Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Котов Александр

Рыцари 64-х полей. Роберт Фишер как он есть

Спасти черного воеводу не было возможности. Обреченный, стоял он среди жалких остатков собственного войска, мужественно отражавшего удары неприятельских рыцарей. Битва шла уже в стенах королевской крепости, недавно казавшейся такой неприступной. Отважный порыв белого офицера, правда, стоивший ему жизни, позволил пробить брешь в обороне и ворваться в самое сердце вражеского лагеря, Теперь каждое новое передвижение белых все теснее стягивало кольцо вокруг черного короля.

Тогда гроссмейстер пустился на крайние меры: жертвой коня попробовал он отвлечь силы белых. Хоть чем-нибудь умилостивить врага! Он был искусен в шахматах, этот пришелец из-за океана, но даже его несравненное мастерство оказалось бессильным. Белые не прельстились какой-то жалкой фигурой, целью их атаки был король, только король! Вот наступающие выбили черного владыку из последнего укрытия. Стало ясно – капитуляция неизбежна. Гроссмейстер сидел бледный и потерянный. Сделав еще два хода, на которые последовали сокрушительные удары, он остановил часы, протянул руку противнику, поздравляя его с победой, и… заплакал. На ресницах блеснула слеза, потом другая, и вскоре он уже вытирал лицо ладонью большой руки с тонкими длинными пальцами. Противник, судьи, зрители смотрели на него с удивлением: гроссмейстер плачет! Что из того, что ему всего пятнадцать лет, ведь он уже дважды чемпион крупнейшей страны, общепризнанный шахматный корифей. И вместе с тем безудержные слезы ребенка.

Я впервые увидел Роберта Фишера в 1962 году, когда он уже успел поразить мир своими удивительными победами. В четырнадцать лет Фишер – чемпион США. В пятнадцать – международный гроссмейстер. Невероятный "рекорд" раннего творческого созревания! Никто до сих пор не получал высшего шахматного звания в таком возрасте. Но сам юный американец считал эти темпы продвижения недостаточными. Когда конгресс ФИДЕ присвоил четырнадцатилетнему Бобби титул международного мастера, он воскликнул с обидой:

—                    Вот уж, не могли сразу дать звание гроссмейстера!

Одаренному американцу едва минуло шестнадцать лет, а его всерьез рассматривали как претендента на шахматный престол. И не только потому, что достижения Фишера в турнирах были поистине изумительны. Оптимистические пророчества основывались еще и на том, что в его успехах не было и элемента случайности или везения. Партии Фишера говорили сами за себя. Словом, было ясно: мир обрел выдающегося шахматиста, который уже в юности вооружился обильными знаниями и высоким техническим мастерством.

Одновременно с рассказами о невиданных способностях мальчика из уст в уста передавались слухи о его причудах, вызывающих поступках, невежестве.

– Каково ваше мнение о Васко да Гама? – спросили американского гроссмейстера.

– А за какой клуб он играет? – вопросом на вопрос ответил Фишер.

Газеты писали о кричащих рубахах и нелепых фуфайках, о жевательной резинке и развязной походке юного чемпиона. Часто говорили – и, как увидим, справедливо – об обидчивости мальчика, о том, как мучительно переживает он каждую неудачу.

– Бобби, ку-ку! – воскликнул Михаил Таль, проходя в ресторане мимо столика Фишера.

Это была невинная шутка, но американец усмотрел в ней обидный смысл: Таль опережает его в турнире и поэтому, дескать, издевается.

– Почему он сказал "ку-ку"? – допытывался Бобби у своего тренера. – Какое он имел право говорить мне "ку-ку"? Вот скоро я его обыграю, и тогда сам скажу ему "ку-ку"!

И юноша расплакался горькими слезами, такими же горькими, какими он плакал после проигрыша партии.

Анекдоты о Фишере не уставали пересказывать шахматисты при встречах друг с другом, их печатали падкие на сенсации газеты, приводили в своих статьях остроумцы. Эти сведения создавали выразительный портрет Фишера. Вот почему, отправляясь на межзональный турнир в Стокгольм в 1962 году, я был готов встретить настоящего американского стилягу, подобного тем, каких мы встречали на улицах Нью-Йорка.

