Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Авторы: Гретцки Уолтер, Тейлор Джим

Глава 5. «Бабуля – чертовски хороший вратарь»

«Совсем неплохо оказаться среди людей, которые балуют тебя потому, что ты их внук и они тебя любят, а не потому, что ты Уэйн Гретцки».

Уэйн Гретцки. 1983 год

Первым вратарем, который пропускал шайбы после бросков Уэйна, была его бабушка, моя мать. Может быть, когда-нибудь ее портрет появится в Зале хоккейной Славы.

Уэйну было два года, он играл маленькой игрушечной клюшечкой, а вместо шайбы у него был мягкий мячик. По субботам на ферме мы обычно смотрели по телевизору обозрение «Хоккейный вечер в Канаде». В комнату, скользя по деревянному полу, как на коньках, вкатывался Уэйн, направляясь к бабуле, сидящей в большом покойном кресле с такой же, как у внука, клюшечкой в руках. Он шлепал клюшкой по мячику, а когда тот отскакивал от ноги бабушки или от ее кресла, он снова бросался на мяч и колотил по нему. Конечно, никто еще не успел ему ничего рассказать ни о правилах, ни о самой игре в хоккей, но казалось, что о добивании он догадался сам.

Ферма, бабушка и дедушка, «Хоккейный вечер Канады». Может быть, есть лучшее место для воспитания мальчишки, но я такого не знаю.

Мой отец, Тони, купил эту ферму в тридцатых годах на ссуду, которую он получил как ветеран войны. Двадцать пять акров земли с рекой, протекающей посередине.

Отец мой по национальности белорус. Предки его были земледельцами. Он родился и вырос в небольшой деревушке в России, а в начале века за несколько лет до первой мировой войны вся их многодетная семья эмигрировала. Когда они добрались до Америки, семья разделилась: три брата и сестра остались в Соединенных Штатах, трое других с матерью поселились в Аргентине. Мой отец жил в Чикаго, когда началась война. Он решил пойти в армию, и когда узнал, что, если хочешь отправиться за океан, служить лучше в канадской армии, он просто перешел границу и записался добровольцем. Всю войну он провел на полях сражений в Европе. Вернувшись, он остался жить в Канаде и позже купил эту ферму.

Все мои братья и сестры родились здесь. В то время это была товарная ферма. Мы выращивали огурцы, картофель и другие овощи, которые отец отвозил в город на продажу. Ферма наша находится в двадцати милях от Брэнтфорда, в Каннинге, предместье городка Париж. В какой-то момент эти земли должны были стать частью города, планировалось проложить сюда железную дорогу, построить станцию и нанести городок на карту. Но железная дорога была проложена только до Парижа, Каннинг остался все тем же прелестным тихим местечком с двадцатью домами в окружении холмов, между которыми петляет река. Для нашей семьи это было счастливым подарком судьбы. Здесь наш дом, где мы выросли сами, а потом растили своих детей. А для Уэйна наша ферма - просто спасение.

Спросите его о бабушкиной ферме и вы увидите, как смягчится его лицо: он вспоминает счастливые времена. До сих пор, когда ему хочется сбежать от своей популярности, от хоккея, от интервью и приемов и побыть самим собой, он приезжает домой в Брэнтфорд и прячется на ферме.

«Иногда, - говорит Уэйн, - я тайком уезжаю туда и просто гуляю по берегу реки. Я не заядлый рыбак, но я люблю поудить рыбу на берегу нашей речки. Я знаю, что ничего не поймаю, но. там можно просидеть часа полтора и не увидеть ни одного человека. А мне так хочется побыть одному. Мне это просто необходимо».

Мой отец умер в 1973 году. Мать осталась на ферме с моей больной сестрой Эллен. Они могли бы переехать в город, но ферма - их родной дом. И этим все сказано. Мать никогда не продаст ферму, а если бы она вдруг решилась на это, ее обязательно купил бы Уэйн. Для него невозможна сама мысль, что наша ферма уйдет к чужим людям. Для него это убежище от всех тягот жизни хоккейной звезды. «Когда я еду туда, я знаю, что увижу бабулю, и уверен, что она будет рада мне. И я снова чувствую себя просто мальчиком Уэйни».

