Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Викторов Виктор Яковлевич

Глава 6. Не теряйте равновесия

Когда Бобров распрощался с хоккеем, он вернулся в футбол, но уже не нападающим, а начальником команды, тренером. Покочевал по стране и по турнирным таблицам. Семь лет на это отдал. Начал в Москве, в своей армейской команде, а закончил в Одессе наставником «Черноморца». Там-то и понял Бобров, что хоккей не забыт И когда предложили ему взять «Спартак», команду, которая в 1962 году прервала привычный, многолетний путь армейских хоккеистов к верхней площадке пьедестала почета, он согласился, хотя и понимал, как трудно ему будет заменить такого умного и опытного тренера, как Александр Иванович Игумнов. И сразу же наступили трудные времена. Сколько усилий потребовала лишь одна его тройка, и притом самая сильная, самая опытная — старшиновская.

Был в тройке большой изъян: излишняя эмоциональность. Это приводило к частым бурным конфликтам во время игры, удалениям. Но постепенно все совершенней становилось мастерство первого спартаковского звена и все уверенней чувствовал себя Бобров как тренер. Инсбрук. Тампере. Любляна . От одного чемпионата мира до другого крепла спартаковская тройка, ее место в сборной не вызывало никогда сомнений у ее тренеров, Чернышева и Тарасова, даже в том трудном сезоне 1965 года, когда внезапно для всех выяснилось, что Евгений Майоров не попадает в сборную. Как гром среди ясного дня был выход из игры Майорова, несмотря на то что его часто мучил привычный вывих плеча и он, случалось, не выдерживал напряженного режима подготовки.

Тяжело переживали Борис Майоров и Слава Старшинов уход товарища, но и без него они в Тампере с помощью армейца Анатолия Ионова сделали свое дело. А к следующему сезону Бобров ввел в свою тройку Женю Зимина, паренька из Сокольников, земляка Майоровых и Старшинова, и появились надежды, что он найдет свое место, «притрется» к маститым партнерам. Но успеет ли доказать молодой хоккеист свое право на место в тройке к тому дню, когда начнется подготовка сборной к чемпионату в Вене?

Давно ли, вернувшись из Тампере, думал Альметов о новых встречах в Любляне, а теперь уже Вена на носу. В Вене будет трудно...

Когда впервые прозвучала эта тревожная нотка? Пожалуй, после первых же октябрьских игр на первенство страны. Будет трудно! Почему? Все, казалось бы, развивалось по старым, испытанным схемам Армейцы в привычном для себя мажорном темпе начали сезон, и одна команда за другой уходила со льда побежденными. Из 10 игр армейцы выиграли все 10 79 шайб забито, но пропущено 26. И эти 26 шайб, застрявших в сетке армейских ворот, не остались незамеченными. Что-то произошло со знаменитыми защитниками ЦСКА. Куда девалась их скорость и удивительное умение не только защищать свои ворота, но и атаковать чужие?

И потом, что случилось с первой тройкой? Нет Кости Локтева. Ушел он из сборной после Люблянского турнира. Торжественно, на руках унесли его со льда. А кого внесли вместо него? Ионова? Мишакова? Нет, ни тот ни другой не могли найти общего языка с Альметовым и Александровым.

И своей командой не был доволен Бобров. Уже на старте чемпионата ничья с киевскими динамовцами, у которых так уверенно выиграли армейцы, да и с «Локомотивом» сыграли всего 1:0 Но если не в порядке команда ЦСКА, если не налаживается игра у «Спартака», то как же трудно придется Чернышеву и Тарасову со сборной! Это ясно всем, И все ждут первой встречи армейцев и спартаковцев Ведь такая встреча не только лучшая боевая проверка двух команд, но и самой сборной.

Вот к этой встрече и готовился Бобров, когда я заехал в Тарасовскую и нашел его в тихом, словно нежилом, доме. В длинном коридоре на втором этаже ни души, и только во всю его длину уложены коньки, шлемы, рукавицы, а над ними на клюшках распяты влажные майки и рубахи. Удивительное зрелище! Где же владельцы боевых хоккейных доспехов? Отдыхают, наверное. Ведь завтра им предстоит встреча, которая по напряжению своему, по психологическому накалу легко может сравниться с важнейшими играми на чемпионате мира. Вот и комната Боброва. Стучу — и слышу его голос за дверью: «Прошу, входите».

Нет, Бобров не отдыхал после тренировки, хотя и его снаряжение, еще не просохшее, лежало в уголке комнаты. Бобров тренируется вместе с ребятами наравне, может быть, потому и не берет его время. Все такой же подтянутый, легкий, как и одиннадцать лет тому назад, когда мы его видели на льду олимпийского стадиона в Кортина д'Ампеццо. И все такой же неторопливый в движениях, в разговоре — трудно представить себе, как сочетается в нем молниеносная реакция на льду с медлительностью в обыденной жизни. И накануне встречи с армейцами он был так же спокоен, как в то время, когда сидел на скамье запасных в ожидании своей минуты.

Боброва волновала слабость защитников ЦСКА.

— Что с ними случилось, трудно понять, — говорил Бобров.— Ведь еще недавно в Любляне они были признаны лучшими в мире.

