Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Викторов Виктор Яковлевич

Глава 2. В игре

I

Совсем весеннее солнце и хрустальной прозрачности лед, розовые вершины Доломитовых Альп и глубокие, пушистые снега, широкие окна дорогих отелей, открытые настежь, и полицейские заставы, преградившие все дороги, ведущие к олимпийскому стадиону,— так выглядела арена предстоящей спортивной борьбы в районе маленького итальянского городка Кортина д'Ампеццо в последних числах января 1956 года. В тени — пятнадцать градусов мороза, на солнце — десять градусов тепла.

По утрам городок был чист, благонамеренно пустынен. Но нарастающее напряжение постепенно сменяло неторопливое течение провинциальной жизни и особенно чувствовалось это в стенах отеля «Савой». Там поселились спортивные журналисты, и за зеркальными окнами первого этажа работали уже поточные линии телетайпов, связавшие Кортина д'Ампеццо с крупнейшими редакциями газет и телеграфных агентств разных стран.

В холле отеля в те дни часто сходились спортивные репортеры, хорошо знающие друг друга по встречам на многочисленных соревнованиях в самых различных странах. Пока не началась олимпиада, свободное время они проводили у стойки бара, обмениваясь прогнозами, и на этой бирже новостей, еще не выпущенных на газетным рынок, сталкивались самые различные точки зрения.

Репортеры финских газет считали, что их собратьев по перу прежде всего должно интересовать самочувствие великого Вейко, как они фамильярно и в то же время подобострастно называли лыжного гонщика Вейко Хакулинена. Шведы только и говорили о шансах скорохода Сигге Эрикссона, американские спортивные обозреватели превозносили прелести фигурного катания, а французы, итальянцы и австрийцы убеждали всех, что наибольший интерес представляет «боб», как они именовали бобслей, ну и, конечно, слалом — недаром же зимние олимпиады устраиваются в горах, где можно развивать скорость до ста двадцати километров в час. И только в одном все сходились единодушно: номером один Белой олимпиады станет хоккейный турнир. «О, хоккей будет «де люкс», «итс грейтс», «прима», «ферсткласс», «экстра!» И воодушевленные хоккеем и своим единодушием, журналисты начинали взвешивать шансы возможных победителей.

Впрочем, множественное число в разговорах о будущих победителях употреблялось не часто. Спортивные обозреватели, сделавшие хоккей своей журналистской специальностью, не сомневались в том, что олимпийские медали, а вместе с ними и золотые медали чемпионов мира, завоюют канадцы.

Утром 23 января, получив, как обычно, утреннюю почту и перелистав свежие газеты, несколько журналистов заинтересовались корреспонденцией в «Экип». В спортивной французской газете разбирались недостатки советских хоккеистов. Корреспондент считал, что русские медленно набирают темп, не знают приемов силовой борьбы, плохо бьют по воротам, а главное — команда слишком рассчитывает на возможности своего лидера Боброва.

Этот последний тезис вызвал горячие споры.

— Как можно рассчитывать на Боброва?—сердито спрашивал представителей «Экипа» маленький сухонький старичок, всю жизнь потративший на поездки с одного соревнования на другое.— Ведь он почти не играл после того, как получил повреждение в Лондоне. Ваша газета все еще живет стокгольмскими представлениями. Но первенство мира пятьдесят четвертого года было лебединой песней Боброва.

— Тем хуже для команды, у которой такой капитан,— сказал, позевывая, коротко остриженный под бобрик американец в клетчатой ковбойке с расстегнутым воротом.

— А кто вам сказал, что капитан русской сборной делает сегодня игру? — взорвался старичок.— Вы верите «Экип»? Но это опасное заблуждение. Предупредите свою команду, пока не поздно...

— Не волнуйтесь, дорогой коллега,— сказал один из французов, загорелый красавец, большую часть дня проводящий на лыжах.— Нам недолго осталось ждать, и вы увидите, что Бобров не отказался от попытки быть лучшим в команде. Он просто бережет свои силы.

— Что он говорит, послушайте, что он говорит!— снова закричал старый репортер, апеллируя уже не только к своим собратьям по перу, но даже к портье, маневрирующему за своей стойкой в окружении ключей, писем и невостребованных еще газет.— Бобров бережет силы! Да одна эта мысль оскорбительна для такого спортсмена! Если он убедится в том, что больше не является самым сильным игроком команды, ему конец.

— Не хотите ли решить этот спор с самим Бобровым?— спросил вдруг француз с невозмутимостью истинного горнолыжника. И он показал за окно.

— Бобров? Где Бобров?— всполошился старый репортер, вскакивая с места. Все кинулись на улицу. И Бобров, гуляющий вместе с Бабичем, оказался в окружении журналистов.

— Мистер Бобров, всего два вопроса,— решительно заявил старый репортер. Он, оказывается, довольно правильно говорил по-русски.— Можно? Благодарствую... Может ли команда рассчитывать на ваши силы?

Бобров, привыкший к напористости иностранных репортеров, и бровью не повел, выслушав старичка.

— Наша команда рассчитывает только на одно,— ответил он,— на свои силы.

— В Стокгольме вы были признаны лучшим нападающим. Как вы оцениваете свои возможности теперь?

— Об этом судить не мне, нам и вам осталось ждать недолго. Игра покажет.