Между Уэйном и моими стариками всегда была особая близость. А после смерти деда Уэйн еще больше привязался к своей бабуле Марии - моей матери. Может быть, потому, что здесь был его второй дом. Когда Уэйн родился, мы снимали квартиру в Брэнтфорде, а свой нынешний дом на Варади-авеню мы купили, когда ему исполнилось семь месяцев. Но даже купив свой дом, мы практически продолжали жить на ферме. В конце недели мы непременно уезжали туда. Рыбная ловля - моя страсть, и я пропадал на реке целый день. Филис же приходилось оставаться в доме. (Иногда, когда я возвращался, она дулась и не разговаривала со мной. Ну, рыбаки знают все это.) Однако мое отсутствие имело и свои плюсы. До появления Филис мать моя плохо говорила по-английски, только по-польски и по-украински. Филис не знала этих языков, так что матери пришлось поневоле совершенствоваться в английском.

Мать никогда не забывала о своем польском происхождении. Так же, как отец, она родилась в деревне. В то время дети быстро становились самостоятельными и уроки жизни запоминали навсегда. Поверья и сказки ее родины - у нее в крови. Сейчас немногие верят в приметы, а я иногда вспоминаю: когда Уэйн родился, она сразу сказала, что его ждет удача. Она, конечно, никогда не говорила о хоккее, но всегда повторяла, что он будет богат. С чего она это взяла? Очень просто: у маленького Уэйна были волосатые руки. «Это знак, - сказала она нам. - Если у малыша волосатые руки и спинка, быть ему богатеем». Уэйну это понравилось. По утрам он осматривал себя: не прибавилось ли еще волос. Если ему казалось, что он стал еще более волосатым, он бежал поделиться радостью с бабушкой. Она улыбалась: «Волосатый - значит богатый».

Твердо веря в свои приметы, она была и по-крестьянски практична. Когда Уэйну было пять лет, он заявил ей, что у него когда-нибудь будет автомобиль. И она стала понемногу откладывать из своей пенсии. Она просто зарывала деньги возле дома. В день его шестнадцатилетия у нее было все готово.

- Я хочу купить тебе машину, - сказала она. - Надо только откопать деньги.

Уэйн поблагодарил ее, но отказался от такого дорогого подарка.

- Ладно, - согласилась она. - Я куплю тебе все-таки машину, а ты мне потом отдашь деньги.

Через год, когда Уэйн стал профессионалом, он купил в Индианаполисе «понтиак» и приехал на нем на ферму.

- Ну как, бабуля, нравится тебе моя машина?

Мать долго смотрела то на новый автомобиль, то на своего внука.

- А что же мне теперь делать с моими четырьмя тысячами? - спросила она.

Больше она денег в кубышку не складывала, хранила их в банке.

Часто удивляются тому, что все мои сыновья так рано начали играть в хоккей. Кажется, люди считают, будто я эдакий фанатик хоккея, насильно выпихиваю их на лед. Нет, все получалось само собой, просто иначе в нашей семье, наверное, и быть не могло. Сам я играл в детской команде Парижа и пять лет в юниорах «Б» в Вудстоке. Зимой прямо за порогом дома на ферме готовый каток - замерзшая река, а в доме - «Хоккейный вечер Канады».

Наша бабуля - большая поклонница спорта вообще и страстная болельщица «Торонто Мэйпл Лифс». В то время ее любимым игроком был Фрэнк Маховлич. Когда Уэйн подрос и его кумиром стал Горди Хоу, субботние хоккейные вечера стали еще интереснее, особенно когда встречались «Мэйпл Лифс» и «Детройт Ред Уингз». Через несколько лет сбылась заветная мечта Уэйна: он играл рядом с Горди Хоу в команде «Олл Старз» ВХА против советской сборной. Он подарил бабушке фотографию: он с Хоу на льду в форме сборной Канады. На фотографии он написал: «Бабуля, жаль, это не Фрэнк, но и Горди ведь хорош!»

