Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Викторов Виктор Яковлевич

Глава 7. Последние минуты

Всегда волнует встреча с друзьями после долгой разлуки. В конце 1967 года во Дворце спорта проходил международный хоккейный турнир, первая проба клюшек перед встречей на олимпийском уровне в Гренобле, и я знал, что хоть и увижу снова Старшинова и Майорова, играющих на сей раз со своим постоянным партнером Зиминым, встречусь с Фирсовым и его двумя молодыми соратниками, Полупановым и Викуловым, с давно известными мне защитниками, но все равно не найду сборной, знакомой по Вене. Ведь в ней не будет Альметова. Совсем незадолго до начала международного хоккейного турнира на том же льду Дворца спорта мы прощались с Альметовым, вспоминали его сто три матча, сыгранных за сборную, его тридцать семь шайб, забитых на чемпионатах мира, а он, как всегда, немного сумрачный, надув губы, слушал всякие слова о себе, а потом ввел шайбу в игру и откатился в сторону...

У Альметова была своя любимая точка на поле, оттуда, в стороне от ворот, он обычно начинал штурм. И вот поставлена им другая точка. Последняя.

Когда ушел Локтев, первая тройка, тройка «А», как называли ее тренеры, все еще продолжала существовать. Разве плохо она с помощью Виктора Якушева сыграла в Вене? Теперь после ухода Альметова от прославленной тройки, родившейся в трудных схватках в горах Сьерра-Невада в 1960 году, остался один Александров. От тройки осталось только левое крыло. Одно крыло — пусть огромное, орлиного размаха, но одно. А орла нет. И я вспомнил слова Анатолия Владимировича Тарасова, сказанные мне в 1965 году, когда альметовская тройка еще гремела на турнире в Тампере.

— Сколько они еще будут играть вместе?— спрашивал Тарасов и отвечал.— Не знаю. Но пройдет еще какое-то время, и в этой прославленной тройке появится сначала один новичок, потом второй, третий...

Теперь ясно: не появились в этой тройке новички. И не появятся. Не так-то просто одного человека заменить другим и при этом сохранить в звене тот же душевный климат. Но удалось же тренеру ЦСКА создать в том же 1965 году, когда он размышлял о судьбе альметовского звена, тройку, которая очень скоро сравнялась с тройкой «А». Теперь она известна как тройка Полупанова, но с таким же успехом может называться тройкой Фирсова. Фирсов появился на льду в Инсбруке в тройке с Леонидом Волковым и Виктором Якушевым. А потом Тарасов попробовал поставить его с двумя молодыми хоккеистами, Виктором Полупановым и Владимиром Викуловым. 11 сентября 1965 года новое звено дебютировало в своей армейской команде, а в марте 1966 года уже выступало на чемпионате мира в Любляне, отлично сдав свой международный экзамен.

Да, это был блестящий эксперимент, тренер умело использовал Фирсова для становления новой тройки. Но разве два молодых его партнера не раскрыли для хоккея к нового Фирсова? Разве мы знали его таким в прошлые годы? Счастливое сочетание боевых темпераментов, во многом, конечно, угаданное, а во многом и случайное, (кто может сегодня разобраться в этой хоккейной алхимии), способствовало рождению одной из самых великолепных троек нашего хоккея. Самолюбивый, бесстрашный и вместе с тем спокойный и рассудительный Полупанов; хитроумный, даже коварный в игре, умеющий мыслить на самой высокой скорости, вежливый, корректный Викулов; веселый, заводной, вспыльчивый и терпеливый Фирсов — вот из какого драгоценного сплава создана фирсовская тройка. Фирсов сделал из Полупанова и Ви-кулова первоклассных хоккеистов, но сам с их помощью стал тем Фирсовым, без которого теперь не обходится не одна символическая сборная мира. Тем Фирсовым, который в Вене был впервые признан лучшим нападающим чемпионата, а вся его тройка стала героиней матча с чехословацкой сборной.

Как известно, исход этого матча в Вене уже ничего не решал в судьбе первого места, и все же наша сборная решила играть с полным напряжением всех сил, потому что чемпион должен быть первым по всем статьям. И если чемпион в игре с чехословацкой сборной был по всем статьям первый, то фирсовская тройка, забившая две шайбы из четырех, оказалась сильнейшей в этом матче. И сам чехословацкий Фирсов—Голонка ничего не смог сделать с русским Фирсовым и его двумя соратниками.