— Отличный ответ,— восхитился старичок — Разрешите задать еще один вопрос?

— Пожалуйста.

— Какую тройку своей команды вы считаете самой сильной?

— Все наши тройки одинаково сильны, и вы, надеюсь, в этом убедитесь,— сказал Бобров и двинулся дальше по улице.

— Вот, Евгений,— пожаловался Бобров, когда они отошли подальше от журналистской резиденции,— если бы два года назад меня спросили, какая из наших троек сильней, я ответил бы так же, как и сегодня, но про себя подумал бы: «Конечно, наша первая». А сейчас мы стали играть слабее или молодежь сильнее — не знаю, но мы все равны.

— Да, Сева, старикашка пытался прижать тебя к самому борту,— сказал Бабич.

— Постой, постой!.. С чего он начал? Мои силы...— И, сразу помрачнев, сжав губы, заключил:— Все ясно! Хоронят.

— Что ты? С чего ты это взял?— попытался изобразить удивление Бабич. Он хорошо знал уязвимое место своего друга. Кто из спортсменов не думает о неизбежном конце и кто может с этим примириться? Кажется, только вчера все началось, и вот уже последняя прямая — финиш!

В 1932 году в Сестрорецке, есть такой городок под Ленинградом, на катке чуть ли не каждый день можно было встретить курносого верткого мальчишку, без устали гонявшего по льду плетеный мячик. Хоккей был фамильным увлечением в семье инженера сестрорецкого завода Михаила Андреевича Боброва. Играл и сам Михаил Андреевич, и старший сын, и по их стопам пошел и младший — Сева. Что же необычного было в том, что Бобров-младший, с девяти лет пристрастившийся к хоккею, в шестнадцать был уже включен в состав юношеской сборной Ленинграда, а через два года слесарь с сестрорецкого завода вошел в состав сильнейшей команды Ленинграда— «Динамо». Но мало кому известно об этом юношеском увлечении Всеволода Боброва. Ведь сперва он прославился не как игрок хоккейной команды, а как футболист. И как знать, стал бы Бобров хоккеистом, если бы в 1946 году не появилась на льду плоская литая шайба.

Новую игру освоить оказалось делом совсем не легким. Шесть лет ушло на учебу, а когда вышли наконец советские хоккеисты на международную арену, Боброву исполнилось тридцать лет. Он дебютировал в Стокгольме на чемпионате мира в том возрасте, когда уже покидают поле. Тем поразительней был его стремительный взлет.

Никто из самых больших оптимистов не мог предсказать, что лучшим нападающим мирового чемпионата будет объявлен новичок Бобров, а его команда станет лучшей командой чемпионата.

Команда СССР начала борьбу встречей с финнами и выиграла со счетом 7:1. Но чего стоила эта победа после успеха канадцев? Они буквально разгромили финнов, забросив в их ворота двадцать шайб. Каждый новый успех советской команды отодвигался как бы на второй тан еще более внушительными результатами канадцев. Они подавляли всех мощью атак, стараясь с первых же минут запугать своих противников. Уже само снаряжение хоккеистов из «Линдхэрста» как бы говорило о том, что здесь человеку приходится иметь дело с большими скоростями, что каждый его шаг требует высшего «пилотажа», исключительной смелости, молниеносной реакции, а каждая оплошность грозит аварией. Особые козырьки защищали ахилловы сухожилия игроков, мышцы, бедра, ключицы, бицепсы. В ткани их костюмов были вшиты фибра, кожа. И поединки хоккеистов довольно часто напоминали схватки борцов, а иногда, по темпу и обилию обманных движений, боксеров. На лед выезжали свежие, полные сил, отлично тренированные атлеты, но уже через минуту они покидали поле, изнемогающие от усталости.

Да, трудно приходилось Боброву и его товарищам. После встречи со шведами никто уже не сомневался в том, что канадцы уедут победителями...

Матч со Швецией начался в одиннадцать часов вечера под низким небом, грозящим снежной бурей. Одна пятерка сменяла другую, но все броски наших нападающих уверенно отражала шведская защита, да и вратарь был начеку. А Боброва, который к этому времени стал сенсацией чемпионата, стерегли неотрывно. Казалось, что силы уравновесились, что ничья неизбежна, но меткий бросок шведов закончился голом, и команда «Тре Крунур» под оглушительный рев зрителей: «Тумба! Тумба!»—пошла в атаку.

Прозвище Свена Юханссона, самого популярного в Швеции хоккеиста, стало призывным лозунгом атак. А тут еще само небо пришло на помощь шведам: началась снежная буря. В одно мгновение ледяная поверхность скрылась под рыхлым снегом. Пришлось на несколько минут прервать игру для того, чтобы расчистить лед, но резиновый кружок все равно исчезал из поля зрения нападающих.

— Женя, рискнем,— сказал Бобров на ходу Евгению Бабичу и махнул рукой, призывая за собой товарищей.

«Все вперед! Играет первая пятерка. Никаких замен!» И вопреки хоккейному «регламенту» первая пятерка последние минуты играла без передышки, играла, несмотря на усталость. «Все вперед!»— призывал товарищей Бобров, устремляясь к шведским воротам, проталкивая шайбу, вступая в поединки с мощными защитниками. И вот в тот момент, когда, казалось, все потеряно, Боброву удалось перебросить шайбу Шувалову, который яростным ударом клюшки послал ее в угол ворот...

