Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Рабинер Игорь

Глава II. История разложения

Сказать, что Ленинград готов был носить своих героев-84 на руках — значит не сказать ничего.

Все более или менее значимые организации города, от заводов до театров, выстроились в очередь, чтобы принять чемпионов из «Зенита» у себя, поздравить-угостить, признаться в любви. Команда, купаясь в незнакомых ей прежде лучах славы, не понимала, что это испытание похлеще, чем битвы со «Спартаком» или «Днепром» на футбольных полях. На часовом заводе игрокам дарили часы, на фарфоровом — сервизы. И далее по списку. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. При том что и до того «Зенит» по алкогольной части в аскетизме замечен не был.

Давыдов, один из самых спокойных и солидных людей в том «Зените», рассуждает:

— Конечно, у нас закружились головы. Мы не были готовы к такой ситуации. На эту удочку попадаются многие команды, которые в первый раз добиваются большого успеха. Наш «Зенит» был совсем не такой, как «Спартак» в 90-е годы, девять раз выигрывавший золото. Вот там люди знали, как себя вести после серьезных побед. Как общаться с близкими, друзьями и болельщиками, как праздновать, но не переходить грань, чтобы в следующем году остаться на том же уровне и даже еще в чем-то прибавить. А мы в завтрашний день не смотрели. Думали только об одном: мы — лучшие!

Розенбаум:

— Период славы пережить очень сложно. Это я вам говорю как человек, не последний в отношениях с популярностью. Сейчас обладаю уже достаточным опытом, и любой успех для меня — аванс. Младшему из моих музыкантов — 51 год. Мало того, что они взрослые, мягко выражаясь, люди, они еще и музыканты с феноменальным стажем, работавшие в сумасшедших коллективах. Среди них есть даже консерваторцы. Но, несмотря на это, перед каждым концертом мы проводим в зале репетицию. Приезжаем за несколько часов до концерта — и работаем. Потому что понимаем: вчерашней популярностью люди сыты не будут. А тогда то, что произошло с «Зенитом», было закономерно. Из победы в чемпионате 1984 года в Питере начали делать настоящую истерию — со всеми поездками на заводы и тем, чем это сопровождалось. Ничем другим закончиться не могло.

Татьяна Садырина:

— Паша часто вспоминал о том времени. «Зенит» никогда не был чемпионом до того года. А это была единственная команда в городе, и весь Ленинград знал в лицо не только каждого футболиста, но и их жен и детей. Куда их только ни приглашали! Ладно еще предприятия. Но каждый ленинградец считал высшим шиком, чтобы на его торжество, будь то день рождения, свадьба, повышение в должности, пришел кто-то из «Зенита». И, конечно, везде была выпивка. Ребята разболтались и остановиться уже не смогли.

— Объективности ради, говорят, на Павла Федоровича вся эта ситуация тоже подействовала.

— Свидетелем этого я еще не была, но, исходя из того, что слышала, он тоже, что называется, пошел по рукам. Питер ведь в этом смысле глубоко провинциальный город. Замечательный — я туда одно время даже переехать хотела, мне нравилось там больше, чем в Москве, — но все-таки с совсем другой атмосферой. В столице Павел Федорович — герой для болельщиков ЦСКА. А в Питере — для всего города. И все без исключения его всюду приглашают и хотят видеть. Конечно, в какой-то момент ребята очень сильно расслабились, причем все. Потому что почувствовали, что они одни — герои, сравниться им тут не с кем.

Раньше в команде все четко знали: делу — время, потехе — час. Да, «час» этот мог получиться весьма впечатляющим, но во имя отношений друг с другом и с тренером футболисты знали, когда надо остановиться. И даже если это давалось им с трудом — искупали вину по полной. Вели себя примерно так же, как Эдуард Стрельцов и Валентин Иванов, которые загуляли перед поездкой сборной СССР на важнейший отборочный матч в Польшу и опоздали на поезд — так, что пришлось на машине его догонять. Зато потом внесли основной вклад в победу.

Так же до конца 1984 года было и в «Зените». Тот же Юрий Желудков, который с 17 голами стал лучшим бомбардиром команды в чемпионском сезоне, по рассказам, за пределами поля никогда не был рьяным профессионалом. Однако до конца 84-го это не сказывалось на игре.

Всеобщее ленинградское ликование в межсезонье многих сбило с пути истинного. Дома у Татьяны Садыриной я просматривал альбом с давними газетными вырезками и обнаружил, к примеру, в «Советском спорте» за подписью Г. Попова «разбор полетов» в «Зените», опубликованный в августе 85-го.

«Уже после первой игры с "Факелом" за нарушение спортивного режима команда вынесла строгий выговор полузащитнику Брошину и ходатайствовала об условной дисквалификации его до конца сезона. Футболист, однако, не сделал из этого выводов и продолжал появляться на тренировках в состоянии, как говорится, легкого подпития. Пришлось к нему принять более строгие меры: Брошин теперь дисквалифицирован на два года. Дисциплинарным взысканиям были подвергнуты и еще несколько игроков (Степанов, Тимофеев).

Президиум федерации футбола Ленинграда строго предупредил начальника команды В. Корнева и старшего тренера П. Садырина за серьезные просчеты, допущенные ими в подготовке к сезону. Садырин: "С нарушителями режима мы уже разобрались и с помощью городской федерации футбола, спорткомитета и других организаций порядок в команде навели"».

Произнося те слова для газеты, Павел Федорович или лукавил, или сильно заблуждался. Главные испытания его ждали впереди.