Теперь, конечно, игрок номер 1 для нее Уэйн. А уж сколько она собрала его фотографий, вырезок статей о нем. Большую часть нашей коллекции мы храним тоже на ферме, потому что «призовая» комната в подвале дома в Брэнтфорде стала тесновата. Но бабушке и Эллен не нравится, когда фотографии их любимца лежат в шкафах пачками. Поэтому все стены дома на ферме увешаны фотографиями Уэйна. Иногда, когда кто-то приезжает, я убираю хотя бы часть из них. Но в следующий приезд обнаруживаю их на прежних местах. Что ж, Фрэнку Маховличу остается только оплакивать непостоянство сердца Марии Гретцки.

Так вот, в те не столь уж давние времена мы все собирались вокруг телевизора, и Уэйн крутился здесь же, подражая игрокам на экране со своей маленькой клюшечкой, и забивал голы своей бабуле. Его так увлекало это занятие, что нередко дело кончалось слезами.

В ту зиму Филис подарила ему его первые коньки. Я обрезал клюшку до нужного размера. Уэйна запаковали в обычную прогулочную амуницию: теплые рейтузы, куртку, шапочку, шарф, намотанный до самых глаз. Он стоял на пороге, притопывая от нетерпения. Но мне предстояло еще одно важное дело. Я должен был зарядить свою кинокамеру. Я вообще страстный кинолюбитель. А уж первый шаг или первое падение своего сына на льду я не мог не снять на пленку.

Пока мы добрались до реки, малыш был готов лопнуть от нетерпения. Для него это был великий день: в первый раз он катался на коньках и в первый раз у него болели ноги, отогревавшиеся после мороза в теплом доме. Но ему было не до того: надо было уговорить бабушку сесть в большое кресло и быть вратарем. Конечно, кататься на коньках хорошо и весело, но хоккей это совсем другое дело. Может быть, он решил, что остается слишком мало времени, чтобы освоить все тонкости игры - ведь совсем скоро, 26 января 1964 года ему уже исполнится три года.

Ферма была не только хоккейной «базой». О таком местечке мог бы мечтать любой городской мальчишка.

Зимой здесь можно кататься на коньках и играть в хоккей, летом - купаться, ловить рыбу, мастерить плоты и плавать на них. Маленький Уэйн не замечал смены времен года. И в тридцатиградусную жару он в своем хоккейном костюме бил клюшкой по резиновому мячику. После ужина мы с ним играли в бейсбол: я ловил, Уэйн подавал, лупил битой по мячу.

Не всегда мы могли проводить на ферме столько времени, сколько хотелось Уэйну. Став постарше, он так увлекся спортом, что у него не оставалось и минуты на что-нибудь еще. В школе он играл в бейсбол, футбол и баскетбол, занимался бегом. Он был игроком городских команд по хоккею и бейсболу, участвовал в состязаниях по бегу, играл в гольф да еще три раза в неделю ходил в зал тяжелой атлетики. Он любил ферму и очень любил спорт, пришлось ему учиться совмещать приятное с полезным. Работу на ферме он сумел превратить в тренировки.

Кормить цыплят являлось его обязанностью. Птичник был окружен проволочной изгородью. Уэйн прыгал через нее, как через планку для прыжков в высоту. Потом он сам сделал яму для прыжков. Мы вбили несколько гвоздей в два столба возле нее, он отправился в лес и сделал планку из срубленного деревца. Он вырыл сам и яму для прыжков в длину. Так что к его услугам был собственный стадион, и, если ему приходилось почему-либо пропускать тренировку по легкой атлетике, он мог позаниматься дома сам. Сыграв в школе в бейсбол или футбол, он приходил домой, ел и отправлялся тренироваться на свой стадион.