До тех пор пока судьи не раскопали снег, невозможно было установить, забит ли гол. Команда СССР ушла от поражения, но не добилась успеха, и теперь лишь победа над канадцами могла принести ей мировое первенство.

...Идет пятая минута игры СССР — Канада. Мгновенная передача, и Гурышев забивает гол. Он встречен полнейшим молчанием. Игра еще впереди, и зрители не верят в победу русских. Все резче, грубее играют канадцы. Судья удаляет с поля одного из них. На льду первая пятерка СССР: в защите — Уколов, Кучевский, в нападении — Шувалов, Бабич и Бобров. На одиннадцатой минуте Шувалов забивает вторую шайбу. По-прежнему молчит стадион. Канадцы стремятся вывести шайбу из своей зоны, но она тут же возвращается назад. Вратарь Дон Локкарт действует великолепно, однако сделать ничего не может. Вот Бобров, получив шайбу от Бабича, рвется к Локкарту. Тот устремляется ему навстречу, следует обманное движение нашего нападающего, и точным ударом он вгоняет шайбу в пустые ворота.

Канадцы проигрывают! Канадцы растеряны! Они не могут справиться с русскими! И, как бы подтверждая это, вперед устремилась третья пятерка. Бычков с подачи Гурышева забил четвертый гол, Шувалов — пятый.

— Боб-ров! Шу-ва-лов!—ревели трибуны.—Бобров! Шу-ва-лов!—И эти крики не смолкали больше ни на минуту после того как Кузин забил шестую шайбу, а Кучевский довел счет до семи.

...Есть особого склада русские лица — мягкий овал,

курносый нос, светлые добрые глаза. Такой человек обычно кажется увальнем. Но в минуту опасности он мгновенно преображается. Яростные искорки вспыхивают в его зрачках, твердеет рот, движения становятся резче, точнее, и ничего ему не страшно, он грудью идет вперед. Таков Бобров. В спокойной обстановке он производил впечатление человека неторопливого, мягкого, но в игре совершенно менялся. Его рывок не успевали подстеречь самые опытные защитники. Широким накатистым шагом несся он вперед, хорошо видел поле, все молниеносные изменения на нем и успевал мыслить на самых предельных скоростях.

Он был поистине лидером молодой сборной, составленной из игроков трех клубов — ЦДКА, «Динамо» и «Крылья Советов», и многие считали, что советская команда непобедима. Но новая встреча с канадцами в 1955 году в ФРГ показала, что преимущества советских хоккеистов — стремительный темп и коллективность действий — больше не являются неожиданностью для традиционных победителей, канадцев, что команда «Пентинктон», укрепленная несколькими профессиональными хоккеистами, представляет грозную силу. Сможет ли Бобров при этих условиях остаться лидером своей команды? Ведь ему уже за тридцать и за плечами тяжелый год, изнурительные тренировки, волнения чемпионата страны, в котором он забил наибольшее количество шайб — двадцать пять. И когда на льду трех немецких городов — Крефельда, Дортмунда и Дюссельдорфа — начался чемпионат, Бобров почувствовал, как с каждой игрой исчезают его силы. Все труднее было ему выходить на лед в самые острые моменты матча, все медленнее возвращалась свежесть в короткие минуты отдыха, а минуты игры казались все длиннее. Со стороны это, может быть, и не было заметно: Бобров по-прежнему оставался Бобровым. Он организовывал атаки, забивал шайбы, поддерживал молодежь и на поле, и на скамье во время отдыха, и только Бабич и Шувалов видели, как трудно приходится товарищу.

Особенно тяжело далась Боброву и Бабичу встреча с" командой США. Советские хоккеисты впервые встретились с американцами, с их грубой, подчас просто опасной игрой. И, как уже повелось издавна, все шишки посыпались на Бабича. Один из американских нападающих, видимо обозленный его бесстрашием и спокойствием, внезапно со всего размаха нанес ему удар клюшкой по руке, и Бабича унесли с поля, а Бобров хоть и закончил матч. выигранный нашей командой, на игру с немцами выйти не смог.

Но 6 марта, в день решающей, последней встречи с канадцами, все были на своих местах, готовые все отдать для победы.

Советские хоккеисты с первых же секунд бросились в атаку, но шайбу забили канадцы. Новый штурм — и вторая шайба рикошетом от конька влетела в ворота Пучкова... Бобров чувствовал, что игра звеньев расстраивается, теряет целеустремленность, что нужно подать пример остальным, забить хотя бы одну ответную шайбу. Только первая пятерка вела изнурительную борьбу с тремя братьями Уорвик, и на это уходили все силы. Где тут поддержать других! И вот результат — 5:0. Разгром, полнейшее торжество «Пентинктона».

Завоеванное первенство Европы, серебряные медали в чемпионате мира — ничто не могло смягчить неудачи. И кому интересна полнейшая убежденность Боброва и его товарищей, что этот матч они могли бы выиграть, если бы не потеряли головы, сохранили бы слитность усилий, коллективную волю. И одна мысль преследует капитана советской команды, что ему, может быть, не придется больше встретиться с канадцами. Неужели пора снимать капитанскую повязку, передавать ее тому, кто может вместо него стать вожаком упряжки?

