Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Настенко Георгий Валентинович

Очерк 11. Из окопов - к мировым рекордам

ИЗ ОКОПОВ – К МИРОВЫМ РЕКОРДАМ

Владимир Дмитриевич Казанцев


Владимир Дмитриевич Казанцев родился 6 августа 1923 года в поселке Алексеевский, что в Хвалынском районе Саратовской области, на западном берегу Волги выше Саратова по течению. Хвалынский район, при небольшой численности населения, дал России много славных имен. Это писатель Александр Радищев, художник Кузьма Петров-Водкин, поэт Сергей Наровчатов, Сергей Виноградов – известный политический деятель, долгие годы занимавший пост советского посла во Франции. Несомненно, в число столь известных имен вошел и знаменитый бегун, многократный рекордсмен мира в беге на 3000 метров с препятствиями (где в настоящее время с африканцами по силам соревноваться только ... африканцам), позже – тренер нашей сборной Владимир Казанцев.

Одной из необычных особенностей биографии Казанцева-спортсмена стало ее начало. Как правило, будущие рекордсмены мира и даже чемпионы более низкого ранга, еще до того как приступить к серьезным тренировкам, успешно выступают на соревнованиях регионального уровня – первенствах области, округа и т.п. А уж чемпионаты своего городка, а тем более школы, выигрывают играючи. С Владимиром Казанцевым было не так. Спорт он очень любил, увлеченно играл в футбол, плавал, гонял на лыжах и коньках, но при этом ни в одной из этих дисциплин не был лучшим и даже среди лучших. Везде считался крепким середнячком – и в учебе, и в спорте. Любопытно, что раньше всего Казанцев проявил

свои способности в ... музыке. Это удалось ему в обычной общеобразовательной школе, где прекрасные музыкальные коллективы организовывал Петр Татокин – сам талантливый самоучка, не знавший нотной грамоты, но умевший виртуозно играть на многих инструментах. Казанцева он выучил играть на балалайке, домре, альте и некоторых духовых инструментах. Владимир еще в детстве с удовольствием играл на танцах, торжествах, а его оркестр много раз становился лауреатом музыкальных конкурсов различного уровня, а потом, во время прохождения армейской срочной службы, успешно участвовал в музыкальной самодеятельности. И будущая жена его Ася, учившаяся в той же школе, но на год моложе, удивляла всех знакомых своим музыкальным талантом. Годы спустя, уже будучи прославленным спортсменом и тренером. Казанцев получил квартиру в «музыкальном» доме: прежним хозяином здесь был композитор Вано Мурадели, а соседями по подъезду – Рейнгольд Глиэр, Тихон Хренников, Леонид Афанасьев. Каждый из этих мэтров музыки любил спорт, но не только по этой причине каждый из них во время дружеских соседских посиделок отмечал прекрасное пение обоих супругов Казанцевых. Афанасьев («Гляжу в озера синие») им на полном серьезе предлагал принять участие в записи на радио одной из сочиненных им песен. Знаменитый спортсмен и его жена отказались от такого лестного предложения: «Есть люди, у которых это лучше получится. Спеть на вечеринке, побаловаться частушками под балалайку – это запросто, а перед милионной аудиторией пусть выступают настоящие профессионалы». Нынешней молодежи, всеми правдами и неправдами стремящейся «круто попасть на TV», непонятна психология старшего поколения.

По всей видимости, в маленьком поселке Алексеевский процесс физического воспитания школьников был поставлен очень неплохо, возможно, даже лучше, чем в среднем по стране. Хотя, по свидетельству очевидцев, многие мероприятия, от которых, скажем, в 1960–70-е годы народ большей частью откровенно «шланговал», в довоенное время увлекали молодежь и действительно приносили большую пользу. Как вспоминает сам Владимир Дмитриевич, школьники увлеченно сдавали нормативы ГТО, а также ГСО («Готов к санитарно-технической обороне») и ПВХО («Противохимическая оборона»). С большим энтузиазмом ребятишки не только выполняли нормативы, но и целеустремленно тренировались, готовясь к ним. А ведь некоторые из упражнений были, по нынешним понятиям, достаточно специфичны, мягко говоря, «на любителя». Но Казанцев не помнит, чтобы кто-то из его товарищей пытался уклониться от тренировок, например, в лыжных гонках, причем ... в противогазах. Контролировать – а не дышит ли кто украдкой свежим воздухом, мимо противогаза, в пробеге на два километра – преподавателям не приходилось. Любой из мальчишек стеснялся, что его слабость и малодушие увидят товарищи. Более того, «шланговать» было бы стыдно перед самим собой. Самому себе хотелось доказать: «Да, я действительно готов к труду и обороне. Да, я действительно достоин уважения». Во многом здесь заслуга педагогов, работавших с увлечением, проводивших с ребятами много временем и, помимо «обязательной» учебной нагрузки, водивших ребят в походы. Запомнился преподаватель физической и военной подготовки при местном военкомате Михаил Александрович Корнилов, многому научивший «зеленую» молодежь. И особо благодарен Владимир Дмитриевич директору своей школы Петру Николаевичу Журавлеву, по совместительству – учителю истории. Нет, самолично Журавлев не тренировал подростков. Но он сумел доходчиво и убедительно донести до каждого мысль: здоровье, физическая сила и выносливость во многом зависят от тебя самого. Журавлев вернулся с «незнаменитой» финской войны, где своими глазами видел гибель тысяч наших солдат, во многом и по причине их недостаточной подготовленности к столь тяжким испытаниям. Вопреки действовавшим тогда инструкциям этот талантливый педагог убедил ребят в необходимости того, чтобы каждый сам себя готовил к войне, – и морально, и физически. А война неизбежна, хотя сама по себе эта мысль тогда считалась крамольной. Уроки физкультуры проводились два раза в неделю, и кроме них ребята много упражнялись самостоятельно. Многочасовые футбольные баталии, заплывы на Волге. С детских лет Владимир (как, впрочем, и большая часть населения Алексеевки) – заядлый охотник. И во всех своих начинаниях он всегда проявлял невероятный азарт. Например, ему ничего не стоило просто так «сходить» 25 километров до Хвалынска и обратно. Еще одним счастливым обстоятельством детских лет Казанцева стало сочетание вот такого азарта, духа спортивного соперничества вкупе с примером, образцом, который всегда был перед глазами. Примером собственного отца. Кузнец Дмитрий Андреевич Казанцев прославился на всю округу как «мастер золотые руки». Главный урок, который вынес Владимир Дмитриевич от своих родителей: если что-то делаешь, а тем более, если этому делу посвящаешь свою жизнь, то должен делать очень добротно, принося пользу не только себе, но и другим...