Все лучшие шахматные силы земного шара собрались в те дни в столице Швеции. Еще бы, ведь в турнире определялось, кому будет предоставлено право претендовать на шахматный трон. Молодежь всегда полна надежд, поэтому не удивительно, что каждый из приехавших рисовал себе перед началом турнира самые радужные картины. У некоторых это было вполне обоснованно. Блестящие победы во многих международных турнирах позволяли Светозару Глигоричу рассчитывать на новый успех. Перспективным казалось будущее и исландским любителям шахмат. Разве их любимец Фредерик Олафссон не показал в предыдущем турнире претендентов, что он растет от соревнования к соревнованию! И все же взоры стокгольмцев в основном были прикованы к посланцам Советского Союза. Правда, среди них Леонид Штейн был еще совсем неизвестен, зато имена трех остальных знал любой мальчишка. Ефим Геллер, Виктор Корчной, Тигран Петросян. Колоритная тройка! Не раз завоевывал каждый из них самые высокие места в турнире турниров – в чемпионате СССР, бесцеремонно оттесняя в сторону "старичков". Мы с Исааком Болеславским тоже прибыли в Стокгольм, но всего лишь в качестве тренеров и корреспондентов.

В маленьком уютном зале отеля "Аполлония" состоялось открытие состязания избранных. Обычная предтурнирная суета: радостные восклицания при встрече, перекрестные вопросы, шутки, смех. Перед сражением обычно все бодры и веселы: горькие поражения еще не сделали своего черного дела. Фольке Рогард поздравил прибывших с началом ответственного соревнования и дал знак главному судье Гедеону Штальбергу приступить к жеребьевке.

– Роберт Фишер! – вызвал Штальберг американского гроссмейстера.

Последовало замешательство. Я с интересом искал Фишера среди собравшихся: наконец-то увижу легендарного чемпиона земли американской, с которым судьба так долго меня не сводила. Однако никто не поднимался с места. Вдруг тишину нарушил звонкий возглас маленького, подвижного человека:

– Его здесь нет!

– Он что… не приехал? – поинтересовался главный судья.

– Нет, он в Стокгольме, – разъяснил маленький человек. – Здесь, в этой гостинице. Он… спит у себя в номере.

Дружный смех раздался в зале. Опять Бобби за свое! Приехать в город и не прийти на жеребьевку – это уже не лезет ни в какие ворота. На сей раз американский чемпион превзошел самого себя. Всем был памятен случай в Цюрихе, когда Фишер опоздал на закрытие турнира на полтора часа. Но не прийти на жеребьевку!

Маленький господин выгораживал Фишера как мог. Он отправился к судейскому столику, что-то долго и горячо там объяснял. В итоге судьи разрешили ему вытянуть номер, под которым Бобби будет записан в турнирную таблицу.

По окончании торжества низкорослый джентльмен словоохотливо знакомился с присутствующими,

– Артур Туровер,– называл он себя и, поскольку это имя многим ничего не говорило, добавлял: – Помните такую знаменитую партию Алехин – Туровер? Это меня обыграл гениальный русский в Бредлей-Бич в двадцать восьмом году. Какой красивый эндшпиль выиграл чемпион мира!

Тут же он вручал собеседнику визитную карточку. "Артур Туровер – мельничное и мукомольное дело" – было написано на маленьком куске гладкого картона. Из разговоров выяснилось: предприимчивый американец приехал в Европу, чтобы сопровождать Фишера и оплатить все его расходы по проезду и проживанию в столице Швеции. Богатый делец был главой специального шахматного фонда, созданного меценатами – миллионерами для поддержания талантливых шахматистов Соединенных Штатов.

Так и не удалось мне увидеть Фишера в день открытия турнира. "Ничего, – думал я, – увижу заморское чудо завтра. На игру-то он прибежит: когда пущены шахматные часы, не станешь спать в номере!"

И вот первый тур. По укоренившейся привычке наши гроссмейстеры за десять минут были уже в турнирном зале. Судьи пустили часы, участники передвинули на досках королевские и ферзевые пешки. Лишь на одной доске не было сделано первого хода – на той самой, за которой должен был сражаться Роберт Фишер.

Что с ним? Или снова какое-нибудь чудачество? Заволновались судьи, зазвонили по телефонам администраторы. Кто-то даже предложил сбегать в отель – совсем рядом. А вдруг опять спит?!

Только минут через пятнадцать в зале появился Фишер.

– Безобразие, в Стокгольме невозможно найти такси! – недовольно ворчал он на ходу.

– Но ведь ваш отель в двух шагах отсюда, – заметил судья. – Не больше пяти минут ходьбы.

– Ну и что ж! – возразил Бобби. – А я привык ездить на игру в такси!

Но вот Фишер сел и поздоровался с противником. Несколько секунд устраивал он под маленьким столиком свои длинные ноги, затем решительно передвинул на два поля вперед королевскую пешку. Этот ход никого не удивил: американский чемпион всегда начинает игру ходом е2-е4.