Илья Черкасов, гендиректор «Зенита» времен Властимила Петржелы, в разговоре со мной так сформулировал свое видение послечемпионского падения команды:

— Для меня как раз феномен успеха 1984 года не имеет объяснения. Потому и называю этот случай уникальным. Каким образом получилось, что нашлось 15 хлопчиков примерно одного возраста, которые выросли, грубо говоря, на одном пятачке и составили команду, сумевшую победить в очень сильном советском чемпионате? Не знаю. И, по-моему, пытаться найти этому какие-то логические обоснования — от лукавого. В определенной степени это произошло случайно, явилось стечением обстоятельств. А вот тренерская составляющая победы случайной не была. Кто-то трактовал это так: Садырин пришел в уже готовую команду после Морозова, оказался в нужное время в нужном месте. Но так можно было бы рассуждать, если бы потом то же самое не произошло в ЦСКА.

А вот в том, что после чемпионства «Зенит» рухнул, не вижу ничего странного. Очевидный «звездняк», пьянство, потеря мотивации. Последнее — самое главное, отсюда и все остальное. Отсутствие мотивации в спорте высших достижений — штука катастрофическая, потому что приводит к моральной деградации. Советская спортивная система, с одной стороны, была сильна своим фундаментом — будучи серьезной частью идеологии, она получала огромную финансовую подпитку от государства.

Но была у нее и очевидная слабость. Люди что-то выигрывали — а дальше развиваться не могли. Возможность попробовать себя в других чемпионатах, продемонстрировать притязания мирового уровня — все это было исключено. И если после окончания карьеры спортсмен не попадал в депутаты Верховного Совета, то есть не адаптировался к партийной, советской жизни, выхода у него не было — только пить, вспоминать о том, что было и жалеть о том, чего быть не могло. Думаю, что с составом «Зенита» 1984 года это и произошло. Они стали героями своей деревни, а возможность посмотреть, сможет ли кто-то из них стать хотя бы предпоследним парнем в городе, у них отсутствовала.

Слушаю Черкасова — и мысленно возвращаюсь к недавней истории с переходом Андрея Аршавина из «Зенита» в «Арсенал». Многие недоумевали, зачем самому популярному футболисту России уезжать из своего города, где его носят на руках, платят огромные деньги и готовы платить еще больше, за границу, где он будет одним из многих. Даже в неблагодарности обвиняли — хотя именно при этом игроке, отыгравшем в «Зените» девять лет, команда выиграла все.

По-моему, на этот вопрос: «Зачем?» — Черкасов ответил исчерпывающе. И никто не знает, не случилась ли бы с Аршавиным, не отпусти его «Газпром» в Лондон, та же история, что произошла с командой-84. С прекрасной командой, которая превратилась в пыль.

Вице-премьер правительства России Сергей Иванов рассуждает:

— В советские времена перейти в зарубежный клуб было невозможно. И это жалко, плохо. Тот же Желудков, если бы его пригласили в приличную заграничную команду, мог бы раскрыться и поиграть на высоком уровне гораздо дольше. Гонять одно и то же — неважно, в чемпионате СССР или России, законы тут одинаковые… На грязных полях, болотах… Это демотивирует. И с этой точки зрения Аршавина я прекрасно понимаю.

— Если бы он сейчас не уехал в «Арсенал», не могло бы, по-вашему, с ним произойти то же «закисление», что и с чемпионами 1984 года?

— Да почти наверняка произошло бы! Практически не сомневаюсь в этом!

Реакция Иванова на последний вопрос была мгновенной и очень естественной. И подумалось, что даже если высокий государственный человек, которому по чину положено проявлять патриотизм, открыто говорит такие вещи — значит, Аршавин действительно одной ногой находился в пропасти. Слава богу, что он в нее не провалился.

* * *

Действительно ли проблемы с режимом у одного из ведущих игроков «Зенита» Брошина были настолько серьезны, я спросил в декабре 2008-го у Баранника. И услышал:

— У Валеры случались нарушения. К сожалению, было время, когда он не смог вовремя остановиться. Очень жалко, потому что это был великий игрок. Я конкурировал с ним за место в составе, играл на одной позиции — но искренне считал, что мне до него как до луны. С ним много беседовали и Садырин, и другие руководители клуба, и даже руководство ЛОМО. Но ничего не получилось. Мы до поры до времени Валеру поддерживали, но в какой-то момент не смогли его «отмазать». Когда человек не приходит на тренировку — или приходит, но не в том состоянии — что тут сделаешь?

Историю с Брошиным, которого клуб даже заретушировал на чемпионской фотографии «Зенита» — 84 (!), можно было бы расценить как «звездняк» у отдельно взятого игрока. Как отзывались о нем все без исключения — доброго, хорошего, компанейского человека, который оказался не в состоянии противостоять соблазнам славы.

В «Зените» же пошли по пути наименьшего сопротивления и его одного сделали козлом отпущения. Но жизнь покажет, что проблема крылась гораздо глубже.

В 86-м Брошин оказался в ЦСКА. Каким образом? В интервью газете «Советский спорт — Футбол» это вкратце объяснил его лучший друг и одноклубник по армейскому клубу Владимир Татарчук: «Из "Зенита" от Садырина он ушел с двумя годами дисквалификации — и полгода служил в Эстонии. А потом Юрий Морозов раньше срока забрал его в ЦСКА. Тогда матом на судью ругнулся — и только за это компартия могла от футбола отстранить». Дело, увы, было не только в конфликте с судьями…

И тем не менее суровый поборник дисциплины Морозов, при котором карьера Брошина началась в «Зените», не бросил своего игрока в трудную минуту.

Но затем его уволили, и в конце 88-го в армейскую команду пришел Садырин.