22 июня 1941 года принесло Владимиру Казанцеву разлуку с семьей сроком на пять долгих лет. Через пару недель после начала войны его с призывного пункта сначала направляют в Куйбышев (сейчас – Самара). Там отбор был тщательный: в Москву, в органы НКВД отбирали только здоровых мужчин, имеющих среднее образование, для того времени – отнюдь не массовое явление, особенно в сельской местности. В отдельных регионах и закончившие 5–6 классов считались местной «элитой». Дополнительные требования: рост не ниже 1,75 м плюс обязательное членство в ВЛКСМ. Тщательно отобранную мобилизованную молодежь отправили в подмосковный тренировочный лагерь в Реутово, в штаб ОМСДОН – Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения. Именно этот момент жизни Казанцева следует считать началом более чем 60-летнего стажа его пребывания в рядах спортивного общества «Динамо».

Тяжелые, интенсивные тренировки на базе в Реутово у рядового Казанцева чередовались с несением дежурств. Большей частью это было патрулирование московских улиц. Часто приходилось тушить «зажигалки», а то и очаги пожаров после немецких бомбардировок. Одно из самых ярких впечатлений в жизни Владимира Дмитриевича оставил Парад на Красной площади 7 ноября 1941 года, в котором он принял участие. Следующий раз здесь он пройдет маршем уже в Параде Победы 1945 года. Но между этими двумя великими события тянутся самые долгие и самые тяжелые четыре года. На фронт рядовой Казанцев попал не сразу после Парада, как многие из его участников, а недели две спустя. Сказать, что после относительно благополучной Москвы (хотя, как уже говорилось, и Москву немцы тоже бомбили, и ОМСДОНовцы работали на самых опасных участках) Владимир попал в настоящий ад, – не будет преувеличением. Попал он на фронт как раз в тот момент, когда началось первое в Великую Отечественную наступление Советской Армии на немцев. Итоги войны, ее ход в целом и в частности, в наше время берутся пересматривать все, кому не лень. Много говорится об авантюрности планов и действий нашего армейского и государственного руководства. Например, о правомерности и целесообразности некоторых наступательных операций неподготовленной и обескровленной советской армии. Согласно военной теории, при равенстве прочих компонентов, наступающая армия теряет в три раза больше живой силы, нежели обороняющаяся. В самом деле, не было ли наступление на Калининском фронте в декабре 1941 года бездумной тратой многих жизней советских бойцов?

– Я не буду говорить за боевые действия на других фронтах. Но наступление, в котором я сам участвовал, лично я считаю оправданным. При всех тех громадных потерях, которые несли наши воинские части, – как это кощунственно сейчас ни звучит. Насколько их можно было уменьшить при более умелом руководстве, я не берусь судить. Оправдываю это по двум причинам. Во-первых, именно на Калининском фронте на тот момент враги максимально близко подошли к Москве, где находилось Верховное командование Советской Армии и руководство страны. Отодвинуть фронт именно здесь, значит – повлиять на настроения как в наших, так и во вражеских войсках. Да и удержавшись на том участке, откуда окраина Москвы была видна в бинокль, враг мог наладить артиллерию и попросту обстреливать центр столицы и Кремль прямой наводкой. Во-вторых, немцы сами попали, мягко говоря, не в лучшее положение: при наступлении фронт у них растянулся. Ударные части зачастую оказывались оторванными от снабженцев, инженерных и вспомогательных войск. Многие из них завязли со своей техникой в распутице после небывало обильных и продолжительных дождей, а потом подверглись неожиданным ударам страшных морозов, рекордных даже для тех мест. А в некоторых немецких подразделениях даже не успели сменить обмундирование соответственно сезону: многие попали под холода и метели в летней одежде! Так что имело смысл воспользоваться сложившейся ситуацией.

Действительно, рядовой Казанцев, прибыв в составе своего подразделения на переднюю линию фронта, оказался в районе Солнечногорска и Крюкова – это с полсотни километров до московских окраин. Чуть северней легендарных панфиловцев, которые остановили немца на Волоколамском шоссе. Отсюда погнали врага до города Калинина (ныне Тверь) и дальше. Прекратилось наступление в районе села Селижарово. Здесь фронт стабилизировался. Подразделение Казанцева окопалось и вело позиционные бои с середины января и до июня 1942 года. Так что для нашего героя самыми страшными стали декабрь и январь. На вооружении мотострелкового (попросту – пехотного) подразделения были пулеметы (ручные и станковые), ручные гранаты. А у некоторых бойцов – даже винтовки образца Мосина, то есть дореволюционного производства. Казанцеву выдали оружие более добротное – карабин Симонова. Хуже, чем автомат. Но все же не перезаряжаешь после каждого выстрела. Действует одиночными патронами, но запас – 20 штук, и «бой» достаточно надежный. Казанцев не считал, сколько вражеских солдат ему удалось подстрелить. Вести этому учет попросту было невозможно. Много раз стрелял, ловя в прицел фигурки в немецких шинелях. Много раз видел, как эти фигурки падали. Но как определить: кто из них упал, просто прячась от обстрела, кого сразила пуля именно бойца Казанцева, а кого – чья-то еще. Тщательный осмотр вражеских трупов, конечно, был невозможен. Тут самому бы уцелеть! Самое главное, самое первое слово из тех, что приходят на ум при воспоминаниях о тех днях: «УЖАС!!!» Боялся каждый, но каждый гнал от себя эти недостойные мысли. Никто вслух об этом не говорил. Но, правда, никто и не бахвалился своей храбростью. Потому что каждый жил мыслью: как бы выжить. И каждый читал эту мысль в глазах товарищей. Но выжили тогда ох как немногие! Картинки падающих, сраженных пулей бойцов мелькали в глазах Казанцева доли секунды. Идешь в наступление, и погибший сослуживец остается за твоей спиной. Со многими из убитых на твоих глазах ты не успел толком познакомиться. Забегая вперед, отметим, что и с оставшимися в живых Казанцев расстался неожиданно, когда в июне их подразделения сняли с передовой и снова направили в Москву, но в разные гарнизоны. Так что боевого братства, в самом буквальном значении этого выражения, у Владимира Дмитриевича ни с кем из товарищей и не сложилось, не успело сложиться. Впрочем, как мне довелось многократно убедиться, бойцы, постоянно ходившие возле смерти, много лет спустя вспоминают эпизоды, абсолютно не имеющие отношения к страшным вражеским обстрелам и бомбежкам, к самим боевым действиям, и пересказывают друг другу байки о каких-то случайных фронтовых встречах, о курьезах. Серьезных ранений у рядового Казанцева с декабря по июнь не было. Пару раз довольно прилично контузило от бомб, разрывавшихся на наших позициях. Впрочем, и эти эпизоды в деталях Владимиру Дмитриевичу не запомнились, да и запомниться не могли. Его взвод в течение всего пребывания на передовой постоянно менялся местами со своими «сменщиками»: то на «первой» линии, то на «второй». Город Калинин Казанцев брал, находясь в тот момент во второй линии. В уличных боях не участвовал, а занимался «выкуриванием» немецких солдат, засевших по подвалам и подворотням. Дело тоже не менее хлопотное и опасное, учитывая и многочисленные мины, расставленные на пути наших бойцов, – несколько сослуживцев на них подорвались буквально в нескольких шагах. Когда уже в январе яростные атаки сменились окопными позиционными боями, стрельба по немцам (и, соответственно, немцев – по нашим) часто шла просто из побуждений напомнить врагу о себе: «сиди и не высовывайся». Вот Казанцев сидел и не высовывался. Повысилась роль артиллеристов, минометчиков и особой армейской элиты – снайперов. Впрочем, как уже упоминалось, и в такой ситуации вокруг Казанцева гибло немало его товарищей от немецких артобстрелов и бомбежек.