С любопытством разглядывал я знаменитого юношу. Роберт казался старше своих девятнадцати лет; лишь когда он улыбался смущенной и несколько растерянной улыбкой, его лицо принимало совсем детское выражение, За доской Фишер сидел неподвижно, подолгу не вставая со стула. Все свое внимание он концентрировал на позиции. Такая отрешенность говорила и о беззаветной увлеченности игрой и о высоких качествах Фишера как турнирного бойца. Изредка, когда кто-либо из зрителей поднимал шум, лицо Фишера недовольно морщилось, щеки передергивались. Он сердито поворачивал голову в сторону нарушителя тишины, а иногда просил судью навести порядок в зале.

Мое первое впечатление от личной встречи с Фишером резко отличалось от всего, что я читал в газетных и журнальных статьях. Я не заметил в нем ни заносчивости, ни вызывающей развязности. Наоборот, он был скромен, молчалив. Позже я убедился в том, что его вообще очень трудно вызвать на долгий разговор. Он предпочитал отмалчиваться. И уж никогда не допускал язвительных замечаний и высокомерных поучений по отношению к противнику. А ведь, что греха таить, он был на голову выше большинства участников по пониманию шахмат и классу игры.

Особенно восхитило меня, как вел себя Фишер по окончании партии. В Стокгольме турнир игрался в помещении, где не было подсобной комнатки для участников. Проанализировать только что закончившуюся партию противники могли лишь в гардеробной, да и то поставив доску на стул и кое-как примостившись рядом. Едва кончалась битва, Фишер забирал со стола доску и фигурки и развалистой, неуклюжей походкой шел в гардеробную. Усевшись в полутемном уголке, он часами разбирал вместе с противником возможные варианты. В полночь гардеробщики с трудом упрашивали американского чемпиона "отпустить" их домой.

Внешне Фишер тоже выглядел совсем иначе, нежели его рисовали словоохотливые репортеры. Всегда подтянутый, аккуратный, каждый день в новом, тщательно выглаженном костюме. Белая сорочка, скромный, в тон, галстук. Фишера скорее можно назвать франтов, чем безвкусным стилягой. Позже он поведал мне, что страсть к отлично сшитым костюмам – его болезнь. С ребяческим тщеславием перечислял Роберт, сколько и в каких странах сшил он костюмов. Но особенно гордился он следующим важнейшим для него фактом: из семнадцати его костюмов два сшиты у того же портного, у которого шил сам президент Джон Кеннеди.

Бобби оказался простым, покладистым парнем. Частенько после тура он приходил в номер к кому-нибудь из советских гроссмейстеров, и тогда начинался бесконечный блиц с остроумным, дружелюбным "звоном". Шутки сыпались и на английском и на русском языках. Роберт знает порядочно русских слов, хотя, по его собственному признанию, говорит он намного хуже, чем читает. Это понятно: Фишер учил русский язык именно для того, чтобы читать советские шахматные книги и журналы. Некоторые фразы он произносит правильно, без акцента. Так, начиная новую блицбаталию, Бобби объявлял по-русски под общий смех присутствующих:

– Сейчас я его прибью!

В первый же день Ефим Геллер решил подшутить над Фишером. Когда Роберт предложил Геллеру сыграть матч из пяти партий, Ефим показал на незнакомого американцу Леонида Штейна.

– Сыграй лучше с ним.

Тот согласился, хотя ему явно не хотелось играть с "заведомо слабым" противником. Считая необходимым уравнять шансы в предстоящей борьбе, Фишер высказал Леониду условие.

– Я даю вам небольшую фору. Вам нужно набирать два очка из пяти. Как только вы наберете два очка, считается, что вы выиграли весь матч. Мне же нужно выигрывать три партии.

С помощью того же неистощимого на выдумки Геллера была установлена ставка: проигравший платит десять крон. Сумма небольшая, но все же достаточная для шутливых подстрекательств, Фишер охотно пошел на эти условия, не возражал и Штейн. Американский гроссмейстер был, как всегда, уверен в своем мастерстве. Он и не догадывался, насколько быстр и сообразителен молодой украинский мастер.

Началось сражение. Исход матча ошеломил Фишера. Он проиграл первую партию, за ней вторую. Уплатив десять крон, Роберт хотел было продолжать борьбу на тех же условиях, но здесь вмешался пришедший Тигран Петросян.

– Бобби, что ты делаешь! – закричал он. – Ты даешь ему фору?! С ума сошел, Штейну – фору! Проси скорее сам два очка, тогда будешь иметь какие-то шансы.

Фишер с видом оскорбленного посмотрел на Петросяна, но потом, очевидно, вспомнил о его несравненном умении оценивать шансы в шахматной борьбе. Бобби всегда высказывал самое высокое мнение о будущем чемпионе мира и на этот раз решил последовать совету опытного гроссмейстера.

– Играем на равных, – заявил Бобби.