Вернувшись домой, Бобров с необычным для него волнением ждал начала подготовки к новому сезону, к новой встрече с канадцами на зимних Олимпийских играх в Кортина д'Ампеццо.

Снова Аркадий Иванович Чернышев, тренер команды «Динамо», принял в свои руки бразды правления в сборной команде страны, и снова игроки трех клубов из соперников превратились в соратников. Они тщательна,: скрупулезно изучали уроки своего поражения и намечали план подготовки к встрече с командой «Китченер Датчмен», победившей «Пентинктон» в борьбе за Кубок Аллана. В печати объявлено, что «Китченер Датчмен» является лучшей командой Канады за последние тридцать четыре года, а старый знакомый советских хоккеистов — один из трех братьев Уорвик — Билл заявил, что канадская команда в Кортина д'Ампеццо легко выйдет на первое место.

Бобров не смог сразу включиться в тренировки: он сдавал экзамены в военной академии. Но он знал, что делает команда, и не без его совета решено было до Олимпийских игр трем командам — ЦДКА, «Динамо» и «Крылья Советов» — на первенстве страны не выступать, ограничившись тренировками и международными встречами.

14 января советская команда приехала в Кортина д'Ампеццо, чтобы за оставшиеся две недели привыкнуть к разреженному воздуху высокогорного курорта и провести несколько тренировочных игр. Спортсмены поселились в уединенном отеле «Тре крочи», и хоккеисты отдыхали здесь душой, но, увы, не телом. Их тела еще болели и ныли от ударов и толчков, полученных во время «испытательных полетов», как кто-то назвал тренировочные международные матчи. Ушибы и ссадины хоккеисты залечивали в одной из курортных клиник, что не мешало им проводить тренировки с полной нагрузкой. По дороге в клинику на сеанс физиотерапии иностранные журналисты и перехватили Боброва. И теперь, после летучей пресс-конференции, терзаемый мрачными мыслями, он изливал свою душу Бабичу.

— Хоронят! Думают что я уже не тот,— говорил он.— Хотели поймать меня врасплох. «Бобров уступает капитанскую повязку!» Но если мы и стали послабее, то Крылов, Кузин, Уваров сильнее. Мы кое-что передали им. Что с того, что раньше наша первая пятерка играла лучше остальных двух? Зато теперь все три пятерки — первые. Правильно я говорю?

Бабич, давно уже привыкший понимать своего друга с полуслова, с полудвижения, знал, что Бобров спорит не с журналистами, а с самим собой. Он, когда-то считавший, что вся команда должна играть на него, что все должны двигаться к победе по проложенному им курсу, теперь верил в то, что его сила в силе всех трех пятерок, что в общей коллективной победе, если ее удастся завоевать, будет и его личная победа.

И, словно подтверждая мысли Бабича, Бобров вдруг остановился посреди людного перекрестка и показал на олимпийскую эмблему — пять разноцветных, скрещенных колец,— протянутую над улицей.

— Вот так сейчас слиты три наши пятерки — попробуй разъедини их... Эх, не догадался я так сказать журналистам!

II

Пять дней уже пылал олимпийский огонь над ледяным стадионом. После соревнований в трех подгруппах в финальную борьбу вступили шесть лучших команд Игры проводились по вечерам. В перерыве хоккеисты видели, как внезапно гас свет, погружая переполненный стадион в темноту, как сразу со всех сторон к трибунам подступали Альпы, на снежных вершинах которых резвились серебристыми змейками прожекторные лучи.

Потом, словно с удвоенной силой, вспыхивал олимпийский огонь, и в лунном полумраке у подножия постамента почета выстраивались герольды в средневековых костюмах. Под звуки фанфар на постамент поднимались победители. Каждый день хоккеисты видели, как вручались олимпийские медали, и каждый из них, наверное, не раз задавал себе вопрос: будем ли мы стоять на этой вершине? Позади у советских хоккеистов победы над командами Швеции и Федеративной Республики Германии. Полчаса назад закончилась эта игра, но три пятерки не уходят со стадиона. Разве могли Бобров и его товарищи не увидеть матча Канада—США?

Мерно колышется стадион в ритме джазовой мелодии — с ноги на ногу, с ноги на ногу: сильные морозы прорвались и в Италию. Ежатся зрители с накинутыми на плечи пледами, надвинув шапки на самые уши, и только на дорогих местах люди спокойно нежатся под инфракрасными лучами, не испытывая холода. Матово серебрится лед хоккейного поля, замерли на втором ярусе канадские болельщики, а над ними гортанным ревом, звоном колокольчиков американцы встречают появление своей команды.

Прижавшись плечом к плечу, в дружном единении, следили советские хоккеисты за началом матча. С первых же секунд неистовый темп, стремительные передачи, и вот уже американский нападающий Джон Маясич посылает шайбу в канадские ворота. Гол!

Среди рева и грохота американских болельщиков, которым явно симпатизируют многие зрители, Бобров говорит Пучкову:

— Следи, Коля, за этим парнем, подмечай, как бьет, из каких позиций,— и снова весь устремляется на поле, отмечая все: и невозмутимое спокойствие канадцев, и их резкую силовую игру, и азартные свалки у ворог.