Рядовой Казанцев (на переднем плане) – кремлевский стрелок

Гораздо сильнее вгрызлись в память ощущения страшного, нечеловеческого холода. Эти воспоминания при всем желании невозможно стереть: постоянно напоминают о себе отмороженные ноги. Страшные морозы Казанцев встретил в ботиночках, надетых поверх обмоток. Шерстяные носки в те дни считались у бойцов великой роскошью. Доставались они, в буквальном смысле слова, только согласно лотерее. Командиры подразделений, надо отдать им должное, не хватали столь дорогой дефицит себе лично, а разыгрывали между всеми бойцами по жребию. Так или иначе, но ноги Казанцев отморозил, и те страшные декабрьские дни временами отдавались в мышцах ступней через много лет, уже тогда, когда он на пределе сил ставил очередной рекорд в беге или устремлялся к очередному своему победному финишу. И еще чаще дают о себе знать сейчас, спустя более 60 лет. Валенки выдали уже в начале 1942 года в качестве самого дорогого за всю жизнь новогоднего подарка. Впрочем, даже если не принимать во внимание вражеские пули и снаряды, сеющие смерть среди твоих товарищей, жизнь на передовой – удел экстремалов, говоря современным языком. И пролетавшие над окопом снаряды, и долгие голодные ожидания полевой армейской кухни, когда она не могла добраться до передовой, все это меркнет перед ощущением все того же страшного холода. В течение декабря, января, февраля и марта не то что о смене белья, одежды, обуви и носков говорить ... Расстегнуть шинель на груди за это время довелось считанное число раз! После долгого сидения в окопе на жутком морозе пробираешься по траншеям в землянку, где, протолкнувшись сквозь множество широких спин, можешь только погреть окоченевшие руки возле убогой печки-«буржуйки». Спали либо на наспех сколоченных нарах, либо на земле по углам этой же тесной сырой землянки – на грунте, скованном морозом, либо на «поплывшей» грязной жиже, если выпадало некоторое потепление погоды. В таких условиях у некоторых из товарищей Казанцева завелись вши, но массового нашествия этих мелких, но зловредных животных, к счастью, не случилось. Не было и серьезно заболевших бойцов. Вернее, заболевания, наверное, были, но кто же в тех условиях обращал на них внимание? В апреле стало полегче: можно хотя бы снять с себя грязную гимнастерку и нижнее белье и самому постирать в речке. После передовой остатки подразделения, в котором воевал Казанцев на Калининском фронте, направили в Москву. «Остатки» – потому что избежали смерти и тяжелых ранений совсем немногие. Особенно досталось сверстникам. Да и не только на Калининском – на всех фронтах Великой Отечественной. Из Володиных одноклассников до 1945 года дотянули немногие ребята, а из пяти Владимиров – всего лишь он один.

В июне эмиссары снова устроили отбор поредевших воинских частей. И опять для службы на территории Кремля отбирали по трем основным критериям: комсомолец, среднее образование и рост не ниже 1,75 м. Поселили в 14-ю кремлевскую казарму, в которой Казанцев и прожил до начала 1946 года. Не слишком просторное помещение, где кроме тебя на койках укладываются еще сто человек, после окопов и землянок Калининского фронта, первое время для Владимира казалось люксом. Из этого «люкса» он переехал, только уже добившись звания чемпиона СССР по бегу. Это, кстати, к вопросу об условиях жизни современных российских легкоатлетов. Лучшие из нынешних наших чемпионов показывают результаты зачастую худшие, чем их коллега-предшественник Владимир Казанцев более чем полвека назад!

При том, что рядового Казанцева отобрали в воинское подразделение, в дальнейшем ставшем сугубо спортивным (хотя и без соответствующего спортивного отбора), значительная часть службы проходила в мероприятиях, далеких от спорта. Из числа самых запомнившихся – пост номер один, то есть охрана гроба с телом Ленина непосредственно внутри Мавзолея, а также живых «классиков» революции, как то: товарища Ворошилова и товарища Калинина. Личное общение с ними оказалось совсем не таким, как показывают в фильмах, где вожди любят заботливо спрашивать у солдата: а что там пишут из деревни, либо – не жмут ли служивому ботиночки. Максимум, до чего снисходили в общении с Казанцевым, – величавым жестом руки прервать доклад часового о том, что за время его дежурства ничего особого не произошло. Климент Ефремович и Михаил Иванович запомнились Владимиру спешащими в кабинет либо из него и не обращающими внимания на окружающих. Пообщаться с Ворошиловым лично Казанцеву довелось, когда много лет спустя, в 1957 году тот вручал ему орден Трудового Красного Знамени за успешное выступление на Олимпийских играх в Хельсинки. Бывший главнокомандующий во время того запоздалого награждения не признал в лауреате своего бывшего охранника, а напоминать о днях минувших, связывавших рядового с маршалом, олимпийский вице-чемпион и рекордсмен мира не решился.

Время, свободное от дежурств, проходило в разнообразной физической подготовке: лыжи, коньки, фехтование, штыковой бой, плавание, легкоатлетические кроссы. И опять Казанцев на фоне сотен других солдат выглядел в большинстве спортивных дисциплин не более (но и не менее) чем крепкий середняк. На всех гарнизонных соревнованиях, на тренировках по различным видам спорта он не был ни среди лучших, ни среди худших. Но теперь это был уже середняк не на фоне простой деревенской детворы, а элитного воинского подразделения. Впрочем, здесь можно взглянуть на ситуацию и подругому. В это время Казанцев близко познакомился сначала со своим будущим товарищем по сборной СССР Алексеем Тюленевым, а потом и знаменитым уже в то время Николаем Каракуловым. Тюленев был старше Казанцева на несколько лет и являлся одним из сильнейших (если не сильнейшим) бегунов на длинные дистанции в ОМСДОНе, а Каракулов еще до войны был лучшим в СССР спринтером, а после войны стал первым нашим чемпионом Европы по легкой атлетике, выиграв в 1946 году первенство континента в беге на 200 метров. Наверное, и в Казанцеве они оба заметили, разглядели какие-то качества. Первый успех к Казанцеву пришел неожиданно для него самого, а уж тем более – для его спортивного руководства. Он до того никогда не специализировался в беге на выносливость, как и все остальные бойцы ОМСБОНа, а только занимался по общей программе. И тут неожиданно в 1943 году на сентябрьском профсоюзно-комсомольском кроссе он занял второе место из ... 50 тысяч (!) стартовавших. Победителя этих соревнований он даже и не запомнил – факт, что в дальнейшем тот спортсмен ничем себя на более-менее значимых соревнованиях по бегу не проявил. Удивляет и другое: во время тяжелой войны спорт не был «в загоне», а наоборот, развивался в приличных масштабах. С новой силой развернулось физкультурно-спортивное движение после того как в июне 1943 года вышел указ Сталина об отзыве с фронта значимых деятелей науки, культуры и спорта.