Но вот что интересно: план своей игры с ЦСКА Бобров построил не на предполагаемых слабостях армейцев, а на бесспорной силе. Он понимал, что в игре со спартаковцами армейцы будут играть с полным напряжением и Тарасов попытается использовать весь свой огромный опыт, чтобы спутать Боброву все карты, создать совершенно неожиданный стратегический рисунок игры. Учитывая все это, Бобров поставил перед своей командой такую задачу: старшиновская тройка нейтрализует альметовскую, Ярославцев держит Фирсова, Шадрин — Полупанова, защитник Мигунько — Викулова, Якушев свободен, ну, а звено Фоменков, Мартынюк и Борисов должно выигрывать у третьей, самой слабой армейской тройки, составленной из Бутакова, Ионова и Моисеева...

Мы долго беседовали с Бобровым в тот тихий вечер в Тарасовской, вспоминали прежнюю армейскую команду, старых ее игроков, пытались представить себе, как сложится завтра игра с армейцами, от исхода которой зависела расстановка сил на чемпионате страны, но разговор наш то и дело соскальзывал к сборной. Что будет с ней? Как она сыграет в Вене?

После того матча прошло немало дней и недель, пока мне удалось снова побывать у Боброва в Тарасовской. Должна была бы поблекнуть под грудой наслоившихся на нее событий первая встреча двух сильнейших команд. Но нет, она надолго запомнилась всем. И не потому, что спартаковцы выиграли у армейцев, забив четыре шайбы и пропустив лишь две. Этот матч взволновал всех своей психологической напряженностью — борьбой двух тренерских начал. Хитроумному плану Тарасова, по которому звено Ионова должно было вымотать старшиновскую тройку и открыть путь к победе тройке Фирсова, Бобров противопоставил волевой напор своего лучшего звена. Для того чтобы вырваться из сетей, раскинутых Тарасовым, старшиновцам приходилось играть по две смены подряд. По сорок секунд выдерживают схватку самые тренированные хоккеисты, старшиновцы играли и по полторы минуты, вынуждая Тарасова совершать замены, ломая его распорядок. И уставшие, они переигрывали звено Альметова, и именно им удалось открыть счет и закрепить победу.

Это был большой успех спартаковцев. Да, но с армейской командой непорядок — значит, будет непорядок и в сборной. И действительно, матчи со сборными Чехословакии и Швеции в Москве показали, что перед тренерами сборной возникают сложные вопросы в подборе игроков, в сколачивании команды. В этом мы могли убедиться и во время турне по Канаде. Снова проиграв дважды, на сей раз чехословацким хоккеистам и канадцам, вернулась сборная домой, и снова неровная игра армейцев вызывала тревогу и сомнения.

Казалось, дела Боброва хороши и он спокойно может готовить свою команду к третьей встрече с командой ЦСКА (вторую армейцы выиграли, но после этого проиграли «Химику» и ленинградским армейцам), но, встретившись с Бобровым, услышал от него:

— Мы на военном положении. Не узнать ребят. Вернулись из Канады на пределе нервного изнеможения Вот проиграли «Крылышкам» и в Минске едва ушли от поражения. Глазам своим не веришь: куда девалась скорость? «Заигрываются» тройки, не успевают сменяться, дают противнику входить в свою зону. Да, тяжелый сезон. Для всех тяжелый. Если Тарасов Локтева вернул — значит, нет у него резервов. Завтра встретимся с первой армейской тройкой в полном составе. И знаете, что я вам скажу? Не буду скрывать — хотим мы выиграть, очень хотим, но хотим, чтобы и армейцы вошли в свою силу, чтобы Локтев оказался тем прежним, которым армейцы в Любляне гордились. Там он был признан лучшим нападающим... Был! Но с тех пор прошло немало месяцев. Прямо удивительно, как это Локтев после столь длительного перерыва провел две игры! И ничего, знаете, С ним Альметов и Александров сразу духом воспряли. Вот здесь-то и начинается диалектика. Хоть и трудно может прийтись нашим ребятам, а они довольны, что Локтев вернулся. Ведь каждый думает не только об очках в чемпионате страны, но и о Вене. Завтра игра с ЦСКА, а наши ребята улыбаются. Может быть, впервые после возвращения из Канады. Хотите сами убедиться? Пойдемте,—и Бобров повел меня к Борису Майорову и Вячеславу Старшинову.

Они сидели у себя в комнате, о чем-то беседовали без грозного блеска в глазах, совсем не похожие на тех, кого мы видим на льду и на скамье запасных. Как им придется завтра, подумал я, здороваясь, а Бобров, прежде чем вернуться к себе, напомнил: «Так вы не забывайте, у нас военное положение».

На что он намекал? Просил не вспоминать канадское турне? Не говорить о завтрашней встрече с армейцами? Не обсуждать трудностей сборной? Но о чем же тогда говорить? Сидеть и похваливать Константина Локтева? Или восхищаться Евгением Майоровым? Он ведь тоже вернулся на лед. И вот с человека, который некогда был непременным партнером Старшинова и Бориса Майорова, и началась наша беседа. Я сказал, что Евгений Майоров отлично выступает в фоменковском звене, и Борис со мной согласился:

— Ничего выступает.—Помолчал немного и заговорил снова:— Знаете, как хоккеист? Когда не ладится, так и хочется клюшку пополам, шлем под каблук и подальше ото льда. А успокоишься, и думаешь про себя: ну и псих! Вот и Локтев вернулся. Как-то он завтра с нами сыграет?