Но и теперь ему здорово досталось от Штейна. Талантливый шахматист из Львова уже тогда был особенно искусен в блице. И все же Фишер не сдавался – он просто представить себе не мог, чтобы кто-нибудь в чем-нибудь превосходил его за шахматной доской. Однако и последующие встречи со Штейном не принесли ему утешения.

Если вечерами в блицматчах Фишер терпел поражения, то днем в турнирных партиях он не знал, что такое ноль. Единички в его графе таблицы перемежались только редкими "половинками". Любящему и знающему шахматы было приятно видеть, с каким глубоким пониманием стратегии строит американский чемпион свою позицию, как искусно маневрирует, как точно реализует самый незначительный перевес. Без сомнения, богатое природное дарование было развито и упорядочено титанической работой по освоению законов шахматной борьбы. Уже к середине турнира стало ясно: Фишер не только попадет в первую шестерку, дающую право играть в турнире претендентов, но и будет первым в итоговой таблице результатов.

Острые турнирные поединки все сильнее волновали любителей шахмат. Четверо советских посланцев ожесточенно боролись за первые места: при удаче любой из них мог обойти и Фишера. Вот почему каждый вечер в турнирном зале неизменными гостями были сотрудники советского посольства и торгпредства в Швеции. Беспрерывно звонил телефон из Москвы, Риги, Таллина: болельщики требовали последних сводок с шахматного фронта. Часто приходили на турнир югославские, венгерские, чешские дипломаты.

Лишь одно посольство совершенно не интересовалось шахматным сражением – посольство Соединенных Штатов. Да и газеты этой страны ничего не печатали о ходе турнира. Шахматы – плохой бизнес, кого они могут интересовать! Порой было обидно за Бобби Фишера. Каждый вечер приносил он с собой свежие газеты своей страны и подолгу перелистывал бесконечные страницы. Но даже в этом изобилии бумаги не было ни единой строки, посвященной его успехам. Опечаленный, Бобби с горечью отбрасывал смятые листы.

Примеру газетных боссов из США следовали владельцы многих печатных органов других стран Американского континента. Правда, временами сенсационные события разжигали на миг их интерес, и тогда желание сделать бум, а следовательно, повысить тираж газет принимало смешные и парадоксальные формы. Показательна в этом отношении история колумбийского мастера Гачарна Куэллара, на мгновение вознесенного на волну подобной сенсации, а затем безжалостно брошенного а забытье.

Судьбе было угодно, чтобы этот а общем-то слабый мастер выиграл в первых двух турах у Геллера и Корчного. Две победы подряд у двух сильнейших советских гроссмейстеров! В Боготе ахнули: в их стране появился шахматный "гений". А они-то даже не подозревали! Газетные тузы решили: вот удобный случай воспеть величие колумбийского духа, одержавшего победу над коммунистами в их коронном шахматном искусстве!

Не обмолвившись перед тем ни словом о шахматном турнире, газеты Боготы вдруг засыпали Стокгольм телеграммами: "Высылайте телеграфом все партии, сыгранные Куэлларом".

Аккуратные шведы скрупулезно выполнили требование, выслав за океан шесть следующих партий Куэллара. В конце каждой из них против имени Куэллара стояло испанское слово "абандоне", что означает "сдался". Шведам не пришлось долго работать: после того как Куэллар проиграл еще дважды, из Боготы пришел новый приказ: прекратить высылку партий.

Тем временем с колумбийцем в Стокгольме творилось что-то невероятное. Начиная новую партию, он ставил перед собой огромный графин с водопроводной водой и маленькую бутылочку лимонада – для вкуса. Через час графин пустел, и тогда колумбиец просил наполнить его заново. И этого хватало всего на пять– шесть ходов.

– Почему вы так много пьете? – спросил я возбужденного колумбийского мастера в один из тех коротких перерывов, когда он прекращал глотать жидкость.

– Вот здесь горит! – воскликнул Куэллар, показывая на собственную грудь. – Нет сил!

Обилие поглощенной воды, однако, не улучшило турнирного положения колумбийца, и он стал еще больше нервничать. Во время одного из туров он заявил судье, что хочет посоветоваться с врачом.

– Совершенно не могу спать, – жаловался Куэллар. – Всю ночь не смыкаю глаз. Ни на одну минуту!

Врач внимательно выслушал пациента, ощупал его и посоветовал… поменьше пить воды. Тот послушался и во время следующего тура отставил графин в сторону. Может быть, именно это помогло: партию колумбиец выиграл. Но он давно уже испортил свое турнирное положение, и за океаном махнули на него рукой. Такое невнимание окончательно расстроило впечатлительного мастера, и назавтра вода вновь полилась рекой.

