игорем Васильевым — тоже весьма эффектным молодым (тогда) человеком. Спартаковцы накануне вернулись из Киева чемпионами — завершился сезон шестьдесят второго года. Юра не скрывал радостной обалделости — повторял то и дело: «Золото, ребята, понимаете, золото...». И в этой откровенности ликования был очень трогателен, очень по-детски обаятелен, как сказала тогдашняя жена Васильева актриса «Современника» Наташа Рашевская... Сейчас в Севидове чувствовалась приятная заматерелость любимца публики. В игре с «Торпедо» он не забил пенальти. Но за столом выглядел благодушным, скрывая понятную раздосадованность. Воронин спросил: «Юра, что ты там на поле кричал? Я не расслышал...» — «Да это я судье сказал: за уши тащите «Торпедо». Посмеялись — и тени конфронтации между блестящим торпедовцем и блестящим спартаковцем не возникло. Довезли меня до Каменного моста на «тойоте» Севидова — и поехали вдвоем куда-то к черту на куличики. Правда, ночью Воронин приехал ко мне на Лаврушенский — сказал консьержке, что он молодой писатель из Ростова.

Я намеренно сгущаю краски, выбирая эпизоды, уводящие Валерия в герои светской — иногда на грани скандальной — хроники. Можно, если подходить с ханжеской предвзятостью, видеть в его поведении сплошное нарушение режима. А лучше бы рассмотреть за всем этим самопальный профессионализм. Протест против казарменной дисциплины из-под палки. Воронин знал степень вреда, приносимого беспорядочной жизнью. И в тренировочной работе — в ней он бывал в свои лучшие годы неистов — смывал грехи обильным и горьким потом. Он мог имитировать небрежение к своей футбольной работе. Оставил как-то у нашего общего товарища свою сумку с формой, с игровыми бутсами. Товарищ для форсу вышел в этой амуниции на товарищеский матч между журналистами известных московских редакций. Но не успел он сыграть матч в майке игрока сборной СССР, как ему сообщили, что Воронин разыскивает его по всей Москве, объехал все творческие клубы...

Игру его в сезоне шестьдесят пятого я бы поставил выше, чем выступления в шестьдесят четвертом. Определение в конце сезона журналистами лучшего игрока — нововведение сезона-64 — можно посчитать и условностью. Нет у нас среди журналистов такого количества знатоков, чтобы считать их выбор хоть сколько-нибудь приближенным к истине. Но Воронин отнесся к признанию себя первым очень серьезно. До конца века футбола выборы производились еще тридцать пять раз — и часто ли, обратите внимание, №1 удавалось сохранить свою позицию и в следующем сезоне? Если удавалось, то в редчайших случаях — и каким гигантам: Стрельцову, Блохину... Так вот, Валерий, позволявший себе отметиться на пугавших некоторых легкомыслием сборищах (теперь бы их с почтением назвали бы тусовками, обязательными для знаменитостей), вел себя, как первый игрок страны. Причем не себя выделяя, а работая на команду неистово. Я ни в коем случае не считаю, что чемпионат шестьдесят пятого года для «Торпедо» выиграл он один. Но победили ли бы без Воронина — сомневаюсь. Такого высочайшего класса «джокера» ни в одной команде не рискну назвать. Хотя в том же московском «Динамо» с видимым удовольствием огромные нагрузки брал на себя Валерий Маслов. Но чемпионат выиграли торпедовцы — и воронинскую роль в шестьдесят пятом я сравнил бы разве что с той ролью, что сыграл в шестидесятом Борис Батанов. Кстати, Воронину в том сезоне исполнилось двадцать шесть, как тогда было Борису. Но опыт игр на самом высшем уровне у Валерия скопился несоизмеримо больший.

Из того, что писали о нем в газетах, ему больше всего понравилась фраза: «Воронин забил свой дежурный мяч головой». Он ценил в игре классного футболиста регулярность, систему.

И мне казалось, что относился он к переживавшему возрождение Стрельцову — при всем сохраненном к Эдику почтении — как европеец к «дремотной Азии».

...И опять после завершения сезона чествование торпедовцев происходило и в городе, и в деревне — в Мячково, то есть.

На этот раз награждение проводилось не в зиловском дворце, а в Лужниках — в кинохронике остались молодые лица тех, кого уже нет на свете, в том числе и Воронина со Стрельцовым...