Сразу после успеха Владимира на профсоюзно-комсомольском кроссе его сослуживец Николай Каракулов, уже тогда пользовавшийся большим успехом в легкоатлетических кругах Москвы и даже Союза, убедил динамовское руководство в том, что на Казанцева следует обратить больше внимания. Теперь, с начала 1944 года, его целенаправленной подготовкой занялся известный спортсмен, заслуженный мастер спорта Иван Петрович Сергеев, до войны становившийся чемпионом СССР по десятиборью и метанию копья. С этого периода Казанцев приступил к регулярным (три раза в неделю) беговым тренировкам. 2 мая 1944 года в составе команды «Динамо» он бежал первый этап эстафеты по Садовому кольцу. В том году в престижном легкоатлетическом соревновании победила команда «Динамо», и это происходило в большинстве случаев, когда с 1944 по 1959 год Владимир здесь выступал на разных этапах. В сезоне же 1944 года в индивидуальных первенствах высоких мест Казанцев не занимал, хотя прогресс результатов был стабильный. На дистанциях 5000, 10 000 метров и 3000 метров с препятствиями «подобрался» к десятке лучших. В начале 1945 года перешел к другому тренеру – Виктору Вьюнкову. Произошло это без каких-либо обид со стороны прежнего тренера и выглядело вполне логично, просто сменил тренера-многоборца на специалиста узкого профиля, имевшего успешный опыт тренировок бегунов на выносливость. Резко увеличилось количество тренировок и их километраж. Первый крупный успех пришел на Киевском стадионе имени Хрущева, где осенью 1945 года Казанцев стал вторым на чемпионате СССР в стипль-чезе. До того случилось событие, не имеющее к спорту отношения, но ставшее одним из ярких и памятных в жизни выдающегося спортсмена и тренера. 24 июня Владимир удостоился высокой чести пройти Парадом Победы на Красной площади.

Два самых ярких события следующего года: первый выезд за рубеж и первая победа в чемпионате СССР. К началу 1946 года максимальным достижением Казанцева в беге было, как упоминалось, второе место в стипль-чезе на чемпионате СССР, но в течение всего 1945 года в большинстве стартов на дистанциях от 3 до 10 км он занимал места в десятке лучших. По своему рейтингу на тот момент он по праву был включен в состав сборной СССР на участие в знаменитом тогда первенстве по легкоатлетическому кроссу на приз французской газеты «Юманите», где бежать почитали за честь лучшие стайеры мира. Тренировочные сборы провели зимой в Абхазии, в Леселидзе. В летних домиках рядом с Черноморским побережьем было очень холодно: Владимир спал на одном матрасе, укрывался другим. И питание не совсем подходящее: абсолютно непривычен был к местной острой кухне и потому мучился животом. Но зато здесь не было снега, а это главное для бегуна – можно тренироваться на нормальном грунте. Да и фанерные «номера» с удобствами на улице на тот момент казались люксом после солдатской казармы на сто человек рядового состава, в которой Казанцев ночевал в течение трех с половиной лет непрерывно.

Кросс «Юманите» проходил в феврале, и всю делегацию – 10 бегунов и 10 бегуний плюс три руководителя – тщательно готовили к выезду за рубеж. Как ни странно это покажется, все соответствующие такому случаю инструктажи в соответствующих кабинетах у Казанцева оставили больше положительных впечатлений, чем отрицательных. Были, конечно, и «накачки» по политической части, но больше было пользы. Хотя бы показали – как правильно вести себя за обеденным столом. Для большинства ребят из нашей команды это оказалось необходимым, чего уж греха таить. Чему-то успели научиться. Хотели как лучше и с экипировкой. Обшили команду «от и до» – качественное сукно, классные мастера. Но вышла промашка. Как оказалось, на фоне праздничной, весенней Франции советские спортсмены выглядели белыми воронами в своих одинаковых черных пальто длиной до пят, к тому же, как и положено, всюду по Парижу наши ходили большой группой. Это дало французским газетчикам повод писать многочисленные иронические заметки о появлениях в разных знаменитых местах Парижа «зарубежного отряда монахов». Посол СССР во Франции Сергей Виноградов оперативно отреагировал: дал указание выдать бегунам щедрые «карманные» деньги и срочно закупить для советской спортивной делегации одежду более «веселых» тонов. По прибытии в СССР наши бегуны теперь уже дома выглядели белыми воронами на общем мрачном фоне толпы, одетой в советский ширпотреб. С другим казусом столкнулась наша команда еще по пути во Францию. К месту соревнований ее доставили не на пассажирском самолете, а на транспортном Ли-72 по прозвищу «Холодушкин», со всеми вытекающими из этого последствиями. Жесткие лавки вдоль салона, неотапливаемого, конечно. А снаружи – февраль. И репутацию этот самолет имел не самую лучшую – попутчики-авиаторы всю дорогу шутили: «Ли-72 – самолет Ли? Взлетит ли? Сядет ли?» Да еще странный, мягко говоря, маршрут. Прочертите по карте линию промежуточных посадок «Москва – Калининград – Ростов-на-Дону – Берлин – Париж». Легко представить себе физическое состояние лучших бегунов СССР перед их сражением с лучшими зарубежными спортсменами. К счастью, на восстановление отвели несколько дней. И выступили наши спортсмены не так уж плохо, как можно было ожидать при тех условиях подготовки.