Тур шел за туром, Фишер одерживал победу за победой. Вечерами он по-прежнему захаживал к нам в гости. Я заметил, что юноша, часто отказываясь говорить с репортерами, охотно беседует с гроссмейстерами и мастерами. Он беспредельно любит шахматы, и эта любовь перерастает в уважение к тем, кто в его глазах является хорошим шахматистом. Невольно вспомнилось шутливое утверждение одного из корреспондентов: Бобби чурается девушек лишь потому, что они плохо играют в шахматы. Только одна представительница слабого пола вызывала в нем восхищение – жена гроссмейстера А. Бисгайера. Она, оказывается, обладает бесценным, по мнению Фишера, качеством: умеет дать мат слоном и конем одинокому королю!

Бобби как чумы боится репортеров: они ему изрядно попортили кровь. Отмахнувшись от какого-нибудь навязчивого газетчика, Бобби обычно сердито ворчит:

– Крези мен!

Этим эпитетом "сумасшедший" он честит писак, желающих заработать на какой-нибудь сенсационной выдумке или описать новый трюк экспансивного американца. Достается от Фишера всем, кто так или иначе хочет использовать его имя для своих деляческих целей. Однажды двое служащих, сгибаясь, внесли в турнирный зал что-то покрытое белой простыней. Когда сняли покрывало, под ним оказался скульптурный портрет Фишера. Его сработала молодая американка, несколько дней вертевшаяся около участников.

– Купите для шахматной федерации СССР, – предложила нам американка свое "произведение".

Сам Фишер испуганно отшатнулся, увидев, что с ним сотворила предприимчивая служительница муз.

– Крези вумен! – был стандартный приговор Бобби и этой даме.

Чего только не позволяют себе наглые прислужники газетных боссов по отношению к чемпиону! Как-то я увидел, что Глигорич и Штальберг читают американский журнал "Хеперс" и смеются. Было над чем! Журнал поместил обширную статью некоего Гинзбурга, интервьюировавшего Фишера, так сказать, в "непринужденной" обстановке.

"Я пригласил Фишера к себе домой, – начинает статью Гинзбург. – Войдя в мою квартиру, юный чемпион спросил: "Нет ли чего поесть?" Мы выпили виски (это с восемнадцатилетним юношей! – А. К.), закусили, потом подробно побеседовали".

Разумеется, полупьяный парень нагородил в этой "беседе" много всякого вздора и выглядел довольно неприглядно. "Я очень люблю ходить в ресторан,– заявил Бобби. – Мне нравится, когда меня обслуживает официант". А вот и знакомые интонации: "В метро мальчишки стараются наступить мне на ноги. Они завидуют моим красивым, дорогим туфлям".

Читатель узнавал далее, что Фишер живет один, что он ушел от матери. В его распоряжении четырехкомнатная квартира в Бруклине – одном из центральных районов Нью-Йорка. Видимо, мистер Туровер и его фонд неплохо делают свое дело! Бобби проводит дни однообразно. Встает, завтракает, слушает джазовую музыку, читает комиксы. Затем подолгу занимается шахматами. Иногда ходит в кино. Он бросил учебу и принципиально не знается с учителями.

– Что могут они дать для достижения цели моей жизни – стать чемпионом мира?!

– А вы собираетесь скоро стать чемпионом мира?– спросил Гинзбург.

– О да, очень скоро! – ответил Фишер.

– И что вы тогда станете делать?

– Это будет прекрасное время! – обрадовался честолюбивый юноша. – Прежде всего поеду в турне по всему свету. Буду давать сеансы одновременной игры и читать лекции о шахматах. Потребую неслыханные гонорары. Потом вернусь в Америку на лучшем пароходе в каюте люкс. Организую шахматный клуб своего имени.

Так и слышится хлестаковское: "Курьеры, курьеры, тридцать тысяч одних курьеров!"

Я не преминул спросить Фишера об этой, статье. Он сконфузился, было заметно, что он стыдится этого бреда.

– Этот Гинзбург – крези мен! – сердито махнул рукой Бобби, окрестив автора статьи своим любимым словечком.

В Стокгольме Фишер занял первое место, не проиграв ни одной партии. Все газеты Советского Союза отметили эту блестящую победу американского чемпиона, Советские участники тепло поздравили Роберта и дружески расстались с ним до встречи на турнире претендентов на острове Кюрасао. Нередко Тигран Петросян или Ефим Геллер восклицали в разговорах между собой:

– Бобби – хороший парень!

Фишер держался скромно в Стокгольме. Когда я спросил его, как он думает сыграть на Кюрасао, он ответил:

– Постараюсь взять первое место, но очень трудно! Такие противники: Таль, Керес, Геллер, Корчной, Петросян!

Прошло несколько недель. И вдруг из-за океана пришли новые удивительные сообщения. Прибыв на родину, Фишер разразился пространными и безудержно хвалебными интервью. Самовосхваление граничило с явной глупостью.