В Лужниках Эдик несомненно отодвинул всех на второй план. Зал взрывался аплодисментами и криками при любом намеке, при любом упоминании про Стрельцова. Наша апээновская компания, выступая с подмостков перед многотысячной аудиторией, прибегла к открытому тексту — и «сорвала самый большой аплодисмент». Борис Королев прочел стихи, где утверждалось, что как ни хорош и старателен центрфорвард из Минска Эдуард Малофеев, побить бразильцев можно при единственном условии — вернуть Стрельцова и в сборную. Из дали лет такое пожелание выглядит совершенно безобидным. Но в те времена несанкционированность тезисов при выступлении не только перед обширной аудиторией, а и на вечере, транслируемом по телевизору в прямом эфире, апээновскому начальству представлялась недопустимой. Бориса вызвали к начальству, ругали. И если бы не благодарность от ЗИЛа, подписанная и директором Бородиным, и парторгом Вольским, нам бы незавизированные стихи еще долго вспоминали.

В Мячково на банкете присутствовало все зиловское начальство. Умно и корректно выступил представительный и нарядный в своем коричневом костюме Валентин Иванов, эмоциональную ноту внесла говорившая от имени жен футболистов Лидия Иванова, квалифицированно разобравшая лучшие матчи. Всех насмешил Стрельцов, начавший свою речь словами: «Когда со мной случился этот случай...» Но лучшим было выступление Воронина. Он сидел неподалеку от нас — и весело посоветовался: мне-то чего сказать? Кто-то сострил: «Скажи про руки». И он сейчас же нашелся — произнес: «Я предлагаю выпить за руки, которые собирают урожай и автомашины. За руки, одним словом, которые мы рекламируем своими ногами».

К ночи веселье приняло традиционно-беспорядочный характер. Стрельцов предложил установить елку в центре тренировочного поля, «которому мы все обязаны...» Но до центра поля не добрались, увязли в сугробах, елку воткнули в снег чуть дальше штрафной площадки...

Я заметил, что в торпедовском веселье Воронин несколько иной, чем в тех неформальных праздниках, в каких я имел честь наблюдать его за последние два года. Он точнее нес себя, если можно так выразиться. Вносил в это веселье стиль, шутил тоньше, совсем не пьянел, с женой Валей они выглядели идеальной парой, относящейся к остальным с дружелюбной и легкой иронией...

Сейчас — в двухтысячном году — я знаю, что случилось со всеми нами, со всеми, кто веселился в Мячково, переступая в сезон шестьдесят шестого года, я воспринимаю ту картинку, как переводную, сквозь которую проступают для меня те цвета и мотивы, и слова произнесенные или почему-либо несказанные, которых не мог уловить тогда. О чем нисколько не жалею. Если бы сразу знать, как и что повернется для кого, куда приведет, заведет, с чем оставит, — неужели интереснее стало бы жить?

У меня нет — и не может быть — доказательств, что Воронин, заканчивая пятый полноценный, полновесный сезон в «Торпедо», некоторые итоги уже подбивал и выбирал для себя жизненную программу в футболе, отличную от тех, кто праздновал победу в зимнем Мячкове.

Но сейчас-то очевидно, что победой в шестьдесят пятом тогдашний потенциал был исчерпан. И символическим можно бы считать, что Маслов в Киеве начинает строить новую команду, а здесь, в Москве Марьенко выжал все, что оставалось из созданного в шестидесятом. Для «шестидесятников», кроме Воронина, все оставалось позади. Чемпионский год отнял у них то, чего — в силу (слабость, вернее) возраста — не вернуть, не восстановить. Как и всякий тренер Виктор Семенович Марьенко рассчитывал на резерв, на молодых. Но вынужден напомнить, какую школу — у Бескова, у Маслова — прошли те молодые, кого хватило на два чемпионства за пять лет. Откуда было взяться равным этой гвардии новобранцам?

...Год назад Воронин жаждал соперничества с Пеле, а теперь мог ждать реванша в Лондоне, сатисфакции на предстоящем чемпионате — мотивация осталась. Но в глубине уязвленной футбольной души он уже не верил, что станет вровень с бразильцем, даже если выступит против него успешнее, — слишком уж глубоко разбирался Валерий в игре. И не думаю, чтобы психологическая травма, полученная в московском матче с бразильцами, совсем уж залечилась признанием его вновь лучшим игроком страны.

—21—

Футбольный сезон вообще длится, как лето в дошкольном или раннем школьном детстве. А уж когда в него еще вмещается чемпионат мира, то и годы спустя его трудно мысленно очертить. И ты сам, заинтересованный, но все-таки сторонний наблюдатель, настолько бываешь перегружен впечатлениями, что позднее сомневаешься: в один ли год все впечатавшиеся в тебя события вселились? И те, кто непосредственно действовали в нем, воспринимались в разных измерениях: одни во всемирном масштабе, другие во внутреннем, но ведь тоже принадлежащем истории и, главное, судьбе календаря. Впечатление усиливалось и тем, что игроков сборной (и Валерия Воронина в их числе) освободили от матчей чемпионата страны — и они жили особой жизнью. И со своими клубами они практически не соприкасались.

