Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Авторы: Литвиненко А., Нилин А. П.

Глава 4

—14—

Зимой шестьдесят пятого года Воронин зачастил в АПН — и приходил обычно не к кому-то конкретно, а приходил в наше учреждение, как приходят, скажем, в клуб. Что-то привлекало его в атмосфере, наверное, этого странного учреждения, где народ подобрался, в основном, расположенный к широкому общению. Конечно, интересовали Воронина девушки, имевшие по Москве почти оправданную репутацию самых красивых и умевших подогреть мужское внимание. Нравилась ему наверняка и наша готовность в любую минуту бросить все дела — и предаться развлечениям. Тем более, с персонажами той жизни у всех на виду, которую Агентство и призвано освещать. Мы убеждены были, что совмещаем приятное с полезным — и всерьез занимаемся журналистской работой.

«Какие мысли, наблюдения, факты?» — с такой дежурной шуткой переступал порог нашей конторы Воронин. И мысль рождалась незамедлительно — переходили через дорогу, сворачивали за угол — ВТО функционировало и в дневные часы. И самым увлекательным казалось начать засветло и сидеть в ресторане до закрытия.

В тот раз Валерий пришел к нам явно не из дому и одетый совсем не протокольно. Сообщил, что его ждет такси — и он договорился с водителем ехать на нем в Ленинград.

У моего приятеля происходил в это время роман с одной очень положительной олимпийской чемпионкой. Она тоже иногда приходила к нам на работу. Расхристанный вид Воронина удивил ее — она привыкла наблюдать его в ином имидже — и чемпионка пожурила футболиста: «Валера, ты же физкультурник!» — «Я не физкультурник, — отбрил он возлюбленную приятеля, — физкультурник зимой в проруби плавает, а я — спортсмен, привык быть в тепле». Приятель, однако, не хотел уступать подруге в рассудительности — я, кстати, вообще называл его конъюнктурным отдыхающим: обожавший развлечения, он всегда знал меру, все легкомысленное должно было случаться с ним до шестнадцати часов, а после шестнадцати он из койки ли, из ресторана отбывал поспешно домой и превращался в идеального семьянина — приятель решительно потребовал отпустить такси. Но любезно согласился вместе с чемпионкой пообедать в ресторане «Берлин». «Берлин» был закрыт на перерыв, но нас пропустили — и мы заняли стол в пустой зале, где кроме нас обедал только космонавт Герман Титов с компанией. Космонавт приветствовал по-товарищески чемпионку — им приходилось сталкиваться в ЦК комсомола, а футболом Титов, вероятно, интересовался мало.

Обед прошел очень чинно — и разговор про Ленинград больше не возникал. После обеда приятель с чемпионкой нас покинули, а мы вышли на темную улицу — и привычно зашагали в сторону ВТО. В предвечерний час в ресторане было скучно, есть не хотелось, да и пить, признаться, не особенно. Но мы себя пересилили — заказали бутылку водки. И тут начавший томиться без приключений Воронин вспомнил, что у него в кармане пистон со слезоточивым газом. Он наколол бумажный квадратик на вилку — и ударил по краю стола. И сразу прижал ладонь к зажмуренным глазам — я сначала подумал, что Валерий попал себе вилкой в глаз, но у самого полились слезы — и я убедился в действии иностранных пистонов. За соседним столиком незнакомые нам люди предположили, что «у мальчишек нет денег расплатиться — и они плачут». Но минуту спустя и они прослезились. На крик пришел Володя, без колебаний взявший сторону потерпевших и пообещавший вызвать участкового Василия Васильевича. Маленького майора Василия Васильевича из сто восьмого отделения мы не особенно и боялись — конфликтовали с ним регулярно, уверовав в его сочувствие и либерализм. Но на предателя Володю обиделись — и Воронин снова заговорил про Ленинград. И я в алкогольном восторге зашелся от предстоящей поездки — я подумал, что справедливость восторжествовала: кто же более меня достоин стать спутником футболиста номер один в таком путешествии? О такой мелочи, что завтра я не попадаю на службу, и не думал — уверовал в свою исключительность: друг Воронина в этой жизни не пропадет. Я уже предвкушал свое возвращение из Ленинграда в Москву с массой завидных впечатлений о необыкновенной поездке.

На перроне под снегом баба в белом халате поверх тулупа вынула из огромной корзины три бутылки пива — на большее у нас не хватало денег.