Да, фирсовцы готовы к тому, чтобы заменить в сборной тройку «А». По-прежнему слаженно действует и старшиновская тройка. Но какие хоккеисты образуют третье звено? Наша сборная всегда отличалась равноценной силой своих трех троек с тех пор, как начала после долгого перерыва свой победный путь в Стокгольме. Кто же заполнит в Гренобле пустоту, образовавшуюся вокруг Александрова?..

Вот о чем я думал, торопясь во Дворец спорта. И я не ошибся в своих опасениях: передо мной была команда двух блестящих звеньев, но третье, составленное из Вениамина Александрова, Виктора Якушева и Валерия Никитина, казалось значительно слабее. И турнир был начат с поражения второй сборной Чехословакии (в нее, как мы позже поняли, вошли главные ударные силы, составившие олимпийскую сборную). Ну, а наша вторая сборная, как она выглядела на Московском турнире? Ответ на этот вопрос был получен на следующий день в матче первой и второй команды СССР. Победила первая сборная, хотя она и играла без старшиновского звена, замененного тройкой — Михайлов, Шурков, Григорьев, явно не попадавшей в олимпийский состав. Но именно эта молодая тройка забила четыре шайбы из пяти. А рецензентом этой встречи был Александр Альметов. Он вот что писал в газете «Советский спорт»:

«Сначала поактивнее была вторая сборная. Особенно, когда выходила на лед «Система» — Мишаков, Ионов и Моисеев. Но стоило тройкам Полупанова и Виктора Якушева прибавить в скорости, как все стало на свое место...»

Когда была сформирована первая сборная для поездки в США и Канаду, мы увидели в ней ионовское звено.

«Неужели это ответ на вопрос, какое звено сменит тройку Альметова в Гренобле»,— подумал я тогда. Многие думали об этом же, следя за событиями, развивавшимися за океаном. И многие отметили, что в матче, проигранном шведам, все шайбы были забиты тройками Полупанова и Виктора Якушева, а звено Ионова не смогло забросить ни одной из четырех шайб. В Стокгольме в игре с «Тре Крунур» ионовская тройка выступила значительно слабее первых двух и нисколько не лучше тройки Якушева. И все же за неделю до отлета в Гренобль мы узнали, что тройку Альметова на Олимпийских играх заменит «Система», как назвал Тарасов звено Анатолия Ионова.

Система! Этот термин получил свою расшифровку на страницах книги Анатолия Тарасова «Совершеннолетие», в которой он ввел любителей хоккея в лабораторию своего тренерского творчества. Кто не знает, каких игроков может создавать Анатолий Тарасов, как умеет он соединять их в блистательные ансамбли. Но на сей раз хоккейного мага и кудесника, видимо, захватила поистине дерзновенная идея создать из средних по своим данным хоккеистов, из рядовых исполнителей звено, которое ни в чем бы не уступало его лучшим тройкам.

И вот в своей книге Тарасов описывает, как на базе пятерки — Мишаков, Ионов, Моисеев, О. Зайцев и Ромишевский — претворилась в жизнь разработанная тренерами ЦСКА новая тактическая система — стопер, два полузащитника, два нападающих; как в отличие от других звеньев ионовское звено стало действовать после трехлетних поисков и тренировок по новой системе; как после ряда неудач оно освоило эту новую систему все в том же богатом на новшества 1965 году, когда родилось звено Фирсова. И вот за три года, по мнению Тарасова, «Система» из новичков превратилась в содружество первоклассных хоккеистов.

«Ребята увлечены своей игрой, своим успехом,— писал Тарасов в своей книге.— Это здорово и приятно. Хорошо, что в их действиях есть большой психологический эффект. Но теперь к ним должна прийти и игровая мудрость».

Видимо, тренеры сборной, отбирая игроков к Греноблю, посчитали, что эта мудрость к «Системе» пришла и включили ее в олимпийский состав.

Вспоминая всю эту предысторию появления ионовского звена на грепобльском льду, я вовсе не собираюсь полемизировать с автором книги «Совершеннолетие». Нет, меня просто интересует, как могла возникнуть у такого опытного тренера, больше чем кто-либо заинтересованного в сильном и равном составе сборной, чисто абстрактная идея, что своей властью он может сделать «незаметных», «подыгрывающих» хоккеистов полезнее для команды, чем «звезды» типа Боброва.

Тарасову, по крайней мере на страницах его книги, хоккеисты типа Ионова и Моисеева ближе, чем асы. Но как же тогда непохожи такие хоккеисты, как Бобров, Александров, Альметов, Локтев, Фирсов, воспитанные Тарасовым-тренером, на хоккеистов, описанных как идеал Тарасовым-литератором. И в этой полемике между Тарасовым-тренером и Тарасовым-литератором перед нами снова возникла фигура хоккеиста Боброва.