Часто его ждали в двух командах в двух разных местах. Однажды в воскресенье он сыграл в Чэтэме, а когда матч закончился, мы вскочили в машину и погнали в Гамильтон, где он был заявлен подающим в бейсбольном турнире.

Слава богу, мы успели вовремя, Уэйн набрал 19 очков, игра была выиграна, и мы поехали домой.

Позже, когда у него появились братья и сестра и дел у нас с женой прибавилось, Уэйну летом пришлось выбирать либо бейсбол, либо лакросс. Просто не хватало времени поспеть всюду. Легкой атлетикой он мог заниматься сам дома. А вот с лакроссом пришлось проститься. Жаль, конечно. Ему нравилась эта игра и он делал в ней определенные успехи. Но если вы сейчас спросите его о лакроссе, он скорее всего со смехом расскажет вам о разбитом окне в доме на ферме, а не о памятных голах.

Как-то Уэйн дурачился с ракеткой, подкидывая мяч, и вдруг тот отскочил в оконное стекло.

Дед не очень рассердился. В конце концов мальчишки есть мальчишки. Он отправился в Париж, привез оттуда новое стекло и, пока мы рыбачили, принялся вставлять его. Отец все делал очень добросовестно: стекло должно быть подогнано точно, замазка должна лежать совершенно ровно. Это была непростая работа. Он любовался результатом, когда мы вернулись с реки.

Надо сказать, что отец мой делал свое домашнее вино и хранил его в подвале. Вот и в тот жаркий день после поездки в город за стеклом, после трудов по починке окна он решил, что не грешно пропустить глоточек. Он откинул дверцу подвала, исчез внутри. и вернулся как раз вовремя - мяч влетел в то же окно.

На секунду все замерли. Я не знаю, кто был поражен сильнее, но Уэйн первым сообразил, что делать. Он пустился наутек.

Дед зарычал, схватил палку и побежал за ним. Уэйн бежит и хохочет, дед орет, а мы стоим и не знаем, за кого «болеть». Почему Уэйн смеялся? Да просто, оглянувшись, он увидел, что за дедом, нагоняя его, бежала бабушка. Тоже с палкой в руках. Но грозила она этой палкой деду.

Задний двор нашего дома в Брэнтфорде теперь стал настоящей достопримечательностью. В каждой книге об Уэйне о нем упоминают: там находится каток, где учился стоять на коньках знаменитый Гретцки и где его отец сделал из него звезду. Отчасти это так. Я действительно залил каток на дворике позади нашего дома, когда Уэйну исполнилось четыре года. Но он не учился там кататься на коньках. Этому он учился на льду реки на нашей ферме и на городских катках. И заливал-то я этот каток вовсе не для того, чтобы вырастить из сына великого хоккеиста. Причина была более серьезной: мне надоело мерзнуть.

Видите ли, когда мы поставили его на коньки, самым сложным оказалось увести его со льда. Ему это дело очень полюбилось. Он все время приставал, чтобы мы ехали на ферму или водили его каждый вечер на каток в парке. Ему все было мало. Недалеко от дома был открытый каток. Когда ему исполнилось три года, я стал водить его туда. Все-таки поближе к дому, все полегче.

Но не тут-то было. Уэйн радовался, а я проклинал зиму. Я пускал его на лед, а сам ждал в машине. Другие дети, покатавшись немного, собирали вещички и отправлялись по домам. Уэйн продолжал кататься. Вот уже все разошлись, остались мы вдвоем: на льду - счастливый Уэйн, а в машине - я, уже превратившийся в сосульку. И однажды вечером, оттаивая в теплой кухне, я сказал Филис: «Все. Я уже промерз насквозь. Я понимаю, что он хочет ходить на каток в парк. Но я не думал, что он решил там поселиться. Следующей зимой залью задний двор и пусть он там торчит сколько хочет». Так что этот поступок был продиктован вовсе не какими-то честолюбивыми замыслами, а просто заботой о своем здоровье.