Я с нетерпением ожидал, что имя Воронина произведет магическое воздействие на всех железнодорожников — нам одолжат денег, выдадут билеты, восхитятся самим замыслом отправиться в Ленинград. Но в положение вошел только начальник «Красной стрелы» — и то никаких эмоций при знакомстве не выразил, отвел нас в купе на двоих и предупредил, чтобы завтра вечером подошли ко второму вагону и спросили его, иначе никто нас обратно не возьмет.

Утром протрезвевший Воронин держался со мной несколько отчужденно. Словно я был инициатором путешествия. Меня же просто мучило похмелье, но голова работала. Я помнил, что гостиница «Октябрьская», где жил я во время кинофестиваля, на вокзальной площади — и по какому-то наитию предположил, что Миша Посуэлло может в ней жить. Миша в межсезонье перешел из «Спартака» в «Зенит». Проездом в Тулу три или четыре дня назад он заходил ко мне на Лаврушенский, но уточнить его ленинградский адрес я не догадался. Вечер у меня в родительской квартире получился слишком уж сумбурным. Днем я встретился с Ворониным в ресторане ВТО. С ним была дама, ничем внешне не напоминавшая случайную подругу футболиста, — дам, проходящих по этой номенклатуре, я за краткий период общения с торпедовцами и приятелями их из других команд повидал достаточно — и лексика спутницы Валерия настораживала. Все объяснялось просто: «Это наша преподавательница по научному коммунизму в институте физкультуры поставила мне зачет — ну мог я не пригласить ее покушать?». Как нарочно, в ресторан пришел еще один студент—игрок защиты «Торпедо» — и был приятно удивлен, встретившись с учительницей. Поехали ко мне. Возле дома напротив Третьяковской галереи дворники намели высокий сугроб метров шесть или семь длиною. Но Воронин, желая произвести впечатление на педагога, попытался перепрыгнуть его по горизонтали — и едва не перепрыгнул, зарывшись в снег, пролетев только метров пять с половиной. Мы поднялись на четвертый этаж — с нами уже был и не помню откуда взявшийся Посуэлло, и нашедший нас в Доме Актера Шура Фадеев — вошли в квартиру. На стене в моей комнате висели боксерские перчатки — мои товарищи не мыслили себя без бокса. И сейчас, конечно, тоже все, кроме Воронина, обратившего внимание на смятение дамы от всего ею увиденного, натянули перчатки. И Фадеев едва не свернул Посуэлло челюсть...

...Что бы, интересно, мы делали в Ленинграде, если бы не застали Мишу Посуэлло в его тысяча каком-то номере?

Но дверь номера на наш настойчивый стук открылась. И по ту сторону низкого порожка застыл в изумлении, в оцепенении, во власти сна наяву какой-то парень в тренировочных штанах. Он ничего и произнести не мог — хорошо Миша увидел нас из глубины большой комнаты.

Пройдет тридцать лет — и этот парень возглавит на чемпионате мира сборную страны, а до того приведет к чемпионству две команды: «Зенит» и ЦСКА. Но тогда только-только приглашенный в Ленинград из команды второй лиги Павел Садырин онемел, увидев в дверях своего номера Воронина. Рассказывая о случившемся с молодым футболистом своему приятелю-журналисту — работнику ТАСС, я предложил ему аналогию: «Представь, что к тебе домой пришел Лев Толстой!» Он сказал: «Нет, старичок, лучше вообразить, что ко мне пришел наш генеральный директор Горюнов». Ну что же, каждому свое: хорошо было и Садырину, и Мише, чей авторитет визит к нему Воронина заметно укреплял. Он даже не пошел на тренировку. Поехали через весь город в гости к бывшему игроку «Торпедо» — из состава шестидесятого года — Хомутову. Хомутов к тому времени играл за ленинградское «Динамо», выступавшее то ли в первой, то ли уже во второй лиге. У бывшего торпедовца в гостях сидел приятель — с виду хозяйственник. Они завтракали — на столе стояли две или три четвертинки. Приятель куда-то заторопился. Назначил нам встречу в шесть часов вечера в «Европейской» и порекомендовал поехать к Семену, кажется, в скобяной магазин. И мы поехали.