Забег на 13-километровой дистанции устроили на 1600-метровом круге ипподрома с пятью «лошадиными» барьерами. Стартовали толпой в три сотни человек. Казанцев почти всю дистанцию держался в «головке» плотной лидирующей группы, и только на последнем круге толпа рассосалась – фавориты рванули, «чайники» отстали. Спина победителя того кросса, француза Пюжезона, до самого финиша мелькала недалеко от Владимира. В итоге Казанцев занял неплохое для дебютанта место – 13-е. Пугачевский был вторым, Ванин – третьим. В командном зачете наши уверенно победили. Радость от успешного дебюта на международной арене дополнилась дальнейшей вольницей, продолжавшейся у наших в Париже на протяжении 20 дней. Ежедневные приемы с обильным угощением и питьем то в советском посольстве, то во французских профсоюзах и компартии, то в редакции «Юманите». Продолжительные экскурсии по городу, в том числе под конец пребывания в Париже и в знаменитый «Мулен Руж». Всю советскую делегацию туда водили во главе с партийным боссом. Персонально Казанцева как своего дорогого земляка посол Виноградов принимал в Париже в домашней обстановке, вел с ним задушевные беседы. В дальнейшем этих двух знаменитых людей связывала дружба в течение долгих лет, а Париж стал самым родным городом после Москвы: Владимир Дмитриевич приезжал туда восемь раз: и как спортсмен и как тренер команды. Еще большее впечатление произвела встреча со знаменитым французским журналистом Жюлем Лядумегом, имевшим громадную популярность среди французских любителей спорта и шоу-бизнеса. В 1928 году на Олимпиаде в Амстердаме он занял второе место в беге на 1500 метров. И уже через четыре года перед следующими Олимпийскими играми рассматривался как главный претендент на победу, но был дисквалифицирован из-за того, что зарабатывая деньги на рекламе, слишком сильно использовал свой имидж знаменитого спортсмена. После этого он прославился газетными фельетонами и даже чтением своих юмористических монологов в парижских кабаре. Перед войной Лядумег приезжал в СССР, где подружился со своими коллегами-бегунами. В том числе и с чемпионом страны Виктором Вьюнковым, у которого довелось жить на даче. И теперь он с радостью пригласил Вьюнкова вместе с его учеником Казанцевым к себе домой, а от их сувенира в виде русской водки, черной икры, и особенно – «настоящего» черного хлеба, пришел в бешеный восторг. Жюль Лядумег неплохо говорил на многих европейских языках, в том числе и на русском. В лицах и в жестах он мастерски изображал свой недавний визит к Чарли Чаплину, и то, как великий комик принес французскому газетчику горячую яичницу, держа сковородку ногами и передвигаясь по дому на руках. Как позже выяснилось, Лядумег рассказал истинную правду – это был любимый трюк Чаплина. Журналист расспрашивал советского тренера и его воспитанника о спортивной жизни в СССР. Потом его статья имела большой успех у читателей журнала «Мируар спринт», хотя он обошел стороной социальные проблемы советской действительности. Настоящий мастер репортерского цеха! И в дальнейшем Казанцеву в течение его спортивной и тренерской карьеры попадались почему-то только порядочные журналисты-интервьюеры, которые сами понимали, чего нельзя у советского человека спрашивать, чтобы своей публикацией его потом крупно не «подставить» перед советскими недремлющими органами.

Схватка 4-кратного Олимпийского чемпиона Затопека (первый слева) и рекордсмена мира Казанцева (третий слева) на этот раз закончилась победой советского бегуна. 1952 г.

После радужных впечатлений Парижа неприятные воспоминания у советских легкоатлетов оставил чемпионат Европы 1948 года – впервые наши лучшие представители «королевы спорта» получили возможность участвовать в крупнейших календарных соревнованиях. Но высочайшим решением состав команды был ограничен теми спортсменами, в основном – возрастными, которые имели результаты, позволяющие «железно» надеяться на победу. В Лондоне золотые медали завоевали Севрюкова (ядро), Думбадзе (диск), Каракулов (200 метров), а спринтер Сеченова стала чемпионкой и на 100, и на 200 метров, плюс «бронза» в эстафете. С одной стороны, если бы этих спортсменов пустили бы в том же году и на Олимпиаду, мы имели бы чемпионов или хотя бы призеров и там. Но, с другой стороны, все названные люди, при всем великом уважении к ним, к тому моменту были ветеранами спорта. А вот молодежь, сверстники Казанцева, опыт участия на столь крупных соревнованиях не получили. Наверняка «благодаря» этому мы недобрали медалей уже на Олимпиаде 1952 года. Так что главным спортивным успехом Владимира в том году стала победа на чемпионате СССР по легкоатлетическому кроссу, важным – третье место на чемпионате СССР в стипле. Важной вехой в жизни, помимо первого выезда за рубеж и Парада Победы, стала поездка домой, где он отсутствовал более пяти лет. Мама умерла до войны, а отец едва пережил сообщение о гибели на фронте единственного сына: «сорочий» телеграф принес в Алексеевку весть, что в бою погиб Володя Казанцев. Оказалось: ошибка вышла, Казанцева перепутали с его другом. Так что взаимная радость от встречи у отца и сына была двойной. И еще: после той поездки фактически Владимир начал семейную жизнь с соседкой по Алексеевке. Асей – Анастасией Георгиевной. Они вместе прожили более полувека. Не будет преувеличением сказать: они всегда были друг другу поддержкой и опорой.

В 1947 году Казанцев после шестимесячных курсов получил звание лейтенанта, соответственно, он сменил стокоечную казарму на более комфортабельное жилье, а вот в спортивном плане тот сезон фактически пропал из-за травмы голеностопа. Повторение прошлогоднего результата – третье место на чемпионате СССР в беге на 3 км с препятствиями за успех уже не считал, потому как уровень его физической готовности очень вырос, но на соревнованиях этого показать не получалось.

В 1948 году Казанцев в третий (и последний) раз сменил тренера. Николай Денисов, владевший до войны рекордами СССР в беге на 800 и 1500 метров, будучи примерно одного возраста с прежним наставником, имел больший опыт в подготовке стайеров высокого класса. И результатов не пришлось долго ждать: в том же сезоне Владимир выиграл на чемпионате СССР 5000 и 3000 метров с препятствиями. Вообще, до 1952 года он выиграл все соревнования в стипле, на которых бежал, и несколько раз при этом бил мировые рекорды. Хотя, положа руку на сердце, Владимир Дмитриевич признается: стипль он не любил. Перед каждой из семи ям с водой (по одной на каждом круге) на дистанции он чувствовал страх, и небезосновательный. Связки голеностопа были его ахиллесовой пятой в течение всей карьеры бегуна вплоть до ее окончания в 1956 году. Отчего? Причин можно назвать много. Возможно, недостаточно фундаментальная общефизическая подготовка из-за позднего начала легкоатлетической карьеры – в 21 год. Неважное для столь высоких результатов (и тренировочных нагрузок!) медицинское и фармакологическое обеспечение. Долгая изоляция советского спорта от мирового, и, как следствие, малый опыт выступления на крупнейших турнирах. Плохие, по сравнению с сильнейшими легкоатлетическими державами, инвентарь и экипировка. Результаты, достигнутые Казанцевым в конце 1940-х–начале 1950-х гг., являвшиеся тогда мировыми рекордами, показывались им в ленинградских «макшановских» шиповках. В сравнении с нынешними они проигрывают еще больше, чем «Запорожец» – «Мерседесу». А к результатам нынешних российских стипльчезистов, из которых максимум человек пять способны превзойти личный рекорд Казанцева 50-летней давности, можно еще смело накинуть секунд двадцать на современный тартан по сравнению с тогдашней гаревой дорожкой (и тем самым виртуально включать в сборную России образца 2005 года Казанцева из 1950 года). В 1950-е годы «дубовые» «макшановские» шиповки для некоторых лучших наших атлетов мастера спортивной обуви (самым знаменитым из них был Сергей Кузнецов, бывший чемпион-десятиборец) стали модернизировать, «доводить» вручную, а иногда и шить полностью, изготовляя отдельные детали, например шипы, кустарным способом. И все же наши лучшие образцы значительно уступали зарубежным. И хотя была возможность достать фирменные, партийные лидеры дали приказ нашим чемпионам выступать на Олимпиаде 1952 года только во всем советском: в советской одежде и обуви, на советских гоночных велосипедах и т.д. У советских должна быть собственная гордость. Политические лидеры гордились, а спортсмены мучились. И это касалось многого. Перед выездом на Игры 1952 года всем нашим олимпийцам пошили шикарные парадные костюмы. А вот стайеры на беговую дорожку выходили в шерстяных майках.