Помню Валерия, пришедшего на матч «Торпедо», кажется, с «Шахтером» в компании партнеров по сборной, — из ложи с угла Северной трибуны (играли на стадионе «Динамо») он приподнятым к предплечью кулаком желал удачи уходящему в тоннель после разминки Валентину Иванову. А тот энергичным жестом изобразил удар по бильярдному шару.

Возможно (хотя сомневаюсь), он испытывал некоторую неловкость перед «Кузьмой» из-за того, что вот и наступил момент, когда они в сборной не вместе... До весны шли разговоры о том, что Иванова в сборную вернут, соединив со Стрельцовым, — мысль о Стрельцове не оставляла болельщиков. И дальнейшее показало, что в нашей стране все — не все, но некоторые мечты сбываются. И чудеса изредка случаются.

Игроки сборной, прибывшие на матч чемпионата страны в качестве гостей, казались, конечно, не инопланетянами, но что-то нездешнее в них невольно проглядывалось. И Воронин, как всегда, лучше других в этой привилегированной группе смотрелся. Но вряд ли на душе у него было совсем спокойно. Впервые за все годы пребывания в сборной непременность его пребывания в ней ставилась под сомнение. Тренер сборной Николай Морозов почти не скрывал, что делает ставку на киевлянина Сабо, а на вопросы журналистов раздраженно отмахнулся: «Плох ваш Воронин».

Валерий успел привыкнуть к тому, что тренеры доверяют ему, как профессионалу (Марьенко после игр обычно говорил Воронину: «Спасибо, профессионал!») И вдруг «Петрович» (Морозов) не хочет понять его нежелание форсировать форму. Противится желанию Воронина готовиться по собственной программе.

В Лондон он уезжал без гарантий на место в основном составе. И, действительно, против Кореи Воронин не играл. А выигравший состав, как известно, не меняют. И всем стало ясно, что и с Италией играть он не будет. Тем более, что накануне матча его делегировали на какое-то представительство, куда посылают тех, кто в предстоящем матче не занят и слегка может расслабиться — сигарету, допустим, выкурить. И вдруг уже вечером, накануне отбоя, Морозов говорит ему: «Готовься!» Морозов, вероятно, сообразил, что Воронин при Бескове оба раза здорово сыграл с итальянцами — и глупо будет не бросить опыт этот в топку.

Воронин никогда не рассказывал про ночь перед матчем — может быть, и заставил себя заснуть (к таблеткам от бессонницы он уже тогда начал привыкать), а может быть, и мучился бессонницей. Но на игру с итальянцами он вышел в лучшем своем виде — и доказал бессмысленность морозовских сомнений и придирок.

...Второй подряд чемпионат мира Пеле не дали играть — начиналась бесконечная полоса осознанной жестокости в футболе. Беспощадная грубость по отношению к талантливым форвардам существовала, в общем-то, всегда. Не надо очень уж далеко ходить за примерами. В нашем послевоенном футболе главенствовали два стойких мифа — о Федотове и Боброве. Но истинные свидетельства о высочайшем классе Григория Ивановича датированы предвоенными годами, а «Бобер» в свою настоящую силу выступил в одном-единственном сезоне сорок пятого года. И мы о них судили по отдельным фрагментам, продолжавшим работу на легенду. И никто не мешал нам ненавидеть тех, кто исказил и укоротил жизнь в футболе Федотова и Боброва. А вот негра из Мозамбика, выступавшего за португальскую команду, никто особенно и не укорял. Изменился мир — и талант подчинялся в нем результату, которого добиваться поощрялось любой ценой. Пеле — хроника, изображавшая его уход с поля: убитый горем инвалид, закутанный в плед, под дождем, обошла весь мир — проклял всех виновников случившегося с ним и поклялся ни ногой больше на мировые чемпионаты. Этой клятвы он не сдержал — желание сделать все от него зависящее для возвращения своей стране титула превозмогло нанесенные ему палачами от футбола обиды. И в Мексике он играл за сборную Бразилии...

Я сейчас подумал, что Воронин — он, правда, не форвард, а игрок средней линии — практически избежал сколько-нибудь серьезных травм (про невидимую миру психологическую я ранее обмолвился) и какие могли быть сомнения в его долгой карьере футболиста.

Хотел сказать, что в отсутствие тяжело травмированного Пеле венгр Альберт и португалец Эйсебио баллотировались в главные герои лондонского турнира. Но это не совсем по отношению к ним справедливо — Альберт был лучшим на поле и в знаменитом, выигранном сборной Венгрии у бразильцев матче, где Пеле провел на поле от свистка до свистка, а Эйсебио и в присутствии великого форварда котировался как конкурент или возможный преемник.