Директора на месте не оказалось. Мы выпили в столовой поблизости бутылку водки на четверых. И кому-то из ленинградцев пришла в голову мысль сыграть на снегу в футбол — тут же в переулке, ведущем к Невскому. Мы нашли половинку кирпича, из шапок и шляпы Воронина сделали ворота...

И — тысячу раз потом в разных компаниях излагал я юмористические подробности этого матча Москва—Ленинград, когда пешеходы могли видеть в двух шагах от себя, как кирпич вот-вот попадет в голову лучшему футболисту страны и прочее, прочее. Но я стеснялся кому-нибудь рассказать о том неповторимом восторге, который я испытал от игры — лучшей в моей спортивной жизни. Во внешней карикатурности состязания был подтекст немалой психологической глубины, что я чуть позднее осознал. За спиной Хомутова и Посуэлло не Ленинград был, а Москва, их отвергнувшая, отвергнувшее их «Торпедо». У Хомутова в один момент вырвалось: «Ну что, Валерий Иванович, игрок символической сборной мира?!» Когда мы завтракали с четвертинками, Воронин не преминул проинформировать вчерашних одноклубников, знавших, конечно, что прошлым летом он сыграл за символическую сборную Европы, о возможном его включении теперь и в сборную мира. И Хомутов, и Посуэлло признавали превосходство Валерия и в быту оказывали ему всяческие знаки уважения, не скрывая, как приятно им общение с приятелем-знаменитостью. Но в этой шутливой игре кирпичом им подсознательно хотелось реваншировать за несложившуюся в сравнении с карьерой Воронина судьбу. И я очень скоро понял, что высокий гость знает об этом — и никогда не оставит Хомутову и Посуэлло надежды хоть на такого рода реванш: он всегда и во всем будет сильнее, чем они. Он не мог не ощущать всей откровенности их азарта, но делал вид, что сам никакого значения происходящему на утоптанном снегу не придает. Они рвались к нашим «воротам» оба, Воронин же, выдвинув далеко вперед меня, сам все время оставался сзади — и наши ленинградские друзья заведомо проигрывали приезжим москвичам тактически. Мы победили с небольшим преимуществом, но победили — счет был приблизительно двадцать два: девятнадцать в нашу пользу...

Директор магазина — крепенький, толстенький еврей в синей шведской рубашке — к завершению матча вернулся. Мы вошли к нему разгоряченные, протрезвевшие, смахивающие красными руками снег с пальто. «М-му, — промычал от удовольствия при виде известных футболистов директор, — наверное, хотите кушать?» Мы вежливо отказались. «А выпить?» — «Ну разве что немножечко». Мы прошли проходным двором, оказались в подсобке винного магазина. Возбужденный присутствием здоровяковспортсменов директор неожиданно замахнулся на огромного грузчика: «Сейчас дам в морду!» Грузчик засмеялся: «За что, Семен Маркович?» — «Ну ладно, ладно, готовь стол!» На бочку поставили коньяк и шампанское — и развлекательная программа началась... Всех деталей ужина в «Европейской» не помню. Помню, что какую-то ахинею нес девушке, приведенной для Воронина утренним приятелем Хомутова. Дальше — вокзал. К отправлению «Красной стрелы» мы стояли у второго вагона. Миша вручил нам по надувной кошке с надписью, сделанной от руки: «4-ый день» (он приплюсовал день отдыха в Ленинграде к дням московских гуляний), сунул нам деньги и пакет с банками крабов и чего-то еще... Начальник поезда разместил нас в разных купе вагона СВ, но мы сразу же изъявили желание проследовать в четвертый вагон, где буфет,—и он проводил нас туда, открыл незаметную очереди дверь сбоку, чтобы мы прошли за кулисы. За кулисами мы и провели чуть ли не полдороги. Утром сосед по купе спросил меня: «Вы — футболист?» — «А что?»—«Да вы ночью прыгнули снизу прямо на верхнюю полку...» До такой вот степени я вошел в роль друга Воронина...

Я намеренно пропустил — чтобы не заслонить его воспоминаниями о безобразиях — весьма существенный эпизод путешествия в Ленинград. Когда еще ехали туда, мы затеяли — желая произвести на благодетеля-начальника поезда хорошее впечатление — разговор о футболе. Валерий пригласил железнодорожника на матч СССР—Бразилия, намеченный на лето. Но предположил, что матч может получиться и неинтересным зрелищно: «Мы с Пеле разменяем друг друга...»