Сколько уж лет никто не оценивал возможностей Боброва-нападающего, ведь он давно покинул лед. Все его убытки, казалось, давно подсчитаны и учтены рецензентами, и вдруг нас спрашивают: какое звено сильнее — бобровское или альметовское?

Конечно, все это надо принимать как литературный прием, и вряд ли стал бы автор книги «Совершеннолетие» упрекать задним числом Боброва в «звездной болезни», даже если бы он в свое время действительно считал, что способность Боброва забивать голы — это недостаток. (Ведь в другом месте своей книги Тарасов пишет с восхищением: «Результативность Боброва была феноменальной. Достаточно сказать, что в среднем за игру он забрасывал две-три шайбы (точнее 2,4). У лучших же хоккеистов сегодняшнего дня этот коэффициент значительно ниже двух, и только у Фирсова и Александрова он равен 2».) Просто автору потребовалось в борьбе за хоккеиста нового типа, «подыгрывающего», «незаметного» полемически противопоставить его премьеру (если уж становиться на полемический путь, то стоило бы уже после Гренобля спросить автора книги «Совершеннолетие»: неужели достоинством тройки Ионова на Олимпийских играх являлось то, что она за весь чемпионат забила всего 9 шайб, в среднем три шайбы на брата, ровно столько, сколько Бобров один забивал за один матч?).

Прочитав отрывок из книги Тарасова в одном из журналов перед венским чемпионатом, не зная еще, как далеко зайдет полемика Тарасова с Тарасовым о стиле современного хоккеиста, я поинтересовался мнением самого Боброва на этот счет.

Вот что мне ответила бывшая хоккейная «звезда»:

«— Хитрая штука — хоккей! Сколько уже лет осваиваем мы эту игру — и все время сталкиваемся с новыми и новыми сюрпризами. Вот и сейчас после первых прикидочных матчей нашей сборной со сборными командами Чехословакии и Швеции мы понимаем, что у нас не все благополучно. Удастся ли нам в пятый раз подряд завоевать золотые медали чемпионов мира? Вот как многие ставят вопрос. Но как же так, спросит нас дотошный болельщик, что изменилось за год? Ведь перед нами та же сборная команда, которая выиграла в Любляне, и притом в четвертый раз, первенство мира. Эта же команда начала подготовку к чемпионату в Вене, замены в ней не очень большие, опыт у хоккеистов огромный, искусство высокое, взаимопонимание тончайшее — и вдруг тревога. В самом деле, не рано ли мы бьем в набат? Давайте попробуем в этом разобраться...

В тот вечер, когда во Дворце спорта в Лужниках золотой и серебряный призеры люблянского чемпионата — команды СССР и Чехословакии впервые в новом сезоне экзаменовали друг друга, мне показали только что вышедший номер «Вечерней Москвы». В газете был напечатан отрывок из воспоминаний старшего тренера сборной А. И. Чернышева, в котором шла речь о чемпионате мира в 1954 году в Стокгольме. Какие же далекие времена возникли передо мной! Наша первая встреча с прославленными канадцами, решавшая, кто завоюет мировое первенство... И вот я, привыкший уже к своему месту тренера на левом фланге скамейки запасных, увидел вдруг себя за бортом, на поле, а рядом своих боевых друзей — Евгения Бабича и Виктора Шувалова. Как мы были тогда счастливы своей победой, титулами чемпионов мира! Теперь победами советских хоккеистов никого не удивишь.

Да, много льда растаяло с тех времен, когда мы, дебютанты, потрясли сильнейшие команды своей скоростью, коллективизмом своих действий. С того 1954 года и по % сей день идет неустанная гонка хоккейного мастерства. Мы за это время освоили особую, присущую только хоккею с шайбой, тактику силового давления, а наши соперники научились у нас игре в пас на высоких скоростях. Наши защитники стали не только хорошо прикрывать ворота, но и смело атаковать, а нападающие сильнейших команд мира взяли у нас на вооружение атлетическую подготовку. Казалось бы, что за сто лет существования хоккея с шайбой эта игра должна достигнуть полнейшего совершенства, но этого не происходит: хоккей развивается, непрерывно появляются новинки и в технике и в тактике, неустанно продолжает работать тренерская мысль, обогащая игру новыми стратегическими идеями — все большее значение приобретает психология в подборе троек, во взаимодействии отдельных игроков на поле. И, решая эти сложные проблемы, один из самых думающих наших тренеров А. В. Тарасов, раскрыл перед нами принципы комплектования хоккейных звеньев в одной из глав своей интересной книги.