Будь тренер злопамятным человеком, полузащитника там бы мигом след простыл. Но Брошин не просто остался, а превратился в одного из ведущих игроков золотого садыринского ЦСКА образца 91-го года. И это, по-моему, многое говорит о человеческих качествах Павла Федоровича — пусть он и пережил в этом смысле непростой период после чемпионства-84. Но в конечном счете — остался самим собой. Свидетельствует это и о силе характера футболиста Брошина, который не покатился по наклонной плоскости, а сумел вернуться на высокий уровень. Он стал двукратным чемпионом СССР с двумя разными командам, что мало кому удавалось, и даже попал в состав сборной на чемпионат мира 1990 года.

Радимов в феврале 2009-го вспоминал:

— В детстве моим кумиром номер один был Брошин. Потом он перешел в ЦСКА, откуда после чемпионского сезона-91 уехал за границу. И я, попав в 92-м в ЦСКА, страшно жалел, что не успел с ним потренироваться и поиграть. Но через год или два Брошин вернулся, а я уже играл в основном составе. И на первом же сборе в Испании нас с ним поселили в одном номере. В какой-то момент он куда-то вышел, и я не пожалел денег — а международная связь тогда была очень дорогая, — позвонил маме и едва ли не закричал: «Ты не поверишь, но я живу в одном номере с Брошиным!!!» Я его чуть ли не дядей Валерой хотел называть — да он не позволил. Сейчас у него очень плохо со здоровьем…

… В сентябре 2008 года в прессе было опубликовано сообщение: «В тяжелом состоянии в одной из московских онкологических клиник находится бывший игрок ЦСКА и "Зенита" Валерий Брошин».

В течение пяти месяцев после этого болельщики ЦСКА не раз публиковали в прессе объявления о сборе денег на лечение недавнего кумира — и многие откликнулись. Не отстали от них и поклонники «Зенита», которые в конце 2008-го разместили в Интернете эмоциональное воззвание:

«ПОМОЖЕМ БРОШИНУ!

Валерий Брошин вышел в тираж и оказался больше никому не нужным. Сейчас он лежит в онкологическом отделении одной из московских клиник. Воспитанник питерской школы "Смена" нуждается в срочной химиотерапии, которая стоит недешево. Мы не можем сказать, что теперь читается в глазах бывшего футболиста — удивление ли, страх или боль; это видят только врачи. Забыли…

Забыли и в Санкт-Петербурге, и в "Зените". Забыли, что он был главной звездой команды, которая в 1984 году завоевала золотые медали чемпионата СССР; забыли, что 24 года назад он вошел под вторым номером в список 33 лучших футболистов Советского Союза.

Времена изменились. Старый добрый Ленинград превратился в помпезный Санкт-Петербург; старый добрый "Зенит" стал частью истеблишмента. Теперь уже не до Брошина: есть более важные дела. Купить Данни, например. Или сделать никого не трогающую акцию по борьбе с курением. Или установить в городе щитовую рекламу имени самих себя — вот Адвокат стоит в позе Наполеона, а вот Аршавин традиционно прижимает палец к губам. Это более всего характеризует позицию "Зенита" по отношению к Брошину: "Тсссс…"

Два года назад официальный сайт клуба опубликовал восхищенную статью к 44-летию Валерия Брошина. Теперь же, когда наступило время поступков, "Зенит" прижал палец к губам. Теперь у клуба другие герои, и плевать на золото чемпионата СССР, которое до 2007 года вообще было высшим достижением команды с берегов Невы во всей ее истории. И плевать на Брошина. Да кто он такой? Отголосок старой эпохи, не вписывающийся в формат нового времени.

Проблема гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. В России забыли о ветеранах — забыть ведь легче, чем помочь. А ветераны живут на скудную пенсию и не жалуются. А кому жаловаться? Господину Мутко? Так он вроде детский футбол поднять хочет — глядит, так сказать, в будущее. А прошлое пусть так и остается в прошлом.

И ветераны уходят: из формата и из жизни.

Мы призываем вас не разделять ущербную позицию футбольного клуба "Зенит", которая претит человеческому достоинству и имиджу суперклуба, старательно пестуемому руководством команды из Санкт-Петербурга.

Давайте поможем Валерию Викторовичу! Все равно, за кого вы болеете, — просто нужно помочь футболисту и человеку. Важно не остаться равнодушными, ибо это хуже всего. Важно обратиться к элементарной доброте и человеколюбию.

Возможно, их нет у клуба "Зенит".

Возможно, их нет у компании "Газпром".

Но у нас-то ведь она есть.

И пусть мы не имеем газпромовских миллиардов, зато мы имеем нечто большее. Давайте помогать — кто сколько сможет. Мы сможем. И если Брошин не будет брошен, то только благодаря нам».

Спасти его не смогли. 5 марта 2009 года 46-летнего Брошина не стало. Рак горла. За несколько дней до его смерти в газете «Советский спорт — Футбол» было опубликовано интервью с женой игрока Ольгой, которая сказала:

«Когда речь зашла о сборе средств на операцию, Валера уперся: "Не надо!" Но друзья разместили сообщения в Интернете, а Дима Кузнецов созвонился с Гинером. Евгений Леннорович сразу сказал: "В ЦСКА Валере помогут, тут не может быть вопросов. Все, что надо, мы сделаем". Вскоре нам позвонила Ольга Ивановна Курина, которой Гинер поручил заниматься здоровьем Валеры. Она врач, кандидат наук, и в дальнейшем обо всех процедурах договаривалась она.