—15—

После Ленинграда мы долго не виделись с Ворониным: по-моему, до лета. То есть и весной я заходил иногда в торпедовскую раздевалку после матча и реже в перерыве между таймами — Марьенко не всегда бывал в духе, посторонних вообще не привечал, а нас, когда игра команды его не радовала, сразу начинал считать посторонними. И Воронин, когда сталкивался я с ним за футбольными кулисами, никогда не выделял меня среди тех, кто, вопреки тренерскому сопротивлению, толкался возле игроков...

В порыве самоуничижения — сегодня мне это вовсе не трудно: я себе тогдашний совсем не нравлюсь — я бы мог уподобить свои отношения той поры с Ворониным отношениям Чарли и миллионера в чаплинских «Огнях большого города».

Но мне кажется, что и вообще не надо принимать за дружбу со знаменитым человеком ситуацию, когда стал случайно его наперсником в развлечениях. Дружба со знаменитыми людьми для некоторых становится профессией. Поэтому никакое любительство здесь недопустимо. Я очень благодарен Валерию Воронину и за то, что в молодости понял всю двусмысленность братания со знаменитостями, если сам к их числу не принадлежишь...

За свои короткие досуги действующий футболист прежних времен, когда в магазинах ничего не купишь и ничего в быту без влиятельных посредников не добьешься, успевал обзавестись массой нужных и деловых знакомых, поддерживать с ними постоянные взаимовыгодные связи. И в масштабных хозяйственных замыслах, и в мелочах. Мне порой казалось, что Воронину в славе оказывали кредит в самых неожиданных местах, вроде парикмахерской — не в смысле даром постричь, а дать деньгами... Однажды он поспорил со мной на то, что если я соглашусь пойти босиком в ресторан сада «Эрмитаж», то он сейчас же достанет сумму, позволившую нам и дальше гулять, когда «Эрмитаж» надоест. Он заметил, что исключительная застенчивость, свойственная мне в юности, не позволяет мне совершать экстравагантные поступки. Я разулся — и он нырнул куда-то в темноту, а через пять минут мы уже входили в ресторан. А потом, конечно, потащились в Дом Актера, где ресторан закрывали на летние каникулы и по такому случаю завсегдатаев угощали. И мы смогли еще на аэродром Внуково поехать...

Насчет моего общественного положения Воронин не обольщался. Он видел, что футбольные журналисты, чьим любимцем он был всегда, ко мне относились свысока — и всячески старались дать ему понять, что я не тот человек, с которым следует быть накоротке. В том же ВТО был случай, когда с нами за столом сидел мой приятель Гена Галкин, работавший с нами в АПН, но до того долго искавший работу. А рядом обедала уважаемая компания: Анатолий Акимов, Никита Симонян и заведующий отделом из «Вечерней Москвы», бывалый журналист Всеволод Шевцов. И Шевцов пренебрежительно обратился к Галкину, заметив, что зря он перестал ходить к нему в редакцию, стал бы, мол, человеком. Я ждал, что грубоватый красавец Гена даст, по обыкновению, Шевцову отповедь, но он находился совсем уж в разобранном состоянии. А Симонян с печалью сказал Воронину: «Не в ту компанию ты попал». Я еще подумал: «А Шевцов-то кто такой?» Тем не менее, он со своей «Вечеркой» выглядел другом футболистов, ая и не поймешь кем — врагом или прилипалой? Бесполезного пьяницу, от которого бы мужа лучше всего оградить, видела во мне и воронинская жена Валя. После банкета в Мячково я поскользнулся — и чуть не ссыпался с лестницы—у нее на глазах, как нарочно...

В день нашего приезда из Ленинграда торпедовцы играли — тоже на снегу, но в Лужниках — экспериментальный (без офсайдов) товарищеский матч с «Локомотивом». Поэт Александр Ткаченко — бывший игрок «Таврии», «Зенита», «Локомотива» и дубля «Торпедо» — участвовал в том матче и вспоминает о нем в своей книге «Футболь». И он — профессиональный футболист — сознает, что между ним и Ворониным сохранялась дистанция. А я — что же — поездкой в Ленинград ее категорически сократил? Ведущих игроков от эксперимента освободили. Воронин стоял у кромки поля рядом с Валентином Ивановым, покосившимся на меня осуждающе. И я себя почувствовал виноватым за случившееся — и не стал к ним приближаться.