Тактика американцев ясна: внезапные рывки, острые контратаки, как у фехтовальщиков. Канадская защита слишком медлительна. Им трудно держать американских нападающих. Бобров словно ощущает тяжелое дыхание -защитников Канады, примеривается, как они себя будут чувствовать в вихре еще более быстрых атак советских пятерок. И тут же Маясич забивает вторую шайбу. И чем стремительнее развивалась игра, чем реальнее становилось поражение канадцев, тем быстрее испарялась неуверенность наших игроков. Кто бы мог подумать, что канадцы будут проигрывать, ведь они сильнее, явно сильнее. Но они проигрывают. Все усилия, приложенные ими во втором периоде, свелись к тому, что они отквитали одну шайбу, но за последние двадцать минут Маясич и Олсон забили еще два гола, сделав невероятное совершившимся фактом: канадцы проиграли. Теперь только две команды идут без поражений— СССР и США.

Взбудораженные происшедшим ехали советские спортсмены по сверкающему огнями городку. Говорили все разом, много шумели, смеялись и только Аркадий Иванович Чернышев хранил озабоченное молчание. Этот матч внезапно перевернул все планы, в новом свете представил задачи матча СССР—США. Не вызывало никаких сомнений, что американцы, вдохновленные своей большой удачей,— им еще никогда не удавалось побеждать канадцев на мировых и олимпийских чемпионатах,— будут играть с удесятеренной энергией.

Режим хоккеистов во многом отличался от образа жизни других спортсменов. В то время как лыжники и конькобежцы выходили на старт утром, хоккеисты начинали игры вечером и возвращались домой только к часу ночи. Поэтому они поднимались позже всех — в десять часов — и начинали день с безмятежной прогулки, неторопливого завтрака, ездили смотреть соревнования или залечивать боевые ссадины, а вернувшись перед обедом, проводили разбор вчерашней игры, получали установку на новую встречу и отправлялись на стадион.

Утром следующего дня только и было разговоров о победе американцев, лишь один Бобров хранил молчание - он все еще был под впечатлением беседы с журналистами.

Его много хвалили, много восторженных слов слышал он о себе, но, может быть, никогда не испытывал Бобров такого удовлетворения, как в те минуты, когда нечаянно подслушал разговор двух тренеров команды — Аркадия Ивановича Чернышева и Владимира Кузьмича Егорова.

— Не узнаю Боброва,— говорил Чернышев.— Он стал мягче, терпимее. Не потому ли, что больше теперь верит в других? Жаль, не повезло ему в Англии. Если бы его там не сломали, он сейчас показывал бы чудеса. Представляете, Владимир Кузьмич, его старая техника, помноженная на коллективную игру, что это было бы! Да, он слишком мало играл в этом сезоне, но будем надеяться, что его хватит.

Как хотелось Боброву после этого разговора показать чудеса. И на следующий вечер после поражения канадцев Бобров и первая пятерка в матче с чехословацкими хоккеистами блеснули давним своим мастерством. Из семи забитых шайб пять принадлежали им.

Но какую тактику избрать в игре с американцами — вот над чем думал теперь каждый. На собрании перед игрой долго и тщательно обсуждали хоккеисты этот вопрос, и в конце концов уложили боевой план в одно, коротенькое слово: измотать. Измотать великолепного, пожалуй, самого сильного вратаря олимпийского турнира Вилларда Айколу и лучших нападающих Джона Маясича, Уэлдона Олсона и Юджина Кемпбелла и цепких защитников команды.

Каждый получил игровое задание. Бобров наблюдал за тем, как его товарищи принимали указания тренера. Евгений Бабич, замкнутый, невозмутимый, только молча кивал головой. Юрий Крылов, самоотверженный, на все готовый для команды, играющий с поврежденной челюстью, прикрытой шиной (о чем никто не догадывался), жадно впитывал каждое слово Чернышева. Александр Уваров азартно раздувал широкие ноздри и поблескивал своими темными удлиненными глазами, словно уже вел борьбу с Маясичем. Валентин Кузин, который из-за своей поистине боксерской смелости, по количеству боевых отметин мог соревноваться только с Бабичем, простодушно поддакивал. Коля Хлыстов, невысокий худенький блондин, великий упрямец, не желающий примириться с тем, что с его данными трудно вести силовую борьбу, заранее весь внутренне протестовал, ожидая ставшего уже традиционным тренерского предупреждения: «Не играй у бортов». Генрих Сидоренков повернул свое чернявое горбоносое лицо к Чернышеву и, сдвинув густые брови, плотно сжав губы, уже готов был ринуться в самую опасную свалку, а Дмитрии Уколов, компанейская душа, твердил свое обычное, хорошо, всем знакомое: «Ладно!»

Какие они все разные и как похожи друг на друга! Трудная, мужественная игра словно на свой лад обточила их характеры, спаяла воедино лихую смелость Хлыстова, неутомимость Алексея Гурышева, броневую мощь Николая Пучкова, не знающий трещин оптимизм Виктора Шувалова и удивительное бесстрашие Николая Сологубова.

А какая бобровская черточка вплетена в этот живой, пульсирующий организм? Вера в свою удачу, не раз помогавшая ему забивать в последние мгновения решающие шайбы? Что еще? Что? Нет, не угадать. Да и зачем гадать! В нем нуждаются товарищи, он еще послужит им, и этого достаточно...

III

Этого достаточно: я на поле, я веду борьбу, я нужен— с таким ощущением выехал на лед Всеволод Бобров.