Тарасов, как и Чернышев, в этой главе, опубликованной в журнале «Молодая гвардия», вспоминает юность хоккея, нашу первую армейскую тройку, и меня в том числе. Надо сказать, что в оценке нашей тройки мнения двух тренеров сборной команды СССР не совпадают. Если Чернышев считает, например, что я любил сверкать, но не для себя, а для команды, и что меня делали сильнее беззаветно преданные мне партнеры, то Тарасов придерживается иного взгляда. Он убежден, что я был в тройке премьером, что вся «продукция тройки» шла с моим фамильным клеймом.

Да, сложна природа хоккейной тройки, и об этом нам еще раз говорит судьба Альметова и Александрова после ухода Локтева...»

Я вспомнил спор о рядовых исполнителях и «звездах», после ухода из хоккея Альметова. Александров в сборной один, а третья тройка сборной ионовская. Да, было о чем подумать перед отлетом во Францию, и сам Бобров занимал не последнее место в моих мыслях.

Весной 1967 года Бобров ушел из «Спартака», из хоккея, вернулся в футбол, в армейскую команду тренером. Это был, конечно, неожиданный, жестокий удар и для спартаковских хоккеистов и для поклонников Боброва — хоккейного тренера, столько сделавшего для подъема своей команды. И вот теперь он стал просто зрителем, и лишь со стороны мог наблюдать, как доигрывает «Спартак» чемпионат страны, не уступая никому лидерства, как уже после победы готовится к човому сезону, к Белой олимпиаде под руководством нового тренера — Евгения Майорова. И у многих невольно возникал вопрос: «Может быть, мы преувеличиваем роль тренера в команде? Вот ушел Бобров, а «Спартак» снова лидирует на чемпионате страны и та же спартаковская когорта включена в сборную». Тогда разве могли мы предполагать, свидетелями какого краха станем после олимпиады? В одно мгновение спартаковцы проиграли подряд три матча — на чемпионате страны и матч в борьбе за кубок.

Нет, велика, хоть подчас и незаметна роль тренера в любом спорте, и в хоккее особенно, и тот, кто хоть немного разбирается в этой игре, знает, что тренер действует не только в часы тренировок, но и в минуты борьбы, что он четвертым ведет схватки на льду в каждой тройке нападения, третьим в каждой двойке защиты и вторым вместе с вратарем подставляет под шайбы свою грудь. Но в отличие от хоккеистов тренер не защищен ни фетровыми нагрудниками, ни фибровыми щитками, ни пластмассовым шлемом. Он уязвим, легко раним. И все же я еще никогда не видел, чтобы тренер просил врача или замены. Много дней провести на льду, много ночей без сна — какое это испытание для нервов, не говоря уже о физических силах! И несмотря на это, он должен питать команду бодростью, верой в конечный успех и чувствовать малейшие психологические сдвиги, происходящие в команде.

Вот лежит передо мной удивительный снимок, сделанный в Гренобле во время игры команд СССР и Чехословакии. Навсегда сохранил для нас внимательный глаз фотокорреспондента невероятное напряжение этого матча, всю его невыносимую физическую и нервную перегрузку. Стоит всмотреться внимательно в детали этой фотографии, и каждый, независимо от того, сидел ли он тогда в Ледяном дворце Гренобля, или у телевизора дома, или просто слушал свидетельские показания радиокомментатора, поймет напряженность происходящих тогда событий.

Перед нами скамья сборной команды СССР за прозрачными бортиками гренобльской ледяной арены. Объектив запечатлел стоящего у бортика, к нам спиной, защитника под номером четыре. Это Блинов. Зажав клюшку, он, видимо, внимательно слушает Тарасова, очень взволнованного, в меховой шапке и куртке, будто он лишь на минуту забежал сюда с улицы и торопится обратно. Он что-то говорит защитнику, но взгляда своего не может оторвать от ледяной арены, хотя, судя по всему, там игра остановлена: то ли смена составов, то ли один из вратарей взял таймаут. И рядом с Тарасовым Алексей Васильев— врач команды,— пригнувшись, снизу, то ли с испугом, то ли с удивлением смотрит на Старшинова, на его лицо, мучительно искривленное крайним утомлением,— шлем, как всегда, низко надвинут на лоб, глаза зажмурены. Что так поразило доктора? Предельная физическая усталость этого несгибаемого бойца? Или, может быть, его душевное смятение? Но разве только Старшинов потрясен тем, что происходит на льду? А массажист Георгий Авсеенко, стоящий на самом правом фланге снимка! Он чуть ли не в отчаянии от того, что ничем не может помочь команде, его сильные руки умеют массировать уставшие мышцы, а не души. А старший тренер сборной Чернышев! Как выразительна его поза. Он тоже, как и Тарасов, устремлен вперед — туда, где сейчас возобновится борьба, он тоже не может отвести взгляда ото льда, хотя ему очень важно что-то объяснить Фирсову, в чем-то убедить Зимина, стоящего к нам в профиль и смотрящего куда-то вперед, исподлобья, крепко сжимая обеими руками свою клюшку...