А теперь скажу то, что далеким от профессионального спорта людям может показаться кощунственным. Особенно, когда знают они, насколько укоротил последний загул футбольную и вообще жизнь Воронина. И все же своя логика в осуждаемых моралистами поступках Валерия была. Ему хотелось особой, необыкновенной жизни в паузах между тяжелыми матчами и обычно изнурительными тренировками, в которых он никогда себя не жалел.

«Однажды, — рассказывает Посуэлло, — мы вышли с Валерой откуда-то вечером, дождик накрапывает, скучно. Он говорит: «Давай махнем в Сочи. Окунемся в море — и назад...» В Сочи ранним утром пришли на рынок, рынок еще не работал, но Воронина узнали — продали ему фруктов и вина. Он угостил всех почитателей. Ему всегда хотелось нести с собою праздник...»

—16—

До чемпионата мира в Лондоне оставался год. И государственного значения, вопреки советским привычкам, результату матча с бразильцами не придавали. Просто всем не терпелось взглянуть на Пеле.

Но Воронин своему поединку с объявленным королем футбола бразильцем не собирался придавать тренировочный характер. Он видел, очень возможно, в нем свой шанс на неофициальный титул.

Упрекну ли я его в безоглядно завышенной самооценке? Ни в коем разе. Он ведь и не выше головы собирался прыгнуть. Он имел все основания верить в свой талант игрока обороны. И сугубо спортивный интерес испытывал к задаче выключить Пеле из игры — себя тем самым лишив маневренного в ней участия, чем привык уже дорожить. В плотной игре, в атлетической борьбе с неудержимым бразильцем он не представлял ничего невозможного для мастера класса, уважаемого им в себе.

Но ничего из задуманного им не получилось. Москва увидела Пеле — он, между прочим, провел едва ли не один из лучших в своей карьере матчей — и не заметила никого из противостоящих ему. Воронину, кстати, тренеры и не вменяли в обязанность «приклеиться» к форварду-легенде.

Прикомандированный к защитным порядкам, он вместе с тем оставался свободным при выборе позиции. Мог и не «трогать» Пеле, сославшись на другие заботы, — у бразильцев было еще кого прикрывать-опекать. Воронин, однако, жаждал соперничества с темнокожим королем — и никем иным. Участник чемпионата мира шестьдесят второго года в Чили, он, тем не менее, не видел чемпиона в деле и настоящего представления о действительной силе Пеле, как показала московская игра, не имел. И уступил ему в тех компонентах, какие не вызывали сомнений до очной встречи с превзошедшей Воронина всемирной звездой...

—17—

Тогда, конечно, ни в чью бы голову не пришло, что по ходу матча советской сборной с бразильской возможен какой-либо объект наблюдения, кроме тех, кто на поле. Но вот теперь я очень жалею, что не оказался на матче рядом со Стрельцовым — теперь наиболее острым сюжетом тогдашнего зрелища видится Эдуард Стрельцов на матче с участием Пеле, происходящем в Москве. Сколько же всякого разного можно накрутить спустя годы вокруг парадоксальной ситуации: Стрельцов один из ста тысяч зрителей, а Пеле — один (как ни обидно для участников матча с обеих сторон это прозвучит) — в центре внимания. Не стану утверждать, что публика наша не особенно сердилась на штатных защитников и Воронина. Но допускаю, что сдержи они общими усилиями бразильца, мы бы втайне сожалели, испытав разочарование в неограниченности возможностей Пеле. Нечто похожее произошло в пятьдесят четвертом году, когда Юрий Войнов справился с Пушкашем... Впрочем, скорее всего, я воображаю себе гипотетического любителя футбола, ставящего зрелище превыше результата и патриотизма. Зритель спорта жесток, как правило, — и многого, по-моему, лишает себя из-за своей жестокости. Спорт, на мой взгляд, задыхается без широкого на себя взгляда. В конце матча с бразильцами на поле вышел Логофет — и действовал посуровее, чем те защитники, что дали забить себе три гола, два из которых занес на свой счет как раз Пеле. Я потом, несколько утрируя, сказал, что Гена наступил ему на ухо, — и вряд ли в такой-то уж строгости прав. Но Мещеряков взял сторону Логофета: «А что же делать? Если по-другому не получается...»