— Еще не известно, с нами ли он будет играть,— сказал Старшинов. — Если удастся Тарасову подсунуть нам ионовскую тройку, только мы и будем его видеть со скамьи запасных.

Я вспомнил, как хитроумно выпустил Тарасов во втором матче со «Спартаком» Моисеева, как тот ловко прикрыл Старшинова, не дал ему сыграть в полную силу. Видимо, этого сейчас и опасается Старшинов. Да, все их мысли в завтрашней игре. Попробуй поговори с ними о чем-нибудь другом.

— Может быть, и постарается Тарасов измотать нас с помощью ионовцев, — сказал Майоров, — но нам все равно надо готовиться к борьбе против двух лучших троек. Придется, наверное, играть на износ, как и во втором матче.

Я смотрел на его лицо боксера и думал, что ледяное поле требует, наверное, не меньше смелости от человека, чем ринг. Но почему же Старшинов избежал боевых рубцов, а Борис весь в отметинах?

И Майоров каким-то образом угадал мои мысли.

— Что смотрите? Думаете, это все шайба? Ошибаетесь. Нос мне сломали, когда я еще мальчишкой в русский хоккей играл, лет пятнадцать назад. А с тех пор как играю с шайбой, было у меня всего три серьезных повреждения, считая вот недавнее, на матче с «Металлургом». До сих пор колено болит.

— Как же вы завтра сыграете?

— Ничего, не впервой, сыграю. В Канаде было трудней. Сборная канадцев оказалась сильной, как никогда. Да и чехословацкая команда не подарок. Один Недомански чего стоит! Вот и вернулись домой без сил, и настроение ниже нуля. Что же удивительного, что армейцы еще два матча проиграли, да и мы немало растеряли очков.

— И ты заметь, Боря, — сказал Старшинов, — размагнитила Канада не только ветеранов, но и молодежь. Недоволен Аркадий Иванович Чернышев с одной стороны Альметовым, а с другой стороны — нашим Зиминым.

— Молодой Зимин еще не обрел достаточного опыта и часто выпадал из ансамбля, — процитировал Майоров какую-то газетную рецензию. — Ты это имеешь в виду?

— Вот, вот. И мы с тобой выглядели утомленными, и звено Полупанова не отличалось свежестью,— подхватил Старшинов.

— Лишь звено Юрзинова выступало удачнее других, нэ не настолько мощно, чтобы можно было считать его окончательно готовым к чемпионату мира, — принял эстафету Майоров. — Ну, что же, все это правильно. Действительно, семь лет назад, когда мы с тобой впервые поехали в Канаду, мы чувствовали себя спокойнее.

— Еще бы! Ведь четыре золотые медали нам с тобой тогда грудь не оттягивали,— сказал Старшинов. — Да и нервишки были в порядке. И капитаном сборной ты тогда не был.

— Это верно, — со вздохом согласился Майоров.— Но мы и тогда здорово всей тройкой в зону врывались. И в пас играли так лихо, что у канадских защитников глаза на лоб лезли. Помнишь? Тогда ведь половина шайб была нашими.

— Что было, то было, — махнул рукой Старшинов.— Другие времена, другие песни. Сейчас всем труднее — не только нам. Было время, мы у канадцев и чехослова-ков учились, а теперь они у нас многое взяли. Нелегко будет в Вене.

— Да, в Вене будет нелегко,— согласился Майоров. — Но нам теперь не об этом надо думать. Нам завтра надо выиграть. Это и для сборной важно, если хочешь. Это я, как ее капитан, заявляю.

— И Тарасов это же самое своим ребятам говорит,— улыбнулся Старшинов.

— И он прав. Другого пути у нас нет. Чем горячей будет борьба, тем легче смогут Чернышев и Тарасов отобрать сборную, — утешил его Майоров.

— Лишь бы Моисеев не лип, — вздохнул Старшинов.

А я слушал разговор двух товарищей, уже двенадцать лет играющих вместе, прошедших через многие тяжелые испытания с честью, и понимал, что не страшат их ни воспоминания о тяжелой канадской поездке, ни предстоящий трудный матч со своими соратниками по сборной, армейцами.

И вот я вижу их снова рядом под гудящими сводами Дворца спорта. Они ли это вели неторопливую беседу, вспоминая свою молодость, радуясь возвращению Локтева на лед, надеясь, что Моисеев не «прилипнет» к Старшинову. Ремешок белого шлема перехлестывает подбородок Старшинова, рот его открыт, глаза устремлены на поле. Рядом с ним молодой Женя Зимин, упрямец и смельчак. Уже готов рвануться за борт яростный Майоров. Идут только первые секунды матча, а напряжение такое, словно он на исходе. И сколько уже нанесено внезапных тактических ударов человеком в распахнутой курточке. Да, Тарасов готов к борьбе. В программке матча мы увидели его первую тройку в привычном составе: Локтев, Александров, Альметов. А на поле вместо Александрова действует Моисеев. Вот и получилось, что хотя надежды Старшинова и Майорова оправдались— не играет против них ионовское звено, действуют против них привычные соперники, но в их составе все тот же Моисеев.