Не знаю, удалось ли мне раскрыть все эмоциональное напряжение этого снимка, но с потрясающей достоверностью передаст он события, развернувшиеся перед нами в «Стад де гласе» 15 февраля.

События на хоккейном чемпионате до этого вечера развивались как будто бы так же, как в Инсбруке, Тампере, Любляне, Вене: наша команда выигрывала игру за игрой. Склонили перед нами свои клюшки финны, пропустив восемь шайб, американцы, проигравшие нам с сокрушительным счетом 10:2. По девять шайб забили советские хоккеисты хоккеистам ГДР и ФРГ. Счет побед был разный — где больше, где меньше, чем в прежних чемпионатах, но итог неизменно тот же — победа. И вдруг знакомый ритм был нарушен в первой же серьезной игре.

Все мы хорошо запомнили матч со шведской сборной, а сейчас уже видим не только внешнюю сторону, но и то, что скрывалось под поверхностью.

Аркадий Иванович Чернышев, делясь своими впечатлениями и мыслями о гренобльских встречах на страницах еженедельника «Футбол—Хоккей», познакомил нас с тактическим планом игры, который был взят на вооружение командой. Решено было заставить шведов вести игру в необычайно быстром темпе, непрерывно применять прессинг. Но несмотря на то что эта задача была выполнена, матч не сложился, как говорят хоккеисты. От первой до последней минуты шла изнурительная борьба, и хотя мы атаковали значительно больше, чем шведы, первый период закончился 0:0, второй 1:1, и лишь в третьем удалось вырвать победу с разрывом в одну шайбу — 3:2.

Теперь мы знаем и тактическую задачу, стоящую перед командой, и конечный результат игры. Остается вспомнить, кто же забивал голы. Лишь одна тройка, а фактически автором нашей победы стал Анатолий Фирсов. Это он забил две шайбы, а третью с его подачи забросил защитник Блинов. Вот и возникает вопрос: так ли должна была сыграть команда? Не показывал ли этот результат опасные несоответствия, возникшие внутри нее?

После завершения встречи Дейв Бауэр, тренер канадцев, сделал следующие выводы, беседуя с корреспондентом «Советского спорта»:

«Нам нужно обязательно выиграть сегодня у сборной Чехословакии. Думаю, что это для нас самая тяжелая игра. Матч СССР—Швеция убедил меня в том, что нам по силам победить вас и шведов».

И он ведь почти угадал, патер Бауэр! Только одной игры, но самой главной, не смогла выиграть его команда... Чехословацкую сборную канадцы победили и шведов разложили с сухим счетом (интересно, что победная рецептура канадцев и в том и другом матче была одна и та же — три шайбы, только чехословацкие хоккеисты две смогли отквитать, а шведы нет).

И вот наступил день 15 февраля, которого нельзя миновать, о котором нельзя забыть и о котором нельзя не рассказать,— день нашей встречи со сборной Чехословакии, у которой после поражения от канадцев оставался только один шанс на победу в турнире — выиграть у советских хоккеистов.

Они не скрывали своих надежд, наши давние соперники, и они никогда за эти семь лет не забывали своего успеха в Женеве. За эти годы пришло в сборную Чехословакии новое поколение хоккеистов — защитники Хорошевски, Махач, нападающие Хорбаты, Хавел, Хейма. Не осталось в команде ни одного из тех нападающих, которые забросили в наши ворота в Женеве шесть шайб, а свидетель этого успеха сохранился лишь один — защитник Черны. Но разве боевой дух ушедших не живет в команде? И разве не рассказывали ветераны молодежи о том, как была достигнута победа в Швейцарии?

Как же описать эту игру в Гренобле? Перечислить голы и минуты. Отметить вклад старшиновцев и показать взлет трех последних минут? И трагедию последней секунды матча, когда Майорову казалось, что шайба за спиной Дзуриллы, и он уже поднял вверх две руки — в традиционном жесте торжества, но шайба была обнаружена судьями не в воротах, а под грудой навалившихся на нее тел.