"Михаил Ботвинник?! Его я побью легко. Могу даже дать ему два очка вперед. Я уже готовлю книгу о матче с чемпионом мира. На Кюрасао возьму первый приз… Что вы говорите?! Нона Гаприндашвили? Разве женщина может хорошо играть в шахматы? Нет такой женщины в мире, которой я не смог бы дать коня вперед!"

Бахвальства в заявлениях Фишера не убавилось и после того, как на турнире претендентов на Кюрасао он занял… четвертое место. "Советские гроссмейстеры помогают друг другу, – заявил репортерам Фишер, несолоно хлебавши вернувшийся в Нью-Йорк, – По одному я их всех обыграю, но в турнире они держатся компанией".

С удивлением читал я эти строки. Слишком уж не вязался их тон со скромным обликом Фишера, того

Фишера, которого я знал по Стокгольму. Что случилось?

А ничего! Просто Фишер был "разный". Но родился-то он в городе Желтого Дьявола! Это всесильное божество и властвовало над его мыслями и поступками. Ведь Роберта сызмальства приучили почитать его. В 1957 году я получил письмо от матери Роберта – Регины Фишер. "Я хотела бы, чтобы вы издали сборник партий моего сына, – был смысл просьбы американки.– Бобби был бы рад иметь счет в русском банке". Это в возрасте четырнадцати лет!

Летом следующего года я возвращался в Москву из Белграда. В это время Фишер находился в Москве, куда приехал по приглашению Советской шахматной федерации. На аэродроме в Будапеште меня встретил мой давнишний друг Тибор Флориан.

– Посмотрите, какие письма идут от мадам Фишер, – сказал мне Тибор после того, как мы обсудили все интересовавшие нас шахматные новости. И показал письмо, полученное из Нью-Йорка.

"На пути из Москвы в Белград Бобби может на несколько дней остановиться в Будапеште и дать сеансы одновременной игры. Условия оплаты таковы (следовало перечисление довольно крупных сумм). Если будете делать ему подарки, просьба ничего спиртного не класть. Можно дарить оптику и ювелирные изделия".

Вновь свое понимание "позиции"! Заботливая мамаша направляла шаги сына и извлекала максимум выгоды.

С детских лет все те, кто окружал мальчика и служил для него примером, ревностно поклонялись долларовому божеству. Многолетний чемпион США Самуил Решевский перед каждым выступлением в турнире или матче затевает довольно воинственный спор с организаторами все на одну и ту же тему: "Сколько?" При этом ему безразлично, за что получать, лишь бы получать, Предприимчивый американец потребовал перед первенством мира 1948 года оплаты расходов жены по ее проезду и двухмесячному проживанию в Европе.

– Позвольте, но ваша жена не может в этот период ехать в Европу! Ведь она вот-вот должна родить ребенка!

– Ну и что же, – спокойно ответил Сэмми, у которого, оказывается, и это возражение было предусмотрено. – Она же имеет право ехать! Что с того, что не может? Платите!

И получил-таки за "командировку" жены, хотя та мирно выполняла в Нью-Йорке функции, возложенные на нее природой.

А разве не на глазах мальчика проходила бесконечная торговля между претендентами на первые роли в команде США Рейбеном Файном и Самуилом Решевским?

– Две тысячи долларов, – требовал Файн, когда ему предлагали защищать честь Соединенных Штатов в матче с командой СССР.

– А мне две с половиной, – тут же повышал гонорар Решевский.

Сколько интереснейших встреч не состоялось из-за этой торговли, сколько раз американская команда отказывалась участвовать в олимпиадах, так как организаторам не удавалось удовлетворить финансовые претензии своих шахматных лидеров. Нужно ли удивляться, что Фишер идет по стопам своих старших коллег!

В последние годы Файн сошел с шахматной сцены. Его место в спорах с Решевским занял молодой Фишер.

Играю только на первой доске! – требует он перед каждой олимпиадой, присовокупляя к этому заявку на значительный гонорар.

Перед шестнадцатой Олимпиадой в Тель-Авиве Решевский решил "облегчить" задачу своих шахматных руководителей.

– Я согласен играть в команде на любой доске,– сообщил этот поднаторевший в долларовых препирательствах гроссмейстер. – Если я буду выступать на первой доске, вы обязуетесь заплатить мне одну тысячу долларов, если на второй – две. Могу играть даже на шестой доске, но тогда приготовьте шесть тысяч!

Фишер тоже выставил "пропорциональное доске" требование, но… увеличил гонорар в два раза.