— Липнет, — выдохнул Старшинов, — не уйти от него...

Я, конечно, не слышу его слов, но мне кажется, угадываю их по движению губ. А разве молодым спартаковцам легче? Удастся ли Ярославцеву прикрыть Фирсова? А Викулов и Полупанов! Они, как всегда, свежи, неутомимы, в то время как Шадрин выступает с больным плечом. И вот еще один хитроумный ход Тарасова: Александров передвинут в третью тройку на укрепление Еремина и Ионова. Как-то справится Евгений Майоров с таким противником? Какую изворотливость, какую способность до конца использовать возможности даже своей ослабевшей команды показывает Тарасов! Но пока тон задают спартаковцы. С первых же секунд темп доведен ими до предела. И всем ясно, что эта игра на взаимный износ, что не все участники матча смогут довести ее до конца. Но тогда ведь оставшимся придется принять весь чудовищный груз на свои плечи...

Пока все еще свежи. Пока тренеры имеют возможность поддерживать хоккейный регламент: тройки сменяются каждые сорок секунд. Пока защитники еще успевают и поддерживать нападающих и прикрывать своего вратаря. Но я уже знаю, чего стоит им всем такой матч. Ведь он по своему накалу ничем не уступает ни встрече со шведами в Стокгольме, ни с чехословацкими хоккеистами в Тампере, ни с канадцами в Любляне. И смотрим мы этот матч как бы через венскую призму. Невозможно представить себе, что шесть его участников, образующие ядро сборной и ведущие сейчас столь яростную и столь непримиримую борьбу, в Вене будут действовать плечом к плечу, как союзники. Неужели у них для этого останутся силы, хотя эта встреча и отдалена от чемпионата мира сорока днями...

Ни на мгновение не слабеет ритм матча, но я все равно вижу Бориса Майорова и Славу Старшинова как бы в двух измерениях — в тихой комнате, в Тарасовской, и сейчас, в неистовой схватке у борта с армейскими защитниками.

— Лишь бы не лип Моисеев,— слышу я голос Старшинова и вижу его забивающим первую шайбу этого матча. Спартаковцы играют в меньшинстве, но шайбу забивает Старшинов.

— Вот и Локтев вернулся,— слышу я голос Бориса Майорова. И Константин Локтев, отсидев свои две штрафные минуты, возвращается на поле, чтобы точно так же, как и Старшинов несколько минут назад, забить свою шайбу.

Какой-то причудливой симметрией был отмечен весь этот матч. Издалека, неотразимым щелчком загнал шайбу армейский защитник Брежнев, и из такой же позиции сделал то же самое спартаковский защитник Блинов. Горячо приветствовали трибуны возвращение Константина Локтева и Евгения Майорова. Все мы восхищались действиями Моисеева в первой тройке, но не менее хитроумно выдвинул Бобров в свою первую тройку вместо Зимина Ярославцева. Главную ставку сделали армейцы на свою блестящую молодую тройку, и на этом же строился замысел Боброва. Якушев—Ярославцев—Шадрин должны были принести ему победу.

Но как же может Ярославцев играть в двух тройках? А как может играть в двух тройках Фирсов? Его красный шлем мелькает то здесь, то там, впрочем, так же, как и белый шлем Старшинова. Вот она, игра на измор! Так и есть, начинают сдавать отдельные звенья команд. Не возвращается больше на поле Альметов и Еремин, но и у спартаковцев выбывают из игры Зимин и Шадрин. Не видно больше Локтева, но и больная нога Майорова все чаще приковывает его к скамье запасным.

— Ничего, не впервой, сыграю. В Канаде было тяжелее,— слышу я голос Майорова и вижу его на скамье, следящим за атаками Старшинова. Дух его не сломлен, но силы, видимо, на пределе. И разве только у Майорова на пределе были силы в конце игры? А Старшинов? Как мог он не забить решающей шайбы, вылетев один на один к вратарю? Но он не забил. Эту решающую шайбу забросил Моисеев. И вот она, последняя симметрия матча: счет 4:4. Ничья!..

А я подумал тогда, что лишь в Вене узнаем мы, хорошую или плохую службу сослужила сборной эта встреча двух главных троек с ее невероятным напряжением. Но уже и тогда было ясно, что в сборной есть своя симметрия, свое равновесие: и во взаимодействии армейского и спартаковского звеньев, и в содружестве двух ее тренеров, и нарушать это равновесие опасно.

Воскресное приложение к газете «Курир», которое я купил вечером, возвращаясь с торжественного открытия чемпионата мира по людной, сверкающей огнями Марияхильфенштрассе, живо воскресило в моей памяти визит в подмосковную Тарасовскую к спартаковцам. На одной из страниц газеты я увидел «натюрморт»: хоккейные доспехи, разложенные так, словно перед нами распластался на льду сам их владелец. В тихом, загородном доме, в длинном пустом коридоре так было уложено снаряжение всей спартаковской команды. За два дня до начала чемпионата венский «Штадтхалле» был так же тих и пустынен, как тренировочная база в Тарасовской, и в его широких коридорах можно было бы выложить хоккейные доспехи всех восьми команд, оспаривающих серебряный кубок. Торжественная тишина, под стать безмолвию ссбора святого Стефана, висела над жемчужным льдом, над расписанными рекламой нетронутыми белоснежными бортами.