В "Зенит" мы не обращались. В конце сентября на "Локомотиве" был Мемориал Бещева (традиционный турнир ветеранов футбола. — Прим. И. Р.) — и Валера день провел на стадионе. Ветераны "Зенита" сами собрали немалые деньги. А ветераны ЦСКА записали мужа как игрока — и он получил сумму, которую организаторы платили каждому ветерану за турнир».

Рассказ Ольги Брошиной лишний раз показывает, как относились друг к другу игроки «Зенита» образца 1984 года. Точно таким же был и садыринский ЦСКА-91. Но если президент армейцев Гинер после известия о тяжелой болезни игрока (который при нем, Гинере, в команде не играл) сделал для него — как семью годами ранее в схожей ситуации и для Садырина — все возможное, то в «Зенит» жена Брошина даже не обращалась. На мой взгляд, это показательно. Наверное, если бы обратилась — как-то помогли бы. Но, выходит, не обладает нынешнее руководство «Зенита» репутацией людей, которые подходят к бедам своих бывших игроков с открытым сердцем.

И вообще, почему кто-то должен был обращаться? Информация о болезни Брошина появилась, по-моему, во всех спортивных газетах. Мне кажется, «Зенит», в успехи которого Валерий внес большой вклад, обязан был проявить инициативу сам. Но в интервью Ольги Брошиной было сказано лишь о том, что футболисту помогли его бывшие партнеры. О клубе в этом контексте упомянуто не было.

Сергей Иванов:

— Мне говорили, что в последние годы Брошину помогали — или, по крайней мере, пытались помочь как материально, так и с точки зрения медицины — в основном цеэсковцы. Плохо, если «Зенит» действительно не принял в этом участия. Но деталей я не знаю. Знаю другое: Брошин был одним из тех, кто запомнился в составе чемпионов-84. Очень крепкий, моторный полузащитник. По своей энергетике он, мне кажется, чем-то схож с Тимощуком, хоть и играл на фланге. Таких людей нельзя забывать. И было очень правильно и трогательно, когда на матче за Суперкубок России-2009 ЦСКА — «Рубин» в память о Брошине была объявлена минута молчания.

«Зенит» минуту скорби по Брошину на следующем домашнем матче — на Кубок УЕФА с «Удинезе» — не объявил. Лишь питерские болельщики на выездном матче первого тура первенства-2009 со «Спартаком» вывесили в Лужниках портрет игрока с белой надписью на черном фоне: «Прощай, чемпион».

Даже если насчет минут молчания в еврокубках существуют регламентации, уверен: при желании судьям и наблюдателям из УЕФА можно было бы объяснить, что значил Брошин для «Зенита». Они — тоже люди, все поняли бы и наверняка не стали бы чинить абсурдных препятствий.

Конечно, в приведенном мною выше обращении болельщиков обнаруживаются существенные эмоциональные перехлесты. Нынешнему «Зениту» не наплевать на чемпионство 1984 года — и это подтверждается словами Сергея Дмитриева (вообще-то острого на язык). Экс-форвард рассказал мне, что начиная со времен президенства Сергея Фурсенко клуб стал уделять внимание команде ветеранов «Зенит-84».

— С приходом Фурсенко «Зенит» обратил внимание на ветеранское движение, — сказал Дмитриев. — Мы даже написали годовой рабочий план поездок. В клубе стал работать наш бывший партнер по команде Володя Долгополов, который нам помогает как может. В 2008 году съездили на турнир в Австрию, слетали в Оренбург. И правда, почему команда ветеранов «Спартака» просто не вылезает из разных городов, собирает полные стадионы, а мы должны сидеть и им завидовать? Людям свойственна ностальгия. Они хотят увидеть своих кумиров, поговорить с ними. И у нас теперь есть ощущение, что мы для «Зенита» — не обуза.

Все это хорошо. Но разве истории с Брошиным — не было? Разве в конце жизни ему помогал кто-то еще, кроме его друга Татарчука — тоже, кстати, в последние годы безработного? И разве такая история — единственная для нынешнего «Зенита»? Мы ведь помним признание Татьяны Садыриной, что в «Зените», в отличие от ЦСКА, ей никто не уделяет ни малейшего внимания.

Нынешний «Зенит» хорош, спору нет. И радости он нам своими победами в Европе принес — уйму.

Но очень хочется, чтобы у него была не только красота игры, но и красота души.

* * *

Из первого послечемпионского кризиса «Зенит» в 85-м все же выкарабкался. Занимая после 20 туров 16-е место, команда в концовке резко спуртовала и закончила чемпионат шестой. К тому же был выигран Кубок сезона — двухматчевая дуэль чемпиона и обладателя Кубка СССР. Московское «Динамо» оказалось повержено ленинградцами и на своем, и на чужом поле.

Правда, «Зенит» осрамился в Кубке европейских чемпионов, проиграв безвестному финскому «Куусюси». О чем до сих пор вспоминают многие. К примеру, Сергей Иванов:

— Проигрывать таким командам, как «Куусюси» из города Лахти, при всем уважении к финскому футболу, негоже. Потом я слышал немало разговоров о том, что после выигранных золотых медалей Садырин распустил команду, у которой началась «звездная болезнь». А тренеры, возможно, не почувствовали всей серьезности проблемы: мол, ребята заслужили праздник — пусть немного расслабятся. Расплата наступила незамедлительно.

Ленинградцев не могло оправдать ни то, что решающий гол был пропущен в овертайме ответного матча, ни грязь по щиколотку, в которой он проходил, ни масса упущенных моментов. Для болельщиков был важен сам факт — проиграли «Куусюси». Спартаковские фаны с таким же стыдом вспоминают поражение в квалификации Лиги чемпионов от словацкого «Кошице», армейские — от македонского «Вардара».