Вот они перед ним, американские хоккеисты, быстрые, рослые, а в воротах Виллард Айкола, маленький финн, почти мальчик. Прочные доспехи вратаря еще больше подчеркивают его худобу. Идут последние приготовления к началу игры. Священник команды, похожий на запасного игрока, шлет им из-за борта свое последнее благословение. Американские болельщики встречают их хриплым ревом и звуками гонгов, а сами игроки окружают Айколу и каждый из них норовит постучать своей клюшкой по щиткам, совершая неизменный хоккейный ритуал.

Бобров, заняв место на скамье, услышал протяжный судейский свисток. Пантюхов, Хлыстов и Гурышев на поле. Чуть ли не с середины площадки американцы обстреливают наши ворота. Трещат борта от ударов шайб, от напора человеческих тел. Уже побывали в схватках игроки всех трех пятерок. А какой рев на трибунах! Олимпийский огонь, будто в испуге, рвется куда-то в сторону и никак не может унестись. Все ярусы стадиона полны людей, подпрыгивающих, размахивающих пледами, флажками, термосами с горячим вермутом. Советские туристы встречают каждую атаку своей команды дружным скандированным криком: «Мо-лод-цы!»

Пора переходить в атаку, пора подбросить новую порцию горючего в костер борьбы Айкола еще не вступал в игру.

— Дайте поработать Айколе, а то замерзнет! — кричит Бобров своим товарищам из второй пятерки, и Кузин, смелый боец Кузин, рвется к воротам.

Играет третья пятерка. Хлыстов прорывается вперед и с угла поля направляет шайбы то Гурышеву, то Пантюхову, а те с лета бьют и бьют по воротам. И каждый раз черный кружок оказывается в черной лапе Айколы.

Бобров на поле. Американцы бросаются ему под коньки, вышибают клюшку из рук. Один из их защитников садится на штрафную скамью, но американские игроки не думают уходить в оборону.

Тогда Чернышев выпускает отдохнувшую третью тройку. Хлыстов — весь бесстрашный порыв — уводит в атаку товарищей под громогласный клич: «Шай-бу!» Уколов бьет по воротам, Айкола на посту. Хлыстов бьет по воротам. Айкола на посту. Гурышев по воздуху направляет шайбу в верхний угол. Айкола на посту. Его худощавое лицо невозмутимо, коротко остриженная под бобрик голова втянута в плечи. Айкола на посту, пошатнуть его невозможно. Но товарищи его явно дрогнули, все чаще пропускают они советских хоккеистов в свою зону. Все чаще посматривают тренеры на часы первые двадцать минут на исходе.

И пока стадион, греясь, совершал свой коллективный танец на месте, пока трубы герольдов извещали о появлении на трибуне почета новых олимпийских чемпионов, пока осмелевшая луна сияла над стадионом, в раздевалках шел торопливый обмен мнениями.

Американцы стали жертвой своих же намерений: они хотели измотать соперников и измотались сами. Они уступают в скорости и маневренности. Пора забивать шайбу.

— Ну, с богом, ребята, — обнимая на ходу хоккеистов, напутствовал их Аркадий Иванович. — Помните: избегать силовой борьбы. Вести игру на максимальной скорости. Не давать покоя Айколе.

И снова американцы пытаются навязать нашим пятеркам ближний бой, рубку у бортов, снова сбивают хоккеистов на лед. Но те явно превосходят их в скорости.

Бобров только что покинул поле, но по-прежнему живет в головокружительном ритме борьбы, он все равно на льду, где атаку ведет Хлыстов. Рядом с массивными американцами он кажется совсем щупленьким. Вот Хлыстов прорвался к воротам. Пас Гурышеву. Бросок! Снова неудача. Через несколько секунд Айкола с трудом отбивает, казалось бы, неотразимую шайбу Трегубова. И снова бьет Гурышев, но Айкола неуязвим.

Первая тройка заменила третью, защитники Трегубов и Уколов остались на льду. Шайба у Бабича. Обвел защитника... Сейчас будет пас. Бобров уже чувствует тяжесть шайбы под крюком своей клюшки. Но что это? Бабич сбит, грубо сбит американским защитником. Бабич — настоящий хоккейный боец, в игре он не знает страха и владеет им только одно стремление: помочь товарищу, вывести его на верный удар. Сколько раз с полного разгона мчался он прямо на бортик, сколько раз от резких толчков падал на лед! Самоотверженный Макар— так называют Женю товарищи. Откуда такое прозвище? Может быть, по поговорке, что на бедного Макара все шишки валятся? Да, во время игры на Бабича обычно валятся все шишки.

...Играет третья тройка, и снова из-за борта, прижавшись плечом к плечу Бабича, следит Бобров за неистовыми схватками.

— Отдать шайбу Хлыстову!.. Бей вдоль ворот! — кричит Бобров, и Пантюхов словно слышит своего капитана. Он бьет вдоль ворот, Хлыстову остается только подставить клюшку, изменяя направление шайбы.

Это произошло в конце пятнадцатой минуты второго периода, следующие две минуты были насыщены атаками американцев. Бьет Кемпбелл. Швыряет шайбу в ворота Олсон. Снова резиновый кружок у ворот и к нему устремляются сразу два нападающих, но Трегубов бросается им под ноги.