Бобби на себе познал, сколь всесилен в его стране доллар. В 1962 году в Лос-Анжелосе был организован матч Фишера с Решевским. Похвальное мероприятие, ибо сражение двух титанов интересовало не только Америку. В ожесточенной борьбе прошли одиннадцать партий и не дали никому из противников перевеса. Пять с половиной очков на пять с половиной! Можно представить себе, какого напряжения требовала от играющих каждая партия, тем более что сумма призов была весьма внушительной.

Двенадцатая партия была назначена на час Дня в воскресенье. (Решевский по религиозным соображениям не играет в шахматы в пятницу и субботу.) Фишер готовился к очередной встрече, как вдруг судья объявил ему:

– Завтра начнете играть в одиннадцать утра.

– Почему? – удивился Бобби.

– Госпожа Пятигорская иначе не успевает на концерт мужа.

Жена известного американского виолончелиста Георгия Пятигорского - большая любительница шахмат.

Это по ее инициативе был организован матч, и она внесла из собственных средстз значительную сумму на его проведение. Недаром она из семьи архимиллионера Ротшильда! Что ж, можно только приветствовать такую любовь к шахматам. Но и тогда остается бесспорным одно: никакие затраты не дают право меценату попирать элементарные спортивные нормы и помыкать сильнейшими гроссмейстерами.

Фишер восстал против произвола.

– Я не могу начинать игру так рано, – сказал американский чемпион и привел причину, которая не может не тронуть своей наивностью: – Я встаю только в одиннадцать часов.

Судья повторил требование "сильной мира сего".

– А не может ли госпожа Пятигорская немного опоздать на концерт или уйти пораньше с партии? – спросил Бобби.

– Будет так, как требует госпожа Пятигорская! – скомандовал угодливый прислужник. – Явитесь завтра в одиннадцать!

Бобби не пришел к этому времени. Ему поставили ноль. Тогда он уехал из Лос-Анжелоса. Ему засчитали поражение в матче и выдали тридцать пять процентов призового фонда как проигравшему. Напрасно было обращение юноши в верховный суд США, разве там не признают высшую власть доллара?

Любопытно, что примерно год спустя те же Пятигорские организовали в Лос-Анжелосе турнир восьми сильнейших гроссмейстеров мира. Пригласили они и Фишера. Чемпион США дал согласие на участие, но при условии, что ему выплатят те две тысячи долларов, которые он потерял в результате произвола меценатов и судей. Стоит ли говорить, что золотой телец вновь принял позу оскорбленного и турнир проходил без Фишера.

С детских лет Роберт усвоил и другой важнейший закон американского просперити. Хвали сам себя, хвали без устали, без удержа, без стеснения! Забудь про скромность, уважение к самому себе. Делай самую крикливую, самую броскую рекламу собственным качествам и достижениям. Плюнь на то, что это мерзко, что это противоречит общепринятому понятию о порядочности. Не упускай ни одной возможности возвестить миру, что именно ты самый лучший, самый сильный, самый талантливый. Твои слова врежутся в память людей, и они в суматохе будней, в диком темпе жизни даже не заметят, что это ты их сказал.

Рейбен Файн напечатал в американском шахматном журнале множество статей, цель которых нетрудно понять. "Александр Алехин – шахматист слабый, – утверждал хвастливый гроссмейстер. – Его легко обыграют пять-шесть человек в мире и в первую очередь я – Рейбен Файн". А сколько раз Самуил Решевский заявлял, что именно он является настоящим чемпионом мира, что он разобьет Михаила Ботвинника в матче. "Только дайте мне его", – угрожал разошедшийся американец, требуя, чтобы ему позволили обойти все установленные правилами отборочные состязания.

Не мудрено, что юный чемпион и здесь тянется за старшими коллегами. Чтобы получить деньги из фонда, нужно доказать, что ты имеешь шансы победить. И Бобби старается вовсю. Отправляясь на Кюрасао, он пообещал занять первое место. В результате мошна долларового фонда на какую-то толику раскрылась шире! Побили его советские гроссмейстеры в турнире претендентов – под угрозу встало благополучие. Что будешь делать без помощи меценатов?! Пришлось пускаться на старый, проверенный в США трюк, к какому не раз прибегал уже Решевский. "Я не могу играть против нескольких русских сразу", – оправдывался Фишер, и ему поверили. А поверив, не прогнали от питающей мошны. Вот и хитрит, изворачивается юноша, забыв про объективность, гордость, порядочность, тем более что у окружающих весьма своеобразное понятие о порядочности. Лови момент, хватай доллары – вот основной принцип всего общества; чего ж удивляться, если этому принципу следует и Фишер.