Но это только внешний рисунок незабываемого матча, а он так был насыщен психологическими нюансами, эмоциональным напряжением, так тесно переплелись в нем надежды и отчаяние! И куда мне девать молодого упрямца Зимина, с его взлетами и падением? Отбросить хок кейную алхимию? Но я же не счетная машина, мне в хоккее, как я уже писал в начале этой книги, дорога и близка именно психологическая сторона этой самой экспансивной, технически очень сложной игры современного спорта.

Так давайте начнем с Евгения Зимина, молодого соратника Бориса Майорова и Вячеслава Старшинова.

Отправляясь в Гренобль и знакомясь с составом олимпийской сборной, я подумал, что для меня в составе сборной есть два центра притяжения: Зимин и Александров. Новобранец и ветеран. Я опасался, что Зимин не попадет в сборную, как он уже однажды не попал в нее, что его там заменит Александров, левое крыло некогда прославленной тройки. И вот они оба в олимпийской команде... Но Зимин провел лишь первые два матча, и то неполностью, затем его место занял Александров.

И вот вышли на лед хоккеисты Чехословакии и СССР. По радио объявляют составы команд, и вдруг мы слышим: «Номер седьмой — Зимин». Зимин вернулся в свою тройку! Зимин играет! Как он чувствует себя, молодой упрямец? Ведь он знает, что допущен не потому, что в него поверили. Нет, просто с Александровым случилась беда: в первом же периоде матча со шведами тяжелая травма плеча. Как же Зимин будет играть? Вот какую психологическую задачу я пытался решить, ожидая начала игры. И так как начало почему-то затягивалось, стал думать и о положении третьей тройки. Во всех предыдущих матчах результаты ионовской тройки были более чем скромные, и основная тяжесть борьбы падала на два остальных звена. Но наша команда всегда отличалась равноценностью своих звеньев, взаимным доверием друг к другу — как же скажется это несоответствие возможностей в таком напряженном состоянии, где каждому придется отдать все, чем он располагает, все без остатка?..

Игра все не начиналась, и затянувшаяся пауза приобретала уже скандальный характер. Происходило что-то из ряда вон выходящее, шли какие-то непонятные для нас переговоры, и кто-то из соседей журналистов глубокомысленно заявил, что узнал причину задержки: проверяют клюшки на допинг. Эта шутка на несколько минут разрядила напряжение, но игра не начиналась, и теперь уже волнением были охвачены все журналисты, спортсмены и тренеры. В чем же дело? Что происходит на поле?

Не знали мы, что матч уже начался. Матч нервов. И в этой игре мы — обороняющаяся сторона. Как оказалось, судья заметили, что у четырех наших игроков на коньках нет предусмотренных правилами предохранительных щитков. Да, но без щитков уже не раз играли на гренобльском турнире, и это не служило поводом для задержки матча. Тогда, наверное, были свободные места в больнице, а теперь все занято слаломистами, высказывает свое соображение все тот же остряк, но его предположение тонет в диком свисте. Стадион требует игры.

Дальнейшее хорошо известно. 20 минут — целый хоккейный период шло это испытание. И 20 секунд настоящей борьбы — одну десятую хоккейного периода — потребовалось старшиновской тройке, чтобы забить первую шайбу. Подача Зимина, взмах майоровской клюшки, и счет был открыт...

Сразу после матча и во все последующие дни многие пытались объяснить дальнейшее развитие событий чисто психологически: взвинченные долгим ожиданием нервы, а потом быстрый и легкий первый гол, внезапная разрядка — и игра команды разладилась.

Что ж, может, это и так. Но мне кажется, что причина здесь глубже: она в неравноценности тех усилий, которые вкладывались в столь напряженную игру. Невозможно бороться с такой командой, как чехословацкая, только двумя тройками, а фирсовцам и старшиновцам пришлось взять весь удар на себя. С первых же минут матча перед нами открылась вся глубина опасности, которая нависла над ионовским звеном: тренер чехословацкой сборной бросил против нее лучшую тройку — голонковскую. Долго ли могла при такой ситуации продержаться «Система»?

А во втором периоде при счете 3:2 (это Блинов с подачи Фирсова сократил разрыв), Моисеев один на один прорвался на вратарскую площадку, ударил и не забил. И тут же последовала контратака, и Голонка, забросив шайбу, упал на колени, вздымая клюшку кверху в неистовом восторге.