В 84-м финского фиаско «Зенит» не допустил бы. Но в том-то и беда, что это был уже другой «Зенит». Или, по крайней мере, он начинал быть другим. В конце концов, команда обладала таким запасом прочности, что даже в предконфликтном 86-м году заняла 4-е место, имея все шансы на третье. Аркадий Афанасьев в интервью говорил:

— Последний раз мы сыграли, скажем так, почти хорошо в 86-м. Медали тогда выиграть могли. Все решалось в двух последних матчах с Киевом — на их поле мы проиграли 3:5, хотя вели в счете по ходу матча 2:0, дома уступили — 0:3. Заняли четвертое место — попали в Кубок УЕФА. А вот потом команда не играла и на 60 процентов своих возможностей.

Эти слова игрока «Зенита» лишний раз подчеркивают, насколько важно в анализе тех или иных событий не скатываться в примитив. Скажем, утверждать: дескать, загуляли, загудели чемпионы-84 — и тут же закончилась их сказка, и полетели в пропасть. Все было гораздо сложнее. Революций в футболе давно уже не бывает, случаются одни эволюции. Так же и падение «Зенита» было не единовременным.

На фоне огромного успеха не в лучшую сторону изменился и сам Садырин. Так считает большинство моих собеседников, хотя кое-кто из них полагает, что все дело было в игроках. К примеру, Орлов.

— Чем брал Садырин? — размышляет он. — Тем, что после Морозова сделал атмосферу в команде куда более теплой. Юрий Андреевич был человек жесткий, держал команду в ежовых рукавицах, а Павел Федорович игроков раскрепостил. Он им был, как товарищ. А когда начался 85-й год, надо было прекращать праздновать и приступать к серьезной работе. И он, как профессионал, начал предъявлять требования. Но ребята-то продолжали гулять и говорили: «Вы всегда были вместе с нами, а теперь приказывать вздумали? И наказывать?» Они очень неправильно себя вели.

За Садырина вступается и один из его любимых учеников Дмитриев. Но своеобразно: «Не он сам изменился, а ситуация изменила его». Все равно ведь признает форвард — изменила!

Спрашиваю Давыдова:

— Правда, что после чемпионства не только команда, но и Павел Федорович «звездную болезнь» подхватил?

— Думаю, да. Для него все это тоже было впервые, и он тогда был совсем молодым тренером, отработав в своей должности всего второй сезон. К тому же после побед тренера приближают к себе власти, серьезные люди в городе. У нас — свой круг: улица, знакомые болельщики. А там — другой уровень. Естественно, что в какой-то момент у Садырина появился по отношению к игрокам элемент высокомерия. Позже Павел Федорович сделал из той истории выводы, и, придя в ЦСКА, сплотил разваливавшийся, насколько мне известно, коллектив. Но тогда все мы находились в эйфории от чемпионского титула, и так до конца и не смогли ее преодолеть.

Мельников:

— Да, медные трубы не смог пройти и сам Павел Федорович. Снобизм с его стороны не так, чтобы сильно, но проступал. Если в 84-м каждым своим поступком и словом он давал понять, что чемпионство — одно на всех, то теперь чувствовалось: да, мы тоже немножко владельцы золотых медалей, но он-то!..

Даже Розенбаум, друживший с Садыриным, признал, что тренер в тот момент стал другим:

— Я на себе это тоже прочувствовал. Конечно, он изменился, чуть-чуть «улетел». Не сильно, не кардинально — но вся эта звездность не пошла на пользу его жизни и карьере. Думаю, что Федорыч оказался не очень крепким в отношениях со славой человеком. Мы стали меньше общаться, Паша уходил от встреч — я предлагал встретиться, как раньше, он отнекивался. У него уже не было той естественности, заинтересованности, настроя, задора в отношениях, которые были в 84-м.

После отставки из «Зенита» поехал он работать во вторую лигу, в Херсон, и мы оказались в одном поезде. Паша был очень подавлен. Представляете, из Ленинграда, где он был чемпионом, — в Херсон! Это уже не был тот неунывающий Садырин, который с оптимизмом глядит в будущее. Но никакой исповеди с его стороны не было: я не лез с расспросами, а он не рассказывал подробностей того, что случилось. Но позже, в ЦСКА, мы снова стали много общаться. И тот Пал Федорыч уже гораздо больше напоминал себя раннего, дочемпионского.

По словам Орлова, однажды Садырин, с которым они долгие годы приятельствовали, сделал попытку… снять его с работы. Случилось это при занятных обстоятельствах, о которых телекомментатор мне охотно поведал. Свидетельствуют они о том, что «Зенит» играл по тем же правилам, которые были приняты в советском футболе и которые живы по сей день. И не скоро еще умрут. Этот рассказ не стоит воспринимать, как выведение на чистую воду «Зенита»: эта команда никогда не числилась среди наиболее любимых судейским корпусом, а значит, ее соперники встречали рефери еще более щедро.

— На углу улицы Марата и Невского проспекта была квартира для судей, которым предстояло обслуживать матчи в Ленинграде — рассказал Орлов. — Чтобы не селить их в гостиницу, ЛОМО из своих фондов выделило для их проживания квартиру. А в ней — шкаф. В этот шкаф в день приезда судьям клали пыжиковые шапки и дубленки на размеры арбитров, которые узнавали заранее. Ну и фотоаппарат ЛОМО, само собой. Рефери приходил в гостиницу, примерял дубленку и готовился к матчу.