Но на тренировочной площадке уже пробовали свои силы участники чемпионата. Тарасов разучивал со всеми тремя тройками какую-то замысловатую комбинацию, а Чернышев давал тут же у борта первые интервью окружившим его журналистам. В этом небольшом тренировочном зале чемпионат уже начался, без судей, без хваленых секундомеров «Ланжин», без протокольных розовых листочков, на полях которых доскональнейшим образом перечислены все шестнадцать возможных нарушений, за которые полагается штрафная скамья.

Я смотрел за действиями Альметова, Александрова и Виктора Якушева и думал о Локтеве. Каково ему сейчас? В Любляне он был признан лучшим нападающим, а в Москве после этого торжественно отправлен на «пенсию», чтобы через полгода снова вернуться в команду. Он помог ей в трудную минуту, вдохнул новые силы в Альметова и Александрова, и они заиграли, как в лучшие свои времена. Теперь Локтев издалека рядовым зрителем следит за тем, что происходит под сводами «Штадтхалле». Не видит сейчас Костя Локтев ни своей команды, ни канадцев, сменивших наших игроков на льду: неправдоподобно худенького без наплечников и фетровых прокладок вратаря Мартина и низкорослого, вислоплечего, совсем не сильного на вид защитника Брэвера, о котором все уши прожужжала пресса, как только стало известно, что он оставил профессиональный хоккей для того, чтобы укрепить ряды канадской сборной. Только Бурбонне, наш старый знакомый, пламенный Бурбонне, и без своих доспехов калсется достаточно внушительным. И пока Джек Маклеод, которого раньше называли «играющий тренер» (теперь его с клюшкой в руках можно увидеть только на тренировке), налаживает разминку своей команды, журналисты атакуют пастора Бауэра, одетого в свою неизменную сутану.

Вечером того же дня мы увидели канадцев на льду большого зала. Они играли товарищеский матч с братиславской командой «Слован». Все полагали, что это будет лишь репетицией чемпионата — проверкой его сигнально-световой, судейской, телевизионной, прессцентровской систем, но в третьем периоде канадцы рассердились и показали, что такое традиционная силовая борьба. Да, судя по всему, это был отлично отрегулированный боевой механизм, умеющий действовать на самых различных диапазонах мощности.

Так или иначе, а канадцы еще до начала чемпионата раскрыли свою силу, но почему вдруг все высшие авторитеты стали утверждать, что команда СССР в Вене нисколько не слабее той команды, которая гремела в Стокгольме, Инсбруке, Тампере и Любляне? Ведь из-за рубежа в течение всей зимы доносились до нас только скептические голоса, утверждающие, что советские хоккеисты на сей раз проиграют. И вдруг все эти прогнозы уступили место уверенности, что нарушить установившееся за последние годы равновесие будет не под силу ни чехословацким хоккеистам, ни шведам, ни тем же канадцам.

И действительно, с разгрома финской команды начали советские хоккеисты свой путь, и первый гол чемпионата забил Александр Альметов. Следующими были побеждены американцы, потом понесли поражение хоккеисты ГДР, с астрономическим счетом 16:1 проиграла команда ФРГ, и, наконец, шведы должны были покинуть поле, пропустив в свои ворота девять шайб.

Так приблизился день встречи с канадцами, а так как чехословацкая сборная совершенно неожиданно проиграла команде Финляндии, то от исхода этого матча зависела победа советских хоккеистов в чемпионате. Вот почему в канун этой встречи на шестом этаже отеля «Интерконтиненталь», хоккейной резиденции команды СССР, не было отбоя от посетителей.

Уже утром, когда советские хоккеисты отправились через дорогу в городской парк на разминку, они попали под обстрел фотокорреспондентов. Их снимали на фоне пышнохвостых павлинов, разгуливающих по газонам, у мраморного овала памятника Иоганну Штраусу и рядом с венскими старичками, греющимися на солнышке в своих зеленых тирольских пальто и в шляпах с волосяными метелочками. Один из фотографов пытался даже снять хоккеистов на фоне извозчичьего фаэтона, совсем такого же, как в фильме «Большой вальс», только вместо полупьяного старикашки на козлах восседал безусый юнец в котелке. В гостиничном холле с утра толкалась нарядная публика, и когда хоккеисты СССР, потные и взъерошенные, возвращались после разминки, навстречу им прошли канадцы в полном снаряжении, на коньках, упрятанных в пластмассовые чехлы, они уезжали в «Штадтхалле» на последнюю тренировку перед игрой.

Эффектно выглядел «Интерконтиненталь» в вечер перед решающим матчем. Дамы в бальных платьях и господа в черных костюмах сидели в барах и в нарядном ресторане, бои не успевали открывать дверцы подъезжающих машин, а в коридоре шестого этажа царила такая же тишина, как в доме отдыха в Тарасовке, и на стене висела стенная газета «За пятикратных».