По поводу «фирменной» обуви сделаю небольшое отступление: расскажу небольшой эпизод, свидетелем которого стал Владимир Дмитриевич в 1964 году, уже будучи тренером сборной. В 1960 году на олимпийском марафоне за явным преимуществом победил эфиоп Абебе Бикила, пробежавший всю дистанцию по римским мостовым босиком. Так же уверенно он победил и четыре года спустя, но уже в кроссовках фирмы «Адидас». Каково же было удивление всех присутствовавших: Бикила после финиша не поцеловал свои чемпионские тапки, а в ярости зашвырнул их куда подальше – они мешали ему на протяжении всех 42 километров, натерли ноги. А надеть их перед стартом соблазнили представители знаменитой фирмы, заплатившие африканцу две тысячи долларов за рекламу. Впрочем, при всех издержках подготовки Владимир Казанцев на Олимпиаду в Хельсинки ехал явным фаворитом. Многократный мировой рекордсмен на 3000 м с препятствиями, не знавший поражений на этой дистанции уже более четырех лет, он и на своей любимой «пятерке» готов был хорошо выступить. В 1951 году в очном поединке с Затопеком на финише уступил легендарному чеху две десятых секунды, в 1952 году – обыграл его. По пути в Финляндию, за пару недель до начала Олимпийских игр на «подводящем» старте в Выборге Казанцев по плохой дорожке, далеко оторвавшись от соперников, показал на «пятерке» 14 мин 08 с – новый рекорд СССР. Точно с таким же временем в финале победил Эмиль Затопек. Казанцев был хорошо знаком с легендарным чехом с 1948 года, и теперь, проживая в Олимпийской деревне, они иногда вместе проводили тренировки. Эмиль полу-в шутку, полу-всерьез отговаривал Владимира бежать пять километров, а сосредоточиться на стипле. Так оно и получилось, но конечно, на решение повлияло не желание чеха, а вердикт тренерского совета сборной СССР. Просто перестраховались. Казанцев уверен, что смог бы в Хельсинки «пятерку» пробежать не менее успешно, чем основную свою дистанцию, и без ущерба для результата на стипле. И здесь наши спортивные начальники невольно подыграли соперникам Владимира. Забег на 3000 м с препятствиями шел по плану. Казанцев на второй половине дистанции все дальше отрывался от соперников. Но вот на одном из препятствий пожадничал: начиная длинный финишный рывок, не захотел снижать скорость, решил преодолеть препятствие с минимальным запасом, «облизать» его. Зацепил в полете препятствие ногой. Удар грудью о беговую дорожку даже заглушил рев многотысячного стадиона. Вскочил с земли вроде бы сразу, но пока набирал скорость, разогнавшийся в своем финишном набегании американец Ашенфельтер обошел его. Невероятным напряжением сил Казанцев догнал его за 150 метров до финиша на яме с водой и преодолел ее первым. И здесь при приземлении неудачно попал ступней на самый край доски. Нынешнему поколению стипльчезистов будет непонятно: в чем проблема, какой еще край доски? Сейчас покрытие дорожек синтетическое либо резиновое, а тогда дно ямы с водой выкладывали досками – гарь ведь размокает. И вот тот самый злополучный край доски так чувствительно врезался в многострадальную уже к тому времени ступню, что от боли все мышцы и связки онемели. Американец, включив полный форсаж, обошел Казанцева. Владимир финишировал вторым. Остальная группа финалистов закончила бег намного позже лидировавшей американо-советской пары. Тот легендарный олимпийский забег с подачи журналистов в дальнейшем вошел в историю как дуэль ЦРУ и КГБ.

Автору неизвестно – какую должность в ЦРУ занимал олимпийский чемпион Ашенфельтер. Казанцев же по окончанию карьеры бегуна, с 1956 года работал преподавателем физвоспитания в Академии МВД. Но еще в течение нескольких лет после Игр Олимпиады 1952 года он в промежутках между периодами залечивания травм продолжал тренироваться и выступать, и даже одерживать победы на международных и всесоюзных соревнованиях. И это при том, что в 1950-х годах советские бегуны на выносливость прочно завоевали позиции мировых лидеров.

Когда в 1960 году грянуло знаменитое хрущевское сокращение армии, в число этих 1,2 миллиона «потерпевших» попал и капитан Внутренних войск Казанцев. Но его авторитет среди спортсменов и тренеров к тому времени уже был столь высок, что никто не удивился, когда руководитель всесоюзного физкультурного ведомства Николай Романов специально «под Казанцева» ввел при федерации легкой атлетики должность гостренера по группе выносливости. Впрочем, это нововведение тогда было продиктовано самой жизнью. Главному тренеру по легкой атлетике Гавриилу Коробкову, при всей его громадной эрудиции и трудоспособности, сложно было уследить за работой столь разноплановых спортсменов, как прыгуны, метатели, ходоки, спринтеры и бегуны на выносливость. А у каждого из тренеров, подготовивших чемпионов СССР, были и свои «примы», и подрастающая молодежь, которую нельзя было оставлять без присмотра, отправляясь в длительное турне в составе сборной страны. Сложность ситуации у Казанцева на новой должности увеличивалась и тем, что он, 37-летний, должен был курировать и контролировать работу опытных специалистов, подготовивших бегунов международного уровня – знаменитых тренеров Никифорова, Степанова, Зимина, Шореца. Каждый из них имел великий талант наставника, громадный успешный стаж работы, громадный жизненный багаж. Павел Шорец, молодой тогда еще по возрасту, но уже опытный тренер, сверстник Казанцева, во время войны отличился как снайпер. В возрасте 18–19 лет, постоянно работая на передней линии фронта, добился уникального показателя: около двух сотен пораженных целей. Но он не получил знания Героя Советского Союза по простой, банальной, причине: послал «куда подальше» большой чин с большими погонами. Можно ли было ждать теперь Казанцеву, что Шорец будет беспрекословно подчиняться в ситуациях, когда Гостренер примет волевое решение? Или послушания от Григория Исаевича Никифорова? Этот ленинградский специалист привел своих учеников к трем золотым олимпийским медалям (к двум – Куца в Мельбурне, плюс Болотникова в Риме), а уж число прочих наград, завоеванных его воспитанниками на всех международных соревнованиях, и вовсе не поддается подсчету. Никифоров имел громадный и заслуженный авторитет и не привык к чьим-либо возражениям в свой адрес. Скажем, если тренер Казанцева Денисов не делал из спортивного режима культа, то Никифоров и сам не пил (даже пива), и ученикам категорически не позволял. Такому эмоциональному человеку, как Куц, нелегко было держать себя в рамках, и порой он пускался на ухищрения, простому уму непостижимые. Яркий эпизод, связанный с этим, произошел в год завершения Казанцевым выступлений на беговой дорожке. Возвращались из Грузии, где Казанцев одержал победу на чемпионате СССР в стипле, а его сосед по купе Куц – на 5 и 10 км. Решили отпраздновать успешный конец сезона. «Бежим в вагон-ресторан, пока Исаич из купе не вышел», – бросил клич Куц. Сели за столик. «Давай, Митрич, закажи первое-второе, а я чаек организую, пока Исаич сюда не ворвался». Едва приступили к обеду, в вагоне-ресторане появился Никифоров, сел за соседний столик, не спуская зоркого глаза со своего звездного ученика. Куц же, быстро разделавшись с борщом и отбивной, торопливо приступил к чаю: бросил в стакан кусочки сахара, тщательно размешал ложкой, принялся жадно прихлебывать. Когда у Казанцева дошла очередь до чая, он сначала удивился, ухватив за ручку подстаканник – она была холодной. Поднес стакан ко рту – в нос ударил резкий характерный запах. Начал пить ... в стакане оказался чистый коньяк, но цветом похожий на чай. Не желая выдавать друга, Казанцев осилил свои 200 грамм с таким видом, как будто это был чай. Шли в свое купе – Исаич следом. Каково же было его удивление, когда он заметил: у Куца уже глаза «в кучку», а язык еле ворочается при разговоре. Знаменитый тренер был преисполнен не только удивления и гнева, но и обиды: как же молодежь его так ловко обманула! И эти чувства он обратил не только к Куцу, но и к Казанцеву, «пагубно влияющему на своего более молодого товарища».