Однажды на встречу «Зенит» — «Арарат» назначили Валерия Баскакова, замечательного человека, с которым мы потом не раз были вместе на всяких театральных турнирах, где он судил, а я комментировал. Чудный мужик! Но что ж делать — система. И вот он выходит на матч, а я комментирую его, причем не только на Ленинград, но и на всю страну. И «Арарат» забивает гол, причем здорово — футболист чуть перешел центр поля, и ему удался сумасшедший удар в «девятку». Но Баскаков где-то находит совершенно немыслимый офсайд и гол не засчитывает! В конце игры «Зенит» забивает победный гол, и после финального свистка я говорю в прямом эфире: «Поздравляем" Зенит " с двумя победными очками, но все-таки надо извиниться перед "Араратом" — гол-то был настоящий». Дают повторы, не могу же я врать на весь Советский Союз!

Где-то в 11 вечера звонит Садырин: «Что ты там наговорил? Сейчас вся страна обсуждает Баскакова!» Потом еще раз звонит утром: я, говорит, просматриваю эпизод, линию провел — чистый офсайд! Советую ему позвонить Владимиру Перетурину, который вечером будет вести «Футбольное обозрение». И даю телефон. Паша позвонил, но Перетурин был в этом смысле очень принципиальным и дал ту же оценку эпизоду, что и я.

Матч был 2 мая, а 4-го мы вышли на работу. И тут выяснилось, что Садырин, начальник команды и председатель профкома ЛОМО втроем пошли к бывшему секретарю обкома партии, а теперь главе профсоюзов города и области Владиславу Коржову (тому самому, который в бытность секретарем обкома КПСС по идеологии не допустил Розенбаума на чествование «Зенита». — Прим. И. Р.) и требовали моего отстранения от репортажей о матчах «Зенита». Коржов звонил на телевидение, каким-то образом моим начальникам удалось меня отстоять, но на будущее они посоветовали: будь аккуратнее. Потом наши отношения с Садыриным вновь стали прекрасными, но такая история была.

Была — и показала, насколько взвинчен был Садырин ситуацией в команде, которая выходила из-под его контроля. Не зная, кого сделать крайним, в таких случаях часто винят во всем журналистов, которые лишь говорят и пишут то, что видят. Такие обвинения — еще одна давняя российская спортивная традиция.

Баранник:

— На мой взгляд, команда — и как она играет, и как живет — очень сильно зависит от тренера. Ее сплоченность, внутренний мир — все идет от него. В гораздо большей степени, чем даже от самых ярких звезд. Случай с «Реалом», который называли «галактикос», а они ничего так и не выиграли, это подтвердил. А единство и сплоченность могут появиться только благодаря тренеру. В «Зените» чемпионского и предчемпионского года оно было. Но потом стало исчезать.

Для меня всегда было очень важно чувствовать себя личностью, которую уважают. Поэтому и полагаю, что лучшие свои матчи провел в Норвегии, когда мне было уже за 30, тогда как в СССР не до конца раскрыл свой потенциал. Видимо, я нуждался в другом отношении к себе, чем было принято в советские времена. И в лучшие годы с Садыриным у нас именно такие отношения и были. Павел Федорович был нормальным человеком, а иногда — даже своим парнем. Мог перекинуться с игроками в картишки, взять кий и сыграть с тобой на бильярде. Или даже, если ситуация располагала, сказать футболистам: «Ну что вы здесь скучаете? Ну-ка, давайте быстро стол организовали!» Нет, он держал необходимую дистанцию и был прекрасно профессионально подкован — потому что одного только типажа «рубахи-парня» недостаточно, чтобы команда тебя приняла. Если ты несостоятелен с профессиональной точки зрения, игроки тебя быстро раскусят.

Садырин до чемпионства был редчайшим для СССР типажом тренера — не тирана, а нормального человека. Но после золота мы с каждым месяцем становились от него все дальше. И он от нас.

Из всех этих свидетельств складывается картина, в которой нет ничего унизительного. Не только с «Зенитом», но и с Садыриным произошла нормальная человеческая история, которая может случиться с каждым из нас. Кому-то большой результат дается многолетними каторжными усилиями, и, выстрадав его, человек уже слишком опытен и мудр, чтобы занестись. Если же успех приходит быстро и относительно легко — жди беды.

Один из моих лучших друзей, будучи совсем молодым, стремительно разбогател. В России 90-х такое было сплошь и рядом. Но цены этим деньгам он не знал. И все это богатство, которое могло обеспечить его на всю жизнь, было спущено так же быстро, как и нажито, и превратилось в огромные долги. В результате осталась только боль — от осознания того, что потерянного уже не вернуть. Это очень хороший и душевный человек, который мог бы сегодня жить гораздо лучше, чем живет. Однако легкость первых успехов сыграла с ним злую шутку. И с Садыриным тоже.

Но Пал Федорычу к тому же изрядно помогла советская спортивная система.

Да и просто — социалистический быт. Слушая историю разложения «Зенита», невозможно не вспомнить булгаковского Воланда, сказавшего в «Мастере и Маргарите»: «Москвичей испортил квартирный вопрос».

Ленинградцев — тоже.

* * *

Баранник:

— В лучшие годы у игроков с Садыриным были великолепные отношения, с ним мы чувствовали себя личностями, что в Советском Союзе было редкостью. Но после чемпионства это стало постепенно уходить. Из-за того, что Павел Федорович превратился из тренера в менеджера, который стал распределять материальные блага. Это была самая большая ошибка руководства. Мы же, игроки «Зенита» (это, впрочем, свойственно всем), стали смотреть — ага, почему этому дали, а мне нет — и напрямую связывать это с отношением к нам Садырина. В команде произошло разделение: кто-то получил сразу квартиру и машину, кто-то — только квартиру, кто-то — ничего. А кто-то из тех, кто пришел в команду уже после чемпионского сезона, получил то, чего не было у тех, кто завоевывал титул. И это разрушало «Зенит» изнутри. Материальные блага могут быстро развалить то, что строится годами.