В этой газете была статья капитана команды Бориса Майорова. «Вот и стали мы на год взрослее, и пора настает... Да, прошел год, и очень нам хочется отстоять звание чемпионов мира. Среди нас только трое новичков, и им предстоит пройти суровую школу, сдать трудный экзамен. Остальные постарели на год, но не убавилось у нас желания победить. Да, победить хочется, победить в пятый раз подряд».

В пустом тихом коридоре мне послышался голос Бориса Майорова: «Да, в Вене будет нелегко. Но нам теперь не об этом надо думать». Так он говорил в Тарасовской. О чем же он думает теперь в Вене, человек, рвущийся, несмотря ни на что, к победе? И вспомнился мне разговор с Аркадием Ивановичем Чернышевым о Майорове и Старшинове после победы над шведской сборной. Я тогда задал старшему тренеру вопрос, который волновал всех, кто следил за ходом чемпионата и непосредственно с трибун «Штадтхалле» и дома, сидя у телевизоров. Что со спартаковской тройкой? Как это получается, что во всех играх чемпионата страны, во всех международных встречах Вячеслав Старшинов был самым результативным нападающим и Борис Майоров ему ни в чем не уступал, а здесь, в Вене, стартаковцы уступают в счете забитых шайб всем своим товарищам по команде? Даже в матче с хоккеистами ФРГ Старшинов не забил ни одной шайбы, а Майоров заложил лишь одну — тринадцатую по общему счету. И в игре со шведами ни одна из девяти забитых шайб не принадлежала им.

Тогда Чернышев признал, что в спартаковской тройке дела обстоят действительно не очень хорошо, но сказал, что со шведами ее действия оценены на пятерку. Он отдал должное великолепной игре в этом матче Альметова, Александрова и Якушева, высоко оценил усилия Фирсова и его молодых товарищей, Викулова и Полупанова, на чью долю выпала большая часть забитых шайб. Затем рассказал о том задании, которое осуществляли в игре со шведами спартаковцы.

— Перед Майоровым и его товарищами, Старшиновым и Ярославцевым,— рассказывал мне Чернышев,— была поставлена труднейшая задача: нейтрализовать сильную тройку Нильса Нильссона, лечь костьми, но не дать ей сыграть. Самим не забить ни одной шайбы, но и первой шведской тройке помешать. Вы представьте себе всю тяжесть подобной тактики для таких самолюбивых, темпераментных игроков, как Майоров и Старшинов! Пожертвовать собой вместо того, чтобы проявить своп силы. Разменять свое мастерство на мастерство Нильссона, Меетти и Эберга. Словом, закрыть своей грудью сверхскоростной шведский пулемет. И они его закрыли. Сами ни одной шайбы не забили, но и шведам не дали. Вот почему мы на разборе игры действия спартаковцев оценили на пять. Так и пишите. Что же касается возможностей спартаковцев, то они еще своего последнего слова не сказали ни в хоккее вообще, ни в Вене в частности.

— Но для Майорова это, быть может, последний чемпионат, в котором он принимает участие, ему же, наверное, хочется сыграть в свою полную силу, как можно ярче?— спросил я.

— Да, это так,— согласился со мной Чернышев,— но интересы команды превыше всего.

И вот теперь передо мною была статья Майорова в стенной газете, отголосок бушевавших в нем чувств. «Вот и стали мы на год взрослее, и пора настает...» Может быть, это предчувствие финиша владело им еще прошлой зимой, когда он, капитан сборной, подал свой голос за новичков Викулова и Полупанова? Тогда решался вопрос: какую же из двух троек — динамовскую во главе с Юрзиновым или армейскую во главе с Фирсовым — брать в Любляну, и Майоров был за то, чтобы рисковать, включая в состав сборной «новобранцев». Близок час, когда и свое место в спартаковской тройке он уступит какому-нибудь молодому хоккеисту, как в свое время Бобров уступил свое Александрову. Но сегодня Майоров хочет побеждать, так же как он побеждал на четырех предыдущих чемпионатах. Сегодня он хочет сохранить равновесие, устоять, не выйти из игры...

Вот о чем я думал, стоя у стенной газеты, на шестом этаже гостиницы «Интерконтиненталь». И вдруг увидел перед собой самого Майорова.

— Что же стоите в коридоре? Заходите,— предложил Борис, открывая дверь в свой номер.

В Тампере, так же как и в Стокгольме и в Инсбруке до этого, спартаковская тройка жила вместе. Здесь стояли всего две кровати, и соседом Майорова оказался не Старшинов, а массажист сборной. Не потому ли пополз среди нас, журналистов, слушок, что на чем-то разошлись два соратника: то ли Старшинов недоволен тем, что Майоров плохо играет в пас, то ли Майоров считает, что его товарищ разучился точно бить по воротам. Не знаю, так ли это, но в тот вечер показался мне Майоров чем-то встревоженным, одиноким, и пока я сидел у него, он безостановочно обматывал изоляционной лентой крюки клюшек, готовя их к завтрашней игре, словно в самом процессе привычных приготовлений к матчу искал успокоения.