... Почему медлит Чернышев! Наконец-то! И, выскочив на лед, Бобров тут же оказался один на один с Айколой... Ударил он не сразу, выманивая вратаря из ворот: «Бить? Нет, еще немного?» Но когда Айкола, не выдержав, выскочил вперед, Бобров был сбит с ног.

И все же, несмотря на неудачу, Бобров не потерял присутствия духа. Два года назад он был бы вне себя от такого промаха, теперь он верил в то, что если не ему. то другим удастся увеличить счет. Четыре минуты оставалось до конца игры, когда первая тройка сменила вторую. Сейчас наступят развязка. Бобров это чувствовал всем своим существом. Перехватить шайбу! Послать ее Шувалову!.. Пас Бабичу'..

— Женя, мне! —И тут же Бобров увидел, что Бабич несется на ворота без шайбы. Где же она? Да вот же! Никем не замеченная, ничья на льду. Не смотреть в глаза Айколе. В воротах никого нет.

...Еще в тот момент, когда шайба, словно взорвавшись от удара, летела в ворота, Бобров знал: есть попадание. И крик «Молодцы!» подтвердил это.

Так была забита в ворота США вторая шайба.

Теперь все назад. Сейчас последует вспышка отчаяния. Так и есть! Клири нависает над Пучковым, но не может пробиться. Атаки американцев накатываются волнами, одна за другой. Но нет, не могли они сломить советских хоккеистов, а за полминуты до конца матча Айколе дважды пришлось выгребать шайбу из своих ворот, и когда пришел конец игре, он швырнул клюшку и покинул поле.

Выиграли! Это самое радостное для спортсменов слово каждый повторял на свои лад: и вслух и про себя. Выиграли, но еще не победили. Через двадцать часов на этом поле должен был начаться последний матч олимпиады: Канада — СССР. Канадцы имеют возможность сказать последнее слово, и они постараются его сказать: победа над советскими хоккеистами со счетом 4:1 выводила их на первое место.

Все шло по установленному расписанию — обед, вторая прогулка, сборы на стадион, напутствия руководителей советской делегации и товарищей. А Бобров чувствовал себя, как в раздевалке перед выходом на лед после короткого десятиминутного отдыха. И вот уже лед за бортом и квадратный Флойд Мартин, с которым не раз придется столкнуться у ворот, рядом, и Дон Роун с лицом, причудливо изукрашенным синяками, и огромный в красной вязанной шапочке капитан команды Джек Мак-кензи, и Кэн Лофман с перевязанной головой. А вот и их друзья по атаке— Герри Тибердиж, Боб Уайт, Чарльз Брукер, сильные, плечистые. И тут же Бобров заметил репортера, атаковавшего его на улице. Старик стоял за пустой скамьей канадской команды, на которой грудой были свалены шерстяные одеяла, и Всеволод Бобров повторил свои слова: «Игра покажет»...

Как только шайба была введена в игру, канадцы, не теряя ни одной секунды, оказались у наших ворот. На поле вторая пятерка — защитники Трегубов и Сологубов. На Трегубова несутся два канадца. Отдать шайбу Сологубову! Пас Крылову! Крылов сбит с ног. Трещат клюшки, оплетаются тела. Сейчас будут грубить. Так и есть! Судья удаляет с поля канадца.

Шайбы со свистом летят на Пучкова. Удар за ударом. Замены в ходе игры. «Не давать русским передышки!» — истошно кричит канадский тренер. Все мелькает, кружится, трещит, грохочет. Нет больше бортиков. Даже на скамье Бобров продолжает борьбу и, бросаясь на смену товарищам, не успевает сбросить одеяло — его на ходу сдирают с плеч тренеры.

В минуту передышки Бабич выдыхает ему в самое ухо: «Надо... продержаться... десять минут». Но вот уже идет четырнадцатая минута, а схватки проходят по-прежнему у наших ворот и обстрел шайбами издалека продолжается с такой же силой.

Бросок через борт. Скорее включиться в темп. Где Маккензи? Вон он! Бабичу выход свободен. Но рывок Бабича был так стремителен, что ни Бобров, ни Шувалов не успели его подхватить. Он один ведет неравную борьбу. Обошел одного, другого. Скорей вперед! Поздно! Бабич сбит. Канадская тройка идет в атаку. Молодец Сологубов, отбил! Снова грубят. Бьют клюшками...

Когда очередной канадец усаживался на штрафную скамью, первая тройка уступила место на поле второй.

«Вперед, ребята! Нас же больше! Вперед!» — молил Бобров. — Нет, атаки не ладятся. Когда же, когда? Снова пять канадцев на поле. Они атакуют. Но они явно устали. А мы? Бобров смотрит на товарищей. Пригнувшись, не спуская глаз со льда, сидят две запасные пятерки. Нет, мы свежее. Все десять минут перерыва Бобров убеждал в этом товарищей. Но вот шайба снова в игре, а на поле ничего не меняется. Бушует силовая борьба, и каждый толчок грозит увечьем, трещат борта от наваливающихся на них человеческих тел, обломки клюшек летят в разные стороны.

Их надо осадить! Чего смотрят судьи? Нет, судьи смотрят! Еще один, уже четвертый по счету, канадец покидает поле, но тут же Сологубов в отчаянной схватке нарушает правила. Играют четыре на четыре.