После чемпионата-84 Садырин вызвал к себе Дмитриева, Тимофеева и меня. И спросил: «Ну что, молодые, машины брать будете?» У нас рты открылись, мы чуть, извините, в штаны не наложили от счастья. Мы же ни о чем таком даже не думали. Нам — машины?! Да мы были счастливы, что нам вообще дали играть в этой команде! Я отыграл 19 матчей.

И, поскольку провел более половины чемпионата, получил золотую медаль. Из-за этого правила у нас только 13 человек получили золото. И это, кстати, тоже сказалось на моральном духе и единстве — кто-то из ветеранов, игравших за «Зенит» куда дольше нас, обиделся…

Есть расхожая фраза: в футболе мелочей не бывает. Да разве только в футболе? Ремарка Баранника насчет медалей — наглядная иллюстрация. Любой разлад начинается с малого. А дележка славой способна уничтожить коллектив изнутри как ничто другое.

Сейчас после победы какого-то клуба в чемпионате страны медалей выпускается столько, сколько закажет сам клуб. Недавно меня поразило, например, признание 17-летнего защитника ЦСКА Георгия Щенникова, что в 2008 году ему, не сыгравшему в чемпионате России ни единого (!) матча, вручили серебряную медаль. Авансом, как мотивацию на будущее.

В советские времена было иначе, и являлось виной не «Зенита», а директив той эпохи. Так что «медальные» обиды были неизбежны.

А вот катастрофу, связанную с распределением благ, в «Зените» вполне можно было миновать. Заговорив о том, что напрасно это было поручено Садырину, полузащитник был прав. Учел же, к примеру, этот фактор Дик Адвокат, настояв на том, чтобы с первого же его матча во главе «Зенита» основные и запасные игроки получали одинаковые премиальные за победы! И обстановку внутри команды это сразу улучшило. В ту пору же, как подтвердил мне Баранник, попадание в состав влияло на заработок.

Все это вылилось в то, что с какого-то момента каждый в «Зените» стал сам за себя. И на поле, и в быту.

Розенбаум:

— Побеждает команда. Если бы мне дали на мой музыкальный коллектив пару машин, то я мог бы, конечно, раздать их «за заслуги перед Отечеством» — тем, кто дольше всех со мной проработал. Но я бы поступил иначе. Я бы взял деньгами и раздал всем поровну. И коллектив бы сохранился. Павел Федорович, видимо, этого не понял.

Дмитриев, оказавшийся в «молодежной» категории и не получивший ничего, объяснил, что означала тогда для футболиста покупка машины:

— Зарплата у всех была одинаковая — по 250 рублей, плюс премия рублей сто. Только у нас и у «Спартака» были такие маленькие оклады. Все остальные клубы получали по две-три доплаты на разных предприятиях своих городов. У того же «Шахтера», где шли доплаты от шахт, выходило по тысяче в месяц. В «Зените» мы о таком и мечтать не могли. Да и загранпоездок (где можно было продать икру с водкой, купить аппаратуру и перепродать ее по более высокой цене в Союзе. Этим занимались все спортсмены. — Прим. И. Р.) у нас почти не было.

Поэтому возможность заработать была только при перепродаже машины. Схема была одна и та же. Человеку выделяют машину, которую он должен выкупить. Он приходит к одноклубникам и друзьям, занимает у них деньги, чтобы собрать 15 тысяч — столько тогда стоила «Волга». После покупки продаешь ее за тридцать, а на эту разницу покупаешь в квартиру мебель, многое другое, возвращаешь деньги. Ни у кого не было секретов, зачем игрок приходит и берет в долг. Мы тогда и представить себе не могли, что за границей никто не интересуется тем, сколько получает партнер по команде, и у всех — разные зарплаты.

Баранник:

— Несмотря на вызов к Садырину и его обещание, машин никто из нас так и не получил. Зато в команде появились новые люди, которых приглашали как раз «под» машины и квартиры. Мы же, молодые питерцы, можем и подождать. Партийный руководитель Ходырев (Владимир Ходырев был вторым секретарем Ленинградского обкома КПСС, а с 1983 по 1990 год — председателем Ленгорисполкома. — Прим. И. Р.) так нам и говорил: «Ты же здесь родился, ты за памятники должен играть!» Еще этот человек запомнился тем, что приходил на базу и рассуждал: «Что-то вы головой плохо играете. Павел Федорович, а вы им домашнее задание даете?»

А насчет тех машин — никто тренера за язык тогда не тянул. В 84-м мы от такой перспективы ошалели, 85-й еще как-то перетерпели. Пошел 86-й. Мы стали взрослеть, уже появились семьи, дети, надо было как-то материально себя обеспечивать. И я стал ходить к Пал Федорычу и напоминать: «Ну а что с машиной?»

Поначалу делал это очень аккуратно. Потом немножко настойчивее. А потом уже, может быть, и нагло. Мы тогда не учитывали, что тот же Садырин машину не может сам нарисовать и вручить. Думали только об одном: есть обещание, и оно должно быть выполнено. Пал Федорыч сначала отшучивался, потом отвечал с раздражением. А однажды и вовсе перешел на ненормативную лексику. Я никогда и представить не мог, что между нами может такое произойти. Но еще больше, чем мата с его стороны, я не мог предположить, что сам отвечу ему тем же…

Дмитриеву машина досталась только в марте 87-го, когда он поставил перед Садыриным ультиматум: или машина, или уход в «Динамо», куда его активно звал тренер Эдуард Малофеев. Сбылась поговорка о том, что обещанного три года ждут.