— На каждую игру я готовлю три клюшки, хотя ломаю их редко,— говорил он, ловко бинтуя древко черной клейкой лентой.— Приходится возить целую связку — пятнадцать клюшек. Не для игры, для подарков. На фабрике спортивного инвентаря клюшки готовят каждому игроку особо, они только издали кажутся все одинаковыми— клюшки Альметова, мои или Фирсова.

Ну, а изоляционная лента самая обычная, которую электрики используют, чтобы не было короткого замыкания, и здесь, в хоккее, она выполняет ту же защитную функцию, ведь напряжение во время матча превышает во много раз стандартные двести двадцать вольт.

Тихо в комнате. Массажист, сосед Майорова, обходит своих пациентов. Майоров, ни на минуту не прекращая перемотку изоляционной ленты с мотка на клюшки, обсуждает внезапное потепление общественного мнения. Он сам удивлен неожиданному возвращению доверия к советской команде.

— Да, если мы победим, состав сборной сохранится до Гренобля; если проиграем, ветеранов сменит молодежь. — Майоров считает, что мы можем выиграть, но с защитой не все в порядке. Канадцы это знают и полезут со страшной силой. Они выложили не все свои козыри, далеко не все, хотя и сыграли вничью с чехословацкой сборной. Все решится в первом периоде. Канадцы или раздавят нас или проиграют. На три периода их не хватит. И, словно готовясь к предстоящей сече, Майоров бинтовал крюк клюшки, как боксер бинтует свой кулак.

Гремел джаз в ресторане, у вертящихся табуретов бара нельзя было протолкнуться. В «Интерконтинентале» продолжалась хоккейная фиеста, и какой же экзотикой казалась па этом фоне стенная газета на шестом этаже венской гостиницы.

На следующий вечер я увидел Майорова па скамье «Штадтхалле». Он сидел, сжимая одну из трех клюшек, которые так тщательно готовил для борьбы с канадцами. Вот сейчас он пустит ее в ход, ведь придет же черед спартаковской тройки!

Игру с канадцами начали Альметов, Якушев, Александров, и на льду образовался комок тел. Затем борьбу продолжили фирсовцы. И вот Макмиллан прорвался к воротам Коноваленко. Через две минуты стало ясно, что такими канадцев мы на венском льду еще не видели. Они давят, жмут и бьют. Бьют все, не только нападающие, но и защитники. Рыжий Боунэс едва не открыл счета, а потом Харгревс в трех метрах от ворот в яростном замахе не попал по шайбе.

Первые секунды игры — и такой накал. Какие там 220 вольт! Тут впору вывешивать над бортами предупреждение: «Ток высокого напряжения! Смертельно!» И уже сидят на скамье штрафников наш Викулов и Дайнен. Брэвер плетет хитрую сеть в средней зоне, распределяя шайбы, питая ими своих нападающих...

Через борт в самую гущу! Спартаковцы в игре. Трудно приходится Ярославцеву (не попал все же Зимин в Вену). Как он внешне похож на Майорова, тот же львиный профиль, но, увы, темперамент не тот. Канадцы словно хотят втереть его в деревянную обшивку, прижимают к борту, а он в это время пытается прижать к борту шайбу, будто она сейчас взорвется, если ее не погасить как можно скорее.

И снова Альметов и Александров на площадке. Замена. Но почему Ярославцев не уходит? Он же шестой! Так и есть, не успел, на площадке шесть полевых игроков. Штраф!

Давят канадцы, не продохнешь. Лупят по воротам. Вот Хакк! Отбита шайба. Но она под крюком Брэвера. Этот не прозевает. Пас Хакку! Снова бросок! И рушится потолок «Штадтхалле». Рев, вой трибун, объятия канадцев. Девушка из пресс-центра раздает журналистам бутылочки с канадским виски. А на поле снова спартаковцы, им доверили игру в этот опаснейший момент, и Мартин — кто бы поверил, что эта могучая скала и тот щупленький человек, стоящий в воротах на тренировке,— одно и то же лицо — принимает шайбу за шайбой. Трещат доски бортов. Фирсовцы приходят на смену. Сорок секунд — на большее никого сегодня не хватает, и уже Альметов пытается переломить игру. И снова спартаковцы принимают эстафету, но канадцы неутомимы, и Мартин по-прежнему стоит, как скала. Трудно Ярославцеву. Боунэс вдавливает его в борт. Давыдов, невозмутимый Давыдов, и Кузькин, у которого на лице полнейшее изумление, не отпускают Хакка. Пять матчей, пять побед позади, неужели же одна шайба, забитая Хакком, перевесит все те пятьдесят две, что вписаны в судейские протоколы? Вот это игра! Правда, такой ее предвидели тренеры нашей команды. Да и Майоров описал нам первый период еще до того, как была дана команде установка. Но разве от этого легче? Все на волоске! И этот волосок едва не оборвался, когда на одиннадцатой минуте на скамью штрафников сел Полупанов, а за ним Иванов.