Удачная игра Валерия Воронина в обороне против обоих форвардов автоматически выдвигала и его в герои Лондона. Журналисты радовались успеху своего любимца — и немедленно включили его в символическую сборную. Из борьбы с тренером и судьбой он вышел, казалось бы, абсолютным победителем.

В ресторане ВТО им, разумеется, тоже гордились. Со всех сторон ему расточали похвалы. Но по-настоящему заинтересовала его в многоголосом разговоре реплика хорошего, однако, не слишком знаменитого артиста, покойного Вали Абрамова. Тот сказал, что Эйсебио не кажется ему великим игроком. Воронин протянул Абрамову руку: «Вы понимаете в футболе!» Ему тактически правильнее было бы, на взгляд некрупного человека, приподнимать Эйсебио, с опекой которого он справился. Но он-то оставался человеком крупным — и не хотел извинять себя за неудачу с Пеле...

Тот матч, на котором Валерий присутствовал в качестве почетного гостя, «Торпедо» проиграло «Шахтеру». Что же — проигрыши случались и при Воронине. Разница была лишь в самоощущении — уходил он в сборную из команды — прошлогоднего чемпиона, а вернулся в клуб, привлекающий зрителя громкими именами (Стрельцов, к тому же, разыгрывался — и разговор о привлечении его в сборную не раздражал начальство, а вынуждал искать пути, чтобы сделать его поскорее «выездным»), но по игре никак не претендующий ни на повторение успеха, ни на приближение к нему. От Воронина ждали чуда — не чуда, но влияния на происходящее в команде или с командой. А он выглядел безучастным или, может быть, просто усталым. В конце сезона в нем тоже вдруг почувствовалась осуждаемая им в Стрельцове «дремотная Азия», когда уровень игры зависел от настроения. И в списке тридцати трех лучших во второй раз после шестидесятого года (когда прощальная вежливость требовала почтить Юрия Войнова) его поставили №2 (после Сабо) на месте правого полузащитника.

В игре лиги чемпионов против миланского «Интера» мяч, отскочивший от Воронина, влетел в сетку — Валерия никто не винил, а итальянские газеты, оценивая печальный для «Торпедо» эпизод, называли его не иначе, как великим Ворониным. Он сыграл на своем уровне, однако, если бы не досадный штришок, Валерия, пожалуй бы, и не вспоминали в связи с безусловно историческим для «Торпедо» состязанием — ведь маловыразительные весь сезон во всесоюзном турнире, они сыграли на равных со всемирно авторитетным клубом. И засчитай рефери Ченчер из ФРГ гол Бреднева, а мы по телевизору ясно видели, что мяч от перекладины опустился за линией ворот, — автозаводская команда прошла бы в следующий тур: «Интер» славился не атакой, а защитой, их тренер Эленио Эррера был признанным специалистом оборонительных построений... Перед матчем в Риме Бородин (директор ЗИЛа возглавлял делегацию) и Вольский взяли на себя ответственность за первый после заключения выезд Стрельцова за рубеж. Но волнения не прекращались, кажется, до мгновения, когда самолет пересек государственную границу. Опытный Озеров сидел около иллюминатора — и он-то и «прокомментировал» Стрельцову: «Все, Эдик, теперь ты выездной!»

Стрельцову за матчи с «Интером» отдали должное, но Эррера (футбольные люди запомнили этого тренера с боксерским носом, живого и словоохотливого, по прошлому приезду в Москву, когда он приезжал накануне матча сборных СССР и Испании, не состоявшегося по политическим причинам, тем не менее, сеньор Эленио посетил ресторан гостиницы «Метрополь», где должны были поселить его футболистов, и попробовал даже прованское масло), подводя итоги, осторожно заметил, что Эдуарда не вполне понимают партнеры по атаке, не приученные к столь интеллектуальному футболу, предлагаемому им лидером.

Вместо Валентина Иванова в Риме на поле вышел Валентин Денисов. В середине сезона он вернулся в «Торпедо», забив в первом же матче гол. Денисов не слишком хорош был физически, но комбинационный дар, не востребованный в ЦСКА, проявился в «Торпедо», как будто Валентин никуда и не уходил. А место для него освободилось — Марьенко распрощался с Батановым, не «отдав», впрочем, Бориса в «Шахтер», куда замечательного, хотя и тридцатидвухлетнего игрока, что называется, отрывали с руками. Но зачем же было усиливать конкурента? Случай с Мещеряковым не забылся...

Денисов, пожалуй, произвел наиболее сильное впечатление на испанского тренера. Он говорил, что когда увидел в московском матче Щербакова вместо Денисова, сразу успокоился — и ничью нулевую «Интер» в ответной игре свел элементарно.