— Меня вызвали и сказали: вот твоя машина, — говорит Дмитриев. — Я спросил — а где Баранника? Садырин ответил, чтобы я за себя беспокоился, а с Баранником он сам разберется. В такой обстановке мы как футболисты уже не прогрессировали, а деградировали.

По словам Мельникова, на команду после чемпионства выделили пять или шесть «Волг» и столько же квартир. Он, ветеран команды, получил «двушку» в 81-м, после бронзы. Тогда у него уже был один ребенок, в 85-м родился второй. Несколькими месяцами ранее, когда жена Мельникова уже была «в положении», футболист подошел и попросил в связи с новыми обстоятельствами расширить жилплощадь. Ответ был такой: «Пока нет двух детей — не положено». В результате, когда мы не очень удачно выступили, эту квартиру по срокам отодвинули, а потом я закончил карьеру. И так ее и не получил.

— Все ожидали, что за 1984 год каждому достанется что-то приличное, — вспоминает Мельников. — Но потом начали откладывать: один, мол, плохо играет, недостоин. Другой нарушает режим — и так далее. Этот шлейф, насколько знаю, тянулся и дальше, после моего ухода.

Бесконечно так продолжаться не могло. Свою версию того, что стало последней каплей в 87-м, выдвигает Орлов:

— Борис Чухлов должен был получить «Волгу» ГАЗ-24, подошла его очередь. И тут Садырин говорит: «Мой помощник Миша Лохов отдал всю жизнь футболу и "Зениту". Вы еще заработаете себе на машину, а эту отдадим ему». Это вызвало страшное негодование в команде, тем более что Пал Федорыч успел кое-кого обвинить в продаже игр. Это было где-то в марте.

А до этого, в межсезонье, еще была поездка в Японию. И там всех игроков возмутило, что они получили мизерные суточные, на которые ничего невозможно было купить, а Садырин вез обратно два видеомагнитофона. Они были этим очень задеты.

Баранник:

— Точно не помню, но, может, кто-то действительно видел, что он везет дорогостоящую аппаратуру, тогда как мы получили по 15 долларов суточных на всю поездку и купили какие-то безделушки женам. Лично я — не видел. Но прекрасно помню весь этот цирк как мы продавали за границей водку с икрой, чтобы у нас были хоть какие-то деньги. Все это сейчас можно вспоминать даже со смехом. Однако тогда, если видел, как кто-то из руководства тянет за собой какой-то багаж, разговоры на эту тему неизбежно велись.

Бытовуха нередко губит самую светлую любовь. Так произошло и в зенитовском коллективе. Но нашлись к тому же люди, которым это оказалось выгодно. «Зенит» разрушался не только изнутри, но и снаружи.

* * *

Вспомним рассказ Баранника о партийном царьке, любившем заходить на базу, указывать на неудачную игру футболистов и спрашивать, дал ли Пал Федорыч им домашнее задание.

Таких вот сановных дилетантов, мешавших «Зениту» жить и преследовавших свои интересы, вокруг команды было пруд пруди. И они сыграли в истории падения клуба весомую роль.

Дмитриев вспоминает:

— В то время большое влияние имел спорткомитет города. Любой тренер, будь он хоть трижды чемпион СССР, в начале года должен был прийти туда, доложить о состоянии команды, представить тренировочный план-график не целый год. Все это на полном серьезе обсуждалось и утверждалось. А после сезона ему надлежало точно так же доложить о том, что было сделано, сколько тренировочных часов отработано.

Представляете, какой бред? Только тренер знает состояние футболистов и должен решать, надо сегодня тренироваться или нет, если надо — то сколько часов, варьировать время и нагрузки. А в ту пору предписано на сегодня — полтора часа, и ты обязан следовать разнарядке! И любой чиновник, обнаружив отклонение, может устроить тебе выволочку.

Пал Федорыч все это, естественно, терпел с трудом, и в силу своей вспыльчивой натуры на дилетантские замечания мог отреагировать резко. Со стороны задетых им бюрократов копились обиды. Вокруг «Зенита» было очень много людей, которые не помогали ни клубу, ни тренеру, ни нам — а наоборот. Они жили по принципу: «Чем хуже, тем лучше», вставляли палки в колеса. Делали, в частности, все, чтобы стравить Садырина и игроков. Постоянно вызывали Пал Федорыча куда-то, рассказывали ему, что мы пропили всю подготовку к сезону. Домыслов было гораздо больше, чем правды. Но тренер, человек эмоциональный и доверчивый, заводился, начинал предъявлять нам претензии.

В результате его отношения с командой постепенно портились, что только радовало тех людей, которые хотели влезть в «Зенит», но при Садырине доступа к нему не имели. Была в Ленинграде целая когорта тех, кто хотел его убрать и поставить своего, более удобного и покладистого тренера — чтобы можно было управлять всеми процессами, происходящими в «Зените». Руководители спорткомитета города приезжали на базу, уговаривали написать и подписать письмо против Садырина, угрожали, что тех, кто мешает нам это сделать, уберут…

Такая история для тех времен отнюдь не была уникальной. Абсолютно то же самое произошло, к примеру, в Одессе, где после высокого четвертого места в том же самом 84-м с помощью схожих интриг был развален замечательный «Черноморец», а его тренеру Виктору Прокопенко, сверстнику и однокашнику Садырина по первому выпуску Высшей школы тренеров, пришлось уйти в отставку. В «жемчужине у моря» словно под копирку были разрушены отношения футболистов с тренером-демократом, который