Впрочем, Казанцев в бытность свою Гостренером быстро находил общий язык и с молодыми наставниками, и с мэтрами, которые никогда не боялись доверять ему на сборах тренировать своих учеников-чемпионов. В период с 1960 по 1964 годы Владимир Дмитриевич курировал подготовку сборной и своих персональных воспитанников. Один из них, Беляев, на Токийской олимпиаде стал бронзовым призером, за что Владимиру Дмитриевичу было присвоено звание «Заслуженный тренер СССР». Работа на посту Гостренера доставила массу впечатлений, как положительных, так и отрицательных. Объездил со сборной страны весь земной шар. Особым порядком стояли визиты в США. Матчи двух супердержав и победы их спортсменов порой воспринимались не менее значимо, чем полет Гагарина и конфликт вокруг Кубы. Казанцев сам видел публикации в американских газетах: «Накануне встречи легкоатлетических гигантов советский вождь Хрущев в Москве сидит всю ночь в Кремле перед свечой в ожидании сообщений из-за океана. Если Брумель одолеет Томаса, то этот факт Хрущев не преминет вставить в завтрашнюю речь как иллюстрацию преимуществ социалистической системы!». И надо признать, газетчики не так уж далеки были от истины. Потому отчасти можно понять логику лидеров компартии, поставивших перед руководством сборной незадолго до Игр XVIII Олимпиады 1964 года ультиматум: не докажете высокими результатами правомерность участия в Токио, так и не пустим вас туда. Отечественный предыдущий (и последующий) опыт, богатый на крутое самоуправство государственных чинов, говорил: это не пустые угрозы. Пришлось руководству нашей легкой атлетики идти на авантюру. Пик формы спланировали раньше Олимпиады. В результате, на чемпионате СССР в Киеве установили восемь мировых рекордов, а пару месяцев спустя в Токио советским легкоатлетам удалось завоевать всего пять золотых медалей. Это намного меньше, чем было нашим под силу, и уж тем более – чем требовало наше руководство. Одной из многочисленных мер, последовавших после токийского провала, стало увольнение Казанцева из сборной.

После этого он 20 лет преподавал физвоспитание в Академии внешней разведки. «Эта работа крепко меня выручила в плане здоровья, – признается Владимир Дмитриевич. – Все годы занимался физкультурой и спортом вместе с подопечными. И мышцы всегда в тонусе, и вес мой никогда не колебался больше, чем на два-три килограмма. В этом плане я был благополучен, в отличие от Володи Куца, который, прекратив тренироваться, быстро прибавил более 40 кг. Это плюс неумеренность в спиртном и стало причиной его ранней смерти». Впрочем, замечает Казанцев, неправильно, нехорошо в разговоре о Куце упоминать только про спиртное да про лишний вес. Ведь он был не только великим бегуном, но и прекрасным, достойнейшим человеком. Да, характер резкий, взрывной. Но человек удивительно порядочный. Смелый, открытый, всегда старался поступать по совести, защитить справедливость и иметь свое мнение. Никогда не смотрел на чины оппонентов. Часто ему попадало за такой характер, но это ничему не научило спортсмена, потому как он не хотел учиться на приспособленца.

Другой великий человек, о котором уже упоминалось, – чех Эмиль Затопек. После своей победы на Играх XIV Олимпиады в Лондоне в 1948 году в беге на 5000 м завоевал громадную популярность во всем спортивном мире. Но когда советские коллеги предложили провести ему тренировочные сборы на нашем черноморском побережье, он, не раздумывая, согласился. Хотя, как признается Казанцев, наши тренировочные базы, мягко говоря, не соответствовали уровню Затопека ни тогда, ни много лет спустя. Тренировочный центр в Генбау близ Берлина для наших чемпионов представлялся чем-то запредельным по созданным там условиям. Затопека же приглашали и в США, и в Западную Европу. А он охотно общался с нашими и после своих трех побед на Играх Олимпиады 1952 года (5, 10 км и марафон), а с Куцем и Казанцевым крепко дружил. С начала 1950-х годов тренировался фактически самостоятельно. Изучал зарубежный опыт, но больше приходил к идеям сам, экспериментируя над своим организмом. От русских друзей не скрывал планов своих тренировок, проводил занятия у них на виду, иногда и совместно. Не только из-за дружбы. Просто чех был уверен: его победить невозможно, потому что невозможно тренироваться больше, чем тренируется он. Объемы работ выполнял неимоверные. Например, 50–70 раз по 400 м быстрого бега через 200 м трусцы. Владимир Дмитриевич тогда тренировку Эмиля выполнить не мог, но на соревнованиях его обогнал. Во всех трех крупных стартах, где стипль-чезист Казанцев бежал вместе с Затопеком, между ними шла упорная борьба до самого последнего метра. Счет 2:1 в пользу чеха. Он имел любопытную манеру бега. Шаг более тяжелый и корявый, чем у тощего, легкого, элегантного Казанцева. Гримаса страдания появлялась уже на первом круге. Постороннему зрителю с трибуны казалось: этот новичок, «чайник» уже «сдох» и сейчас упадет от усталости. Но «чешский чайник» не падал, не сдыхал, а неизменно обыгрывал лучших бегунов планеты и бил мировые рекорды. Позже талант Никифорова и проявился в том, что он не заставлял Куца «пахать» на объемах Затопека, как пытались делать другие специалисты, а придумал свои способы улучшить результаты, например, увеличивая интенсивность тренировок. Прекрасно говоривший по-русски Затопек, хотя всегда был очень доброжелательным к русским коллегам, в 1968 году поставил свою подпись под известным «воззванием двухсот». То есть вместе с другими почитаемыми в стране чехами выразил протест вводу советских танков. В западной «желтой» прессе ходила байка, что Затопек потом несколько лет провел на каменоломнях, где подвергался немалым издевательствам со стороны охранников. Хотя на самом деле он продолжал работать директором спортивной школы. Просто Эмилю, большому демократу по своему духу, зачастую неловко было заставлять своих подчиненных выполнять какую-либо черную работу. Так однажды он сам полез красить крышу спортзала, привязав себя веревкой к «коньку», и за этим занятием его застали фотографы-папарацци. Обвязанный веревками, истекающий потом, мучительно до чего-то пытающийся дотянуться олимпийский чемпион. Подпись к такому снимку сама напрашивается. Лишь бы была фантазия. Так Казанцев и узнал о «каторге», на которую попал его чешский друг. Хотя на самом деле, конечно, Затопека в чем-то ущемляли: ограничивали общение с иностранцами, мало упоминали в чешской и особенно в советской печати, «обходили» с государственными наградами. Только в конце 1980-х он опять стал народным героем Чехии, и потом уже будучи в преклонных годах с радостью принимал русских друзей (Болотникова и других) у себя дома. В отличие от большинства псевдоинтеллигентов из бывших подвластных Кремлю стран СНГ и Восточной Европы, настоящий интеллигент Затопек не смешивал лидеров режима с простыми русскими людьми, и это еще добавляет уважения к великому чеху.