Трудно приходится нашим защитникам: идет силовая схватка. Трудно приходится даже американскому судье Дэйли. Канадцы сбивают его с ног посередине поля, и он лежит, потеряв сознание, и красное пятнышко появляется под его затылком на льду. Неужели придется менять рефери? Нет, не таков Дэйли, он никому не уступит своих прав! Вот он уже на ногах, а один из игроков лезвием конька стирает красное пятно. Игра продолжается. Идет борьба на пятачке, и скорость снова такая, что за шайбой не уследишь. Не уследишь за заменами. Не поймешь, почему наши не играют в пас. Почему они пошли на силовую борьбу? Почему?

Этот вопрос витал в шлейфах табачного дыма по всем фойе «Штадтхалле», в необъятном зале пресс-центра, в укромной раздевалке, где за закрытыми дверьми готовилась ко второму периоду наша команда. Я перелистываю свои беглые записи. В них уже сейчас трудно разобраться: даже с помощью стенографических крючков невозможно угнаться за бешеной скороговоркой игры. Попробуй сохрани в памяти хотя бы самое важное, попробуй запиши это важное! Какими отрывочными, клочковатыми, поверхностными кажутся потом все эти записи, Жадно черпаешь драгоценные, неповторимые россыпи каждой хоккейной схватки, а пока донесешь их до листа бумаги — они просачиваются, исчезают. Вот почему на хоккее всегда испытываешь чувство неповторимой потери. Какую стенографическую систему придумать, чтобы сохранить все эти летучие, мгновенно сменяющие друг друга детали матча?

По разве самая точная запись может сохранить для нас не внешний рисунок, а самую душу игры? Ведь вся трудность хоккейной стенограммы в том, что надо запечатлеть эту душу. Это посложнее, чем описать полет шайбы. Одна фраза, записанная на пятнадцатой минуте первого периода, внушает мне надежду. «Канадцы как будто бы устали». Что это: иллюзия, попытка желаемое выдать за действительное? Ведь даже играя в меньшинстве, на семнадцатой минуте, когда на скамью уселся Бурбоннэ за грубый прием против Майорова, они не давали нам вырваться из своей зоны. Первый период канадцев, это ясно, и все же, все же...

Но, когда второй период начали спартаковцы, с первых же его секунд стало ясно, что канадцы все отдали и теперь не выдерживают напряжения предложенной ими силовой борьбы. Бурбоннэ, Тамбеллини и Харгревс подолгу разыгрывают шайбу, чтобы сбить нас с темпа, и Брэвер уже не торопится передать ее вперед одному из своих нападающих. Однако силовая борьба не стихает. Макмиллан бьет клюшкой Майорова. Как тяжело Борису, ведь он ведет борьбу даже в те минуты, когда старается отдохнуть сидя на скамье. Ведь он капитан, он вожак, он все время в игре. И когда Брэвер ломает Ярославцева — это он его, Майорова, ломает. И когда Полупанов садится на скамью штрафников — это он садится. И когда вспыльчивый Рагулин рвется в гущу схватки — это он рвется. И когда Чернышев, разгадав тактический заговор канадцев, торопится раскрыть его действующей тройке — это Майоров становится его гонцом. И он еще Майоров, только Майоров, игрок спартаковской тройки.

Нет, никак не могут спартаковцы сравнять счет. Мартин парирует все шайбы, которые удается протащить к его воротам сквозь заградительные линии канадской защиты. Но вот он, момент, ставший притчей всего чемпионата! Фирсов на десятой минуте отбрасывает шайбу, чтобы вывести ее из игры и ускорить смену. И шайба через голову Маккензи и Боунэса, над плечом стоящего на коленях Мартина влетает в сетку ворот...

Какая невероятная удача! Но разве она не имеет своего подтекста? Устали канадцы, их цепкие защитники, непробиваемый Мартин. Так или иначе, счет 1:1. Он мог бы сразу измениться: Якушев вышел один на один с Мартином... и не забил. Но это уже перелом. Оштрафован Полупанов, спартаковцы играют в меньшинстве, но все равно атакуют, прорываются к воротам, бьют в Мартина, расшатывают его. Да, это перелом. Канадцы отбиваются на своем пятачке. Канадцы сдают. Это особенно заметно в те секунды, когда на поле спартаковцы. В последние секунды второго периода Старшинов, Майоров и Никитин, сменивший не выдержавшего этой яростной рубки Ярославцева, совсем их заматывают. Несколько раз Мартин отбивает шайбу прямо под спартаковские клюшки. А вот и коварный Брэвер, втихомолку терроризирующий нашу молодежь, получает достойный отпор от Полупанова и на поле появляется лишь в третьем периоде с лицом, заклеенным пластырем.

Теперь всем ясно: канадцы созрели для второй шайбы. Лишь бы устоять, не потерять равновесия, сохранить остатки сил для завершающего броска. Все мы ждали этого броска, верили, что увидим его. И мы его увидели. На пятьдесят первой минуте Майоров получил шайбу в средней зоне, рванулся вперед и метров с пяти от ворот яростно пробил. Мартин отбил литую резиновую пулю, но она оказалась под клюшкой Старшинова. Вот он, второй гол! Так в Вене поздним вечером 27 марта 1967 года на льду «Штадтхалле» спартаковцы сказали свое решающее слово. И прежде чем к Старшинову и Майорову успели добежать их товарищи, разделившие с ними невыносимую тяжесть этого матча, они крепко обнялись, не потерявшие равновесия два бойца.