Ничего не выходит. Ноет тело от ударов и бросков. Все труднее восстанавливается дыхание. Уже несколько раз Бобров, не дожидаясь смены своей тройки, покидает поле. Да, это не шахматная партия. Это хоккей на канадском уровне.

Толчками в такт игре рвутся вперед мысли, а глаза неотрывно следят, за водоворотом людских тел. Этот водоворот стал будто бы не таким бурным. Или так только кажется?

Нет, канадцы снижают скорость. И они больше не идут вперед всей тройкой. Все чаще атакуют только двое. И защитники все реже выходят в среднюю зону, все дольше держат шайбу. Седьмая минута. Ну, вторая пятерка! Пришел ваш час.

— Темп, темп, темп! — грозно кричит им вслед Чернышев. — Пасуйте чаще!

Уваров! Молодец! И тут же это слово подхвачено на трибунах. «Мо-лод-цы!» — несется над стадионом, заглушая вопли канадских туристов.

Неужели собьют? Где Кузин, где Крылов? Вот они! Болит нога... К черту ногу! Обводит защитника. Уваров без клюшки. Это все Маккензи! Молодец, Уваров, молодец! Футбольным ударом ноги направил он шайбу под клюшку Крылова. Бить с ходу!

Можно ли проследить за полетом шайбы? Есть ли такой прибор? Но Пучков на другом конце поля взмахивает руками за мгновенье до того, как за канадскими воротами вспыхивает красная лампочка. Бабич обнимает Боброва, смеющийся, ликующий.

Сколько раз удавалось Боброву удачно завершать атаки, видеть, как литой кружок, пущенный его сильной рукой, барахтается и трепещет, как живой, за спиной ьратаря, но никогда еще не испытывал он такого восторга. Однако радоваться еще рано. Игра продолжается и, словно подтверждая это, подает команду Чернышев, выпуская первую тройку:

— Помогать защитникам! Не снижать скорости.

Но как трудно не снижать! Этот вчерашний матч. Но они все равно атакуют. Темп, как в начале матча. Пучков все время в игре. Опасность! Не дотянуться! Бабич! Дорогой Макар!

Бобров увидел, как Бабич бросился под клюшку и удар пришелся ему по груди. Неужели не сможет больше играть? Нет, он снова на ногах, самоотверженный Макар!

И прозвучала сирена — перерыв.

Перерыв? Нет его, желанного отдыха. Стоит закрыть глаза, и несутся, несутся кинокадры только что прерванной игры. В кинокамерах итальянских операторов, снимающих олимпийский фильм «Белый вихрь», еще не проявленная пленка, но в сознании Боброва она уже проявлена. Несутся, наплывают друг на друга кадры в белом вихре атак. Еще целых двадцать минут впереди. Болит нога. Ноет тело. И Бабич лежит рядом, потирая ушибленную грудь. Но когда Бобров открывает глаза, Бабич, улыбаясь, говорит ему:

— Это игра второй пятерки...

Да, это была игра второй пятерки, и ей была предоставлена честь начать третий период. Надо использовать ее боевой порыв. Первые секунды матча, а Уваров уже в зоне канадских ворот. И два его товарища готовы к атаке. Кому отдать шайбу—Крылову? Нет, он прикрыт. Кузину? Да, Кузину! И Кузин с ходу направил ее в ворота.

Что это? Весь стадион кричит: «Мо-лод-цы!» Разве могут сто человек кричать так громко? Неужели победа? Два ноль! Это похоже на победу.

Стремительно меняются составы, но для Боброва уже все равно, быть ли на поле, сидеть ли за бортом. Отдыха нет. Сейчас нельзя быть вне игры, просто невозможно. Если выбиться из ее ритма хоть на секунду, уже не будет сил продолжать. А продолжать надо. Вот снова направляет тренер свою первую пятерку в бой.

Да, это бой. Канадцы совсем теряют голову. Внимание! Сологубов с шайбой. Сейчас отдаст мне.

И тут же, словно приклеив шайбу к крюку своей клюшки, Бобров рванулся вперед. На пути защитник — Артур Херст. Трещат доски под грудью. Грубый толчок. Штраф... Херст отправляется с поля.

Уже со скамьи Бобров следит за последними пароксизмами схватки. Бьет Пантюхов. Шайба летит во вратаря. Бьет Гурышев — мимо. Бьет Уваров, но сам летит на лед, грубо сбитый канадцем. Так вторая пятерка — героиня этого матча — и закончила его в неистовых атаках. А когда время матча истекло и пульсирующая по огромному циферблату стрелка секундомера замерла на месте, зрители хлынули вниз, к ледяному полю, к раздевалкам приветствовать новых чемпионов олимпиады и мира, и стиснутые ликующей толпой, они не могли даже обнять друг друга.

В день закрытия Олимпийских игр, перед тем как был потушен олимпийский огонь, а в лунное зимнее небо взлетели пышные хвосты итальянского фейерверка, Бобров поднялся на постамент почета и ладони его дрогнули, когда президент Международного олимпийского комитета положил на них пирамидку коробочек. Тут были награды для всех: для Крылова и для Уварова, для Кузина и для Пантюхова, для Сологубова и для Пучкова, для Хлыстова и для Гурышева, для Бабича и для Шувалова — для всех трех пятерок, для вратарей и тренеров. Весомая, зримая победа лежала на ладонях капитана советской команды.