Так, вместо того чтобы сравнять счет, наша команда снова отстала на две шайбы. Дрогнул Коноваленко, и в третьем периоде счет стал 5:2. До конца игры 3 минуты 59 секунд. Отыграться невозможно... Не тогда ли был сделан снимок, с описания которого я начал рассказ о Гренобльском турнире? А завершить этот рассказ я хочу описанием другой фотографии. Она запечатлела последнюю секунду матча. Мы видим Бориса Майорова, поднявшего руки, Дзуриллу, лежавшего в воротах, Фирсова, распростертого у его ног, Зимина, скрестившего свою клюшку с клюшкой Иржика, и Старшинова, несущегося на подмогу товарищам... За три с половиной минуты до финального свистка Полупанов с подачи Викулова снова сократил разрыв, а еще через четыре секунды Майоров с подачи Старшинова довел счет матча до 4:5. Нужна была еще одна шайба! Только одна! И ее можно забить.

Чехословацкие хоккеисты прижаты к воротам. Наша сборная фактически играет двумя своими тройками. Прозрачные бортики хоккейного поля трещат под ударами шайб. Нет, это не пулеметные очереди, а залпы скорострельных пушек. Высокое вдохновение преобразило нашу команду. Снят вратарь, и на подмогу старшиновцам брошен Фирсов. Вот он вместе с Зиминым в атаке. Несется им на помощь Старшинов. Но где же шайба? В воротах! Под Дзуриллой!—так кажется Майорову, но шайба не вошла в ворота. Она оказалась в ногах чехословацкого защитника. И тут прозвучала судейская сирена.

Так разразилась одна из главных гренобльских сенсаций (а в них ведь на олимпиаде недостатка не было). Советские хоккеисты проиграли чехословацкой сборной. Что же это? Золотые медали потеряны? Потеряны усилия многих лет? Нет, еще не все потеряно! Ведь шведы еще не сыграли с командой Чехословакии, и нам еще предстоит провести матч с канадцами...

Шведы! Mbl ИХ СЛИШКОМ хорошо знали, чтобы поверить в их капитуляцию. Они проиграли и нам, и канадцам, так разве не попытается команда «Тре Крунур» реабилитировать себя победой над нашими победителями? А разве последние минуты матча с чехословацкой сборной не показали, что если шведы выиграют свою встречу с чехословаками или сведут ее к ничьей, то надежда патера Бауэра никогда не сбудется: советская команда найдет в себе силы, чтобы сыграть с канадцами в полную мощь...

Как мы знаем, так это и случилось, но сколько еще психологических барьеров пришлось преодолеть и тренерам и спортсменам в тот долгий день!

Во-первых, надо было решить, как быть с матчем Швеция — Чехословакия. В обычной практике хоккеистам не только не позволили бы увидеть этот матч воочию на стадионе, но даже по телевизору — слишком большого расхода нервной энергии потребовало бы такое зрелище. Но на сей раз команде разрешено воспользоваться голубым экраном. Риск велик, но как знать, не потребует ли от игроков еще большего расхода душевных сил полнейшее неведение. Для того чтобы вслепую спокойно ждать исхода встречи, от которой зависит — быть или не быть команде олимпийской победительницей, надо иметь вместо нервов канаты.

Во-вторых, следовало выбрать вратаря. Доверить ворота Зингеру? Да, к этому склонялся тренерский совет, но когда Коноваленко попросил поставить его, это решение следовало пересмотреть заново и именно с точки зрения психологической целесообразности. И решение было пересмотрено: не мог такой вратарь два матча сыграть плохо.

В-третьих, надо было настроиться на победу над канадцами, для которых выигрыш открывал путь к высшей ступеньке пьедестала почета, донести тактическую задачу до возбужденного сознания каждого спортсмена.

После подъема, испытанного командой в последние минуты матча с чехословацкой сборной, логичен был бы вихревой темп, атака на таком вдохновении, с которым команда и действовала в конце игры. Но решение тренеров было иным: начинать встречу на контратаках, разрушать силовое давление канадцев. Прессинг требует спокойствия, иначе не будешь вылезать со скамьи штрафников. И действительно, первая шайба была заброшена Фирсовым с подачи Полупанова, когда команда играла в меньшинстве. Но шайба была забита! Во втором периоде наконец-то добилось серьезного успеха ионовское звено, а потом пошло и пошло... Старшинов... Зимин... Фирсов... В итоге пять сухих шайб.

Сколько раз я уже убеждался, что хоккейный матч такого напряжения нельзя записать ни на бумагу, ни на магнитофонную ленту. Знаешь об этом, но все равно рука тянется к блокноту, и прыгают по бумаге клочковатые фразы: «Рагулин сорвал шлем...», «Ложатся под шайбы...», «Меняются, как всадники на манеже: с полного галопа в седло...», «Майоров зверски c6ot Дайненом... Ничком на льду», «Сел Мот... Сел Макмиллан... Сел Зимин...», «Опаснейший прорыв Хакка...», «Старшинов без клюшки, но все равно в игре... Помогает принимать шайбу...», «Ионовцы прижаты...», «По всей площадке обломки клюшек...», «Сел Джонсон...», «Блинов без клюшки...», «Рагулин без клюшки...», «Сел Хакк...»