Теоретически я мог бы и оказаться на трибуне рядом со Стрельцовым. Мы были к тому времени с ним немножечко знакомы. Встретил же я в Лужниках, например, Славу Соловьева и еще когото из торпедовцев. Вот Слава великодушно сказал, что после такого зрелища хочется повесить бутсы на гвоздь...

Я не думаю, что у Стрельцова могло возникнуть такое желание. Но что-то же испытал он, глядя на триумф Пеле? Подумал, может быть, о загубленных годах своей жизни, проведенной далеко от футбола?

Я никогда не спрашивал об этом Стрельцова, узнав его поближе.

Тем не менее, допускаю вариант, что смотрел Эдуард на поле совершенно спокойно. Ему дали возможность снова играть в футбол, он снова выступал за «Торпедо» — первые матчи сезона шестьдесят пятого не вполне у него складывались, но сам-то он понимал, что возвращение в большой футбол состоялось. И не в его характере было бы сетовать на судьбу за недополученное.

Про включение Эдуарда Стрельцова в сборную на московский матч не могло быть и речи. И начальство бы воспротивилось, и у тренера Морозова никакой в нем уверенности не проглядывало. Но помечтать постфактум мы, наверное, можем, как вышел бы он против бразильцев — против тех бразильцев, с которыми не сыграл в пятьдесят восьмом, когда он считался в своей сборной безусловным фаворитом, а Пеле в своей только-только пробивался в основной состав — вышел в атаке вместе с Валентином Ивановым, для которого матч против команды Пеле стал началом конца (его сменили после первого тайма — и в дальнейшем в сборной Морозова он уже по целому матчу почти не играл, тренер делал ставку на молодого Банишевского в центре). Но кто знает, а вдруг бы со Стрельцовым все у «Кузьмы» вновь стало получаться. В конце сезона за клуб они сыграли великолепно, а в отдельных матчах ничуть не хуже, чем в молодости.

Итак, Иванов почувствовал первые намеки на завершение своей великой карьеры, Стрельцов радовался изменившейся жизни, но в претензиях на большее вряд ли был бы кем-нибудь понят.

Но какое было дело Валерию Воронину, пережившему самый расцвет, до излета футбольных биографий кумиров его прошедшей юности?

Футбол — коллективная игра, но для занятия достойного положения в коллективе игрок вынужден быть эгоцентричным предельно. При самом большом сочувствии к великому игроку, чья жизнь в футболе заканчивается рядом с твоей, не потерявшей динамики развития, ты не берешь в сердце его трагедии — и не имеешь, главное, права брать: иначе что-то в своей психике разрушишь. Смерть близкого друга на войне переживается с меньшими эмоциональными затратами, чем в мирное время.

Воронин оставался единственным, кто нес в себе лучший торпедовский сезон, в том смысле, что только он продолжал восхождение — все остальные герои шестидесятого года уже ехали с ярмарки.

В одном из писем Стрельцова из тюрьмы матери он выражает беспокойство тем, что после окончания сезона шестьдесят второго из «Торпедо» собираются уйти несколько человек — и среди них Валера Воронин. Они расстались в пятьдесят восьмом, когда Воронина подпускали к основному составу в единичных случаях — чаще, кстати, Моношина, а не Воронина. Но к возвращению Стрельцова, которому никто вообще ничего не обещал, кроме свободы, Воронин утвердился как непременный, как ведущий игрок сборной. И разница в их положении представлялась огромной. В футболе нет вчерашнего дня.

Стрельцов и в Мячково не приезжал. Он обустраивал скромнейший быт. Женился. Учился во ВТУЗе, сестра Раисы занималась с ним. Он получил права шофера-испытателя. Ездил на полигон. В общем, рассчитывал на карьеру рабочего ЗИЛа, а не футболиста.

В футбол он играл. И матчи московского клубного календаря с участием Стрельцова собирали толпы. Заборы ломали на стадионах. Легенда продолжалась.

Но никто не торопился с официальным разрешением попробовать его в команде мастеров. И он — в его возрасте — еще один сезон пропустил. Причем сезон, в котором торпедовская команда вроде бы вновь неплохо определилась с подбором игроков в основном составе. Володя Щербаков говорил в ресторане: «Я что ли не понимаю, что Эдик на сто голов (он, разумеется, не мячи имел в виду, а класс и понимание игры) выше меня? Но в сегодняшнем футболе, когда в штрафной площадке тесно, ему не сыграть!»