В числе колоритных личностей, с кем Казанцеву довелось работать, он хотел бы выделить Абакумова и Свердлова-младшего. Первый из этих больших чиновников сейчас известен в народе больше как палач-особист. Спортсмены, общавшиеся с Виктором Семеновичем Абакумовым, ничего о его жестокостях не знали и знать не могли. «Правая рука» Берии, хотя имел всего четыре класса образования, всегда казался Казанцеву интеллигентным человеком, знающим и любящим спорт, в том числе и легкую атлетику. Много сделал для развития спорта в «Динамо» и вообще в СССР. То же самое можно сказать и об Андрее Яковлевиче Свердлове, сыне первого председателя ВЦИК страны Советов. Андрей Свердлов занимал важный пост во внешней разведке, при этом возглавлял Всесоюзную федерацию легкой атлетики. Был большим энтузиастом, фанатом спорта, но не таким авантюристом и самодуром, как, например, другой спортивный меценат – Василий Сталин. Свердлов активно налаживал международные спортивные контакты, занимался строительством тренировочных баз и обеспечением тренировочного процесса легкоатлетов. Казанцев характеризует его как «очень пробивного мужика, в самом хорошем смысле слова». Страстно болел за сильнейших динамовцев и держался с ними очень просто, демократично. Воспринимал успехи и неудачи каждого из них, как свои личные.

Со Свердловым у Казанцева связано одно из главных событий в жизни. Владимир много раз бывал в гостях у Андрея Яковлевича в квартире знаменитого Дома на набережной, а также на даче в Серебряном бору. Эту дачу с прекрасным питанием, уютной обстановкой и великолепной окружающей природой Свердлов предоставлял Казанцеву каждый раз при подготовке к ответственным соревнованиям. Так было и в 1951 году, когда в перерыве между таймами матча «Динамо» на главном в то время стадионе страны решили устроить забег сильнейших стипль-чезистов. А на международном уровне на 3000 м с препятствиями из советских бегунов выступал не только Казанцев – в мировую элиту входило еще несколько наших атлетов. Но в тот раз получилась накладка: машина, посланная доставить Казанцева на «Динамо», по пути сломалась. Владимир, прождав до последнего, выбежал с дачи ловить случайный транспорт, когда уже времени оставалось в обрез. Едва уговорил какого-то мотоциклиста. Ближайшие дороги оказались перекрытыми из-за праздника, пришлось гнать окольными, большую часть на бешеной скорости, да по булыжным мостовым. Когда по прибытии на «Динамо» Владимир выбрался из люльки, его крепко шатало, а вид был столь помятый, что организаторы сомневались: а стоит ли бегуна в таком состоянии вообще выпускать на старт? Казанцев все же стартовал, а финишировал не просто с мировым рекордом, а с феноменальным результатом, сбросив с прежнего достижения более 15 секунд!

В настоящее время Владимир Дмитриевич верен себе: все так же бодр, подвижен, остроумен и оживлен в разговоре. 60-летие Великой Победы встретил участием в Параде на Красной площади.

Вспоминает олимпийский чемпион 1960 года в беге на 10 000 метров Петр Болотников.

– Для меня Казанцев всегда был и остается образцом спортсмена, тренера и человека. Это я заявляю не потому, что он – мой самый близкий друг. Он во многом повлиял на мою судьбу. Когда я, начинающий спортсмен, в 1951 году узнал, что мой кумир, победивший на чемпионате страны сразу на трех дистанциях, еще ко всему прочему и герой-фронтовик, моему восторгу не было предела. Я всем так и объявил: буду, как Казанцев! Надо мной посмеивались: что, хочешь стать таким же тощим? Да, хочу! Согласен стать и таким же тощим! И потом, спустя несколько лет, я был счастлив близко с ним познакомиться, в дальних поездках делить с ним купе поезда, номера гостиниц. Когда Казанцев закончил выступать и стал тренером сборной, на людях я, конечно, стал его звать не Володей, а Владимиром Дмитриевичем, иногда и просто «Митричем». Порой это звучало комично, памятуя о камергере Митриче из «Золотого теленка», который сек Лоханкина и жаловался на Айсбергов, от которых житья не стало. А Казанцев стал одним из первых в нашем спорте тренером-демократом: его предшественники Никифоров и Степанов, по нынешним меркам, были диктаторами, как и, скажем, Тарасов или Бесков. Владимир Дмитриевич авторитет стремился завоевать в первую очередь большим опытом и глубокими знаниями, и в свои 37 лет он достаточно успешно выполнял функции гостренера. Никогда не бил себя в грудь – «Я фронтовик!», вообще о войне не любил вспоминать, только если какие-либо солдатские приколы. В любой, самой тяжелой ситуации – оптимист и заражает этим окружающих. Всегда был и остается человеком большого юмора и артистизма. Анекдоты часто рассказывал, и не просто так, а всегда в тему и как иллюстрацию высказываемой идеи. Прекрасный музыкант, исполнитель частушек, многие из которых, кажется, сам и придумал. Я еще в детстве играл на балалайке, но у Казанцева в этом деле кое-чему научился. Одним словом, человек без недостатков, но доблести громадной. Все спортсмены моего поколения его очень любят.