Далеко за океаном, в Нью-Йорке, в большой четырехкомнатной квартире в районе Бруклина проводит долгие часы за шахматной доской молодой человек, которому недавно исполнилось двадцать два года. В квартире Фишера все отдано шахматам. Здесь около 200 шахматных книг, кипы журналов с клетчатыми черно-белыми диаграммками и три шахматных столика около трех кроватей. Эксцентричный молодой человек по очереди спит на каждом ложе – в зависимости от настроения.

Шахматы – главный и единственный смысл жизни Фишера. Он старается схватить все, что познало и создало человечество в этом мудром древнем искусстве. Изучив всех современных мастеров, Бобби взялся за "старичков". В его квартире в последнее время появились сборники партий Вильгельма Стейница, Михаила Чигорина, Пола Морфи. Юный чемпион варьирует свой стиль игры, пытается внести в него все полезное, почерпнутое из старины. И результаты этой работы сказываются: последний чемпионат США, в шестой раз подряд, Фишер выиграл с поразительным итогом: одиннадцать побед в одиннадцати партиях! Фишер отдает шахматам все силы, все время. Наука, искусство, литература для него будто и не существуют.

Характерно высказывание Бобби после осмотра крупнейшего в Европе музея живописи и скульптуры:

- Все-таки шахматы лучше!

Он одинок, этот молодой, талантливый человек, В Нью-Йорке у него нет друзей, доброжелательных критиков, советчиков. Дело дошло до того, что на турнир претендентов, проходивший в Югославии в 1959 году, Фишеру пришлось взять тренером датского гроссмейстера Бендта Ларсена.

Шахматы непопулярны в США, им мало уделяют внимания печать, радио.

– Я очень люблю слушать радио Москвы, – признается Фишер. – Особенно шахматные выпуски.

Молодой гроссмейстер не скрывает своей неприязни к меценатам, которые не очень-то жалуют шахматистов.

"Мы зависим от турнирных призов, которые большей частью ничтожны, – заявил Фишер в одном из интервью. – Миллионеры, правда, поддерживают шахматы, но недостаточно. Для турниров по гольфу они не жалеют и тридцати тысяч долларов, а на шахматы швыряют тысчонку или две – и еще хвастаются этим! Турнирам же присваиваются их имена, каждый должен им низко кланяться, играть, когда они захотят. И все это за пару тысяч долларов. Но и эти деньги они отсчитывают от своего подоходного налога, так что ничего не теряют".

Подобная строптивость не нравится миллионерам и их прислужникам. Не потому ли Фишер часто подвергается нападкам газет, не потому ли самый талантливый шахматист, какого порождали когда-либо Соединенные Штаты, живет в обстановке недоброжелательства?

У Фишера немало хороших качеств, которые пока еще не погибли в схватке за жизненный успех и славу.

Среди своих коллег, в атмосфере крупных международных турниров (как, например, в Стокгольме) Фишер становится "нормальным", вызывающим симпатию человеком. В эти периоды он способен на красивые принципиальные поступки. Когда на Кюрасао Пал Бенко нарочно просрочил время в партии против Геллера (чтобы дать возможность Ефиму разделить второе – третье места с Кересом и этим отомстить эстонскому гроссмейстеру за несколько поражений), Фишер отказался лететь в одном самолете со своим нечестным соотечественником. Но вот он попадает домой, где от него требуют доказательств "гениальности" – а только это может обеспечить ему безбедное существование, и тогда он резко меняется. Самозабвенно поет дифирамбы своей персоне, не скупится на обещания и угрозы, пыжится очернить и унизить коллег – словом, набивает себе цену. Именно этой-то бесцеремонности ждут газетчики, которые немедленно подхватывают болтовню и разносят ее по всему свету.

По окончании турнира в Стокгольме я долго разговаривал, с Фишером. Роберт в который уже раз жаловался мне, что корреспонденты сочиняют про него басни, приплетают и то, чего он не говорил.

– Знаете что, Бобби, – сказал я. – Вот вы жалуетесь: про вас пишут плохие статьи. А ведь вы сами виноваты в этом.

– Почему? – спросил американец.

– Зачем, например, вы так много говорите о деньгах? "Доллары, платите доллары". Попробуйте поменьше говорить о них, и тогда – репортеры потеряют один из главных козырей для нападок на вас.

– Да, вы правы, – согласно закивал головой Фишер.

Мы продолжали разговор. Вспомнили о Москве.

– Вам понравилась Москва? – спросил я.

– Да, очень.

– Вы приехали бы еще раз в СССР, чтобы сыграть в международном турнире?

– С удовольствием! – ответил Бобби и после небольшой заминки добавил: – Только при одном условии.

– Каком?

– Чтобы состав турнира был сильным и…

– И что?

– И чтобы призы были хорошие! – заключил юный гроссмейстер.

Я понял – зря старался! Нет силы, способной бороться с Желтым Дьяволом, уже погубившим душу талантливого американского чемпиона!