Воронин был и опытнее, и умнее Щербакова. Он бы себе не позволил опрометчивых высказываний. Он все же намного лучше Володи представлял себе возможности Стрельцова. Но я не помню, чтобы он в разговорах о будущем «Торпедо» как-нибудь касался Стрельцова. То ли он не верил в разрешение Эдику играть? То ли с высоты своих двадцати пяти лет считал его реликтом — и с настоящим не связывал.

Он видел себя в футболе фигурой равновеликой Пеле. И ему неинтересно было прислушиваться к разговорам о том, что если бы не тюрьма, мы имели бы своего Пеле — свою всемирную звезду — в лице Стрельцова. Футболисту номер один огромной страны глупо было бы рассматривать игровую реальность в сослагательном наклонении.

Конечно, следовало пережить, что внимание публики переключилось на Стрельцова. Мы все жаждали чуда — надеялись, что случится небывалое. И небывалое действительно случилось. Но позднее — на три приблизительно месяца позднее, а то и побольше...

Но скажи кто-нибудь, даже после неудачного для Воронина матча с бразильцами, что и трех сезонов не пройдет, как в один и тот же год, в течение одного летнего месяца они с Эдиком отчислены будут из сборной, куда Стрельцов, однако, сумеет вновь попасть, а карьеру футбольную чуть раньше закончит Валерий, его бы сочли сумасшедшим...

—18—

Тем же летом шестьдесят пятого он неожиданно позвонил мне по телефону. Через десять лет мы будем перезваниваться регулярно — и не всегда, сознаюсь, звонки Воронина будут мне в радость и кстати, особенно, когда ночью он объявится в состоянии, близком к умопомешательству, пугающему разбуженного собеседника бредовыми речами... но в шестьдесят пятом его звонок можно было отнести лишь к приятным неожиданностям — я и не предполагал, что он помнит или записал себе мой телефон.

Он настаивал, чтобы я немедленно приехал в гостиницу «Москва» в такой-то номер на втором этаже.

В номере, похожем на служебный, собралась разношерстная компания, типичная для нашей молодости, общительной до идиотизма, — люди, встречавшиеся в подобных компаниях, могли при последующих встречах не узнать друг друга, но с таким же основанием и сохранить ни к чему не обязывающее приятельство на долгие годы. Воронин органично сочетал в себе свойственный прославленным людям снобизм с любовью к малоинтеллектуальному веселью в случайности этих компаний.

Приветствуя меня, он попытался сделать стойку на голове, но уже не смог: компания настолько далеко ушла в бессмысленности развлечений, что я уже не успевал ее догнать — и держал себя глупо и скованно. Воронин, однако, умел пить — и вскоре собрался: мы переключились на свой разговор, изолируясь от остальных... Расходились совсем поздно, но сговорились увидеться завтра днем во дворе университета на Моховой. Он надеялся, что я помогу с поступлением в университет его знакомой блондинке («блонд», как твердил он весь пьяный вечер). Валерий преувеличивал мое влияние на университетских начальников, но я люблю заниматься чужими делами — и пришел, конечно. Не пришла блондинка. Воронин — он явился на Моховую с иностранной спортивной сумкой, утром у «Торпедо» состоялась тренировка — горевал считанные минуты. И мы двинулись в сторону кинотеатра «Ударник» — через реку от «Ударника» причален был ресторан-поплавок, где у Воронина служил шеф-поваром приятель-грузин.

Приятель-грузин усадил нас на палубе поближе к воде, извинился, что не примет участия в трапезе и выпивке, он куда-то торопился. Просил не платить ни за еду, ни за коньяк — это как нельзя оказалось кстати: стесненность в средствах нами ощущалась и до любезного предупреждения шеф-повара обуздывала алкогольную фантазию.

Мы немножечко выпили под течение реки — и разговор естественно соскользнул на матч с бразильцами. Воронин не касался подробностей, не жаловался ни на что. Он сказал только, что до этого матча постоянно жил в счастливом состоянии от самой возможности играть в футбол, как он играет. А сейчас — чувствовалось по всему — он испытывает смятение, проявив несостоятельность в сравнении, о котором так мечтал...

Я ощутил неловкость и растерянность, слушая его откровения в этой обстановке.

Но очень скоро спортсмен с великолепно тренированной психикой победил в нем зарефлексировавшего эстета.