И все равно между этими переломанными, как хоккейные клюшки, фразами проглядывает душа игры. Вот оно, невероятное напряжение этого матча, бешеная канитель твоих чувств. Надежды и сомнения, попытки сравнить этот матч с теми другими, которые ты видел в Скво-Вэлли и Женеве, Стокгольме и Инсбруке. Каждый раз ты был убежден в том, что вот этот матч — самый яростный, самый напряженный, самый неповторимый, а потом оказывалось, что ты ошибался. Сейчас я снова убежден в этом же, но впереди ведь чемпионат мира 1969 года.

Но это будущее, а как осмыслить эту победу в Гренобле? Что ее питало? Что создало перелом в настроении команды? Может быть, несгибаемая воля Зимина, сохранившего в мучительной для него бездеятельности силы и волю для борьбы и так блистательно проявившего эти силы в двух последних играх? А может быть, физическая несокрушимость Майорова, сумевшего устоять после нокаутирующего удара чем-то взбешенного Дайнина? А может быть, слова того же Бориса Майорова так вдохновили его товарищей: «Я хочу сказать Константину Локтеву, Александру Альметову, Виктору Якушеву, Эдуарду Иванову — мы все время чувствовали, что вы с нами, что вы за нас болеете, что вы в нас верите...»? А может быть, решили все сокровенно-нежные мысли Анатолия Фирсова о людях, с которыми его соединила спортивная судьба? О Давыдове — маленьком легком танке. О добряке Кузькине, о Борисе Майорове и Славе Старшинове. О Жене Зимине, которого хлебом не корми, а дай порассуждать о хоккее. О Саше Рагулине, который и мухи не обидит, но слон ему лучше не попадайся. О Вите Полупанове и Володе Викулове.

Когда закладывался фундамент этой победы в Гренобле? Еще в 1954 году, в Стокгольме? В Кортина? В Москве? Или во время бесконечно трудных матчей в Канаде, откуда они возвращались все в синяках и ссадинах? А разве им всем не помог звонок из Москвы? Нет, не в Гренобль, а еще в Вену. Это Локтев, когда-то на правах старшего опекавший старшиновскую тройку, теперь впервые оставшийся за бортом сборной, по-прежнему считал своим долгом поддержать товарищей. И вот Юв после проигранного первого периода Локтев звонил в Вену, и голос его, приглушенный расстоянием и волнением, звучал так, словно он рядом, словно со скамьи запасных шепчет в самое ухо Майорова: «Ничего, потерпи, Боря, таков уж этот хоккей».

Таков уж этот хоккей! И им надо было после опустошительного матча, после мучительного часа, проведенного у телевизора, когда они, не имея возможности ничего изменить, просто ждали, смогут ли шведы отобрать хотя бы очко у чехословацких хоккеистов, собраться, забыть обо всем, что их угнетало, разъединяло, отбросить в сторону усталость, обиды, боль и играть с канадцами, не с кем-нибудь, а с законодателями хоккея, целый час чистого времени, так как они играли последние минуты с командой Чехословакии. И они смогли это сделать. И если можно говорить о чуде трех минут в матче с чехословацкой сборной, то о борьбе с канадцами надо говорить, как о чуде шестидесяти минут. Высокое вдохновение сплотило команду и, пользуясь обычной стенограммой матча — перечнем цифр и фамилий, невозможно объяснить этого психологического чуда...

Да, сложен характер ледового Гулливера, но тем интересней следить за его ростом. И разве можно представить себе, как трудности, пережитые им в Гренобле, закалят его волю в преддверии будущих битв?

Гулливер вернулся из Гренобля. Закончена еще одна глава его насыщенной борьбой жизни. Пора, кажется, писать: «Конец». Но о каком же конце в этом рассказе может идти речь, если очень скоро снова соберутся за закрытыми дверями тренеры, руководители хоккея и начнут выстраивать пару за парой защитников, тройку за тройкой нападающих, потом поставят в воротах самого несокрушимого их стража — и мы увидим перед собой сборную 1969 года.

Доигрывают последние минуты те шестеро хоккеистов, которые были ядром сборной в течение последних шести лет, самых блистательных лет, но кто-то, кого мы еще не знаем, наверное, уже готов прийти им на смену. Нет, конца в нашей истории и быть не может. А сейчас нам остается, лишь на время прервав рассказ, сказать: мы верим в твое счастливое будущее, товарищ Сборная. Новых тебе побед!