В первый раз я залил этот каток зимой 1965 года и с тех пор делаю это каждый год. (Не всегда это легко сделать. Однажды сломался наконечник на шланге, когда я заливал лед. Надо было идти в магазин и покупать разбрызгиватель для полива газонов. Дело было в декабре. Представляете, каким идиотом выглядит человек, требующий в магазине поливалку для газона в середине зимы? Выход был один: я послал Филис. Она вернулась с покупкой, но заявила: «В следующий раз пойдешь сам. Продавец решил, что я сумасшедшая».) Наш каток стал местом для катания всей соседской детворы. Мы провели электричество из нашей сушилки, а сосед включал фонарь над своим гаражом, и ребята могли кататься, пока родители не загоняли их домой. Уэйн иногда подкупал соседских мальчишек монеткой, чтобы они не уходили, если он еще не накатался.

На следующую зиму я попробовал записать Уэйна в детскую команду. Ему было пять лет, он буквально жил на катке и все время приставал ко мне с вопросом, когда же он будет играть в настоящей команде?

- Когда я тебя запишу, - отвечал я ему.

Он ничего не знал о записи и регистрации, о том, что нужно делать это за много недель. Он понимал одно, что хоккей - это команда, а он еще не играет в команде. Я решил попробовать. Это сейчас все легко и просто, потому что созданы лиги для пятилетних. А тогда в детские команды в Брэнтфорде принимали с десяти лет. Уэйна не взяли. Как он огорчился!

Я успокаивал его как мог, говорил, что нужно тренироваться в любом случае.

- Видишь ли, ты мелковат для хоккея, но если ты будешь хорошо владеть шайбой и внимательно играть, то, может быть, это тебе не будет мешать.

- Ладно, - сказал он.

В ту зиму он был готов ночевать на катке. Он раз за разом проводил шайбу по лабиринту из пластиковых коробок, поставленных на лед, вполне серьезно занимался техникой скольжения и учился держать шайбу на клюшке. Когда его пытались завести в дом, дело доходило до скандалов.

На следующий год за несколько недель до начала сезона 1967/68 года он углядел в газете объявление об открытом конкурсе в команду новичков. Смотр проводился в спортивном центре.

Когда мы явились, лед был заполнен мальчишками. Уэйн - такой маленький, казалось, он потеряется в толпе. С тренерами я не был знаком. В то время я вообще мало кого знал в Брэнтфорде. Так что я просто пустил его кататься в эту круговерть. А Дик Мартин, ставший первым тренером Уэйна, заметил его, не посмотрел на его рост и возраст и взял в команду. Уэйн был таким маленьким, что, когда он забил свой единственный гол в том сезоне (вот, кстати, вопрос для викторины: наименьшее число шайб, забитых Гретцки за сезон, - 1) и друзья по команде кинулись его поздравлять, «герой» не был виден из-за спин.

Потом в раздевалке его поздравил помощник тренера Боб Филипс: «Это твой первый гол, Уэйн, - сказал он. - Потом будет еще много голов».

Никто не знал тогда, как он был прав.

Вот так на семейной пригородной ферме, на крошечном катке позади родного дома и начиналась большая дорога, которая провела Уэйна по всему Североамериканскому континенту, а потом и по всему миру. Но уже появились Ким, Кейт, Глен и Брент, и нам приходилось разрываться и спешить одновременно в сто мест. Непросто выдерживать эту лихорадочную спешку, пока ей конца не видно, и все же ни одной минуты нашей жизни мы не поменяли бы на другую.

Знаете, я до сих пор храню ту пленку, заснятую на замерзшей реке. На ней видно, как небольшой ворох одежек оступается, падает, поднимается на ноги, делает пару шагов и снова падает. До 99 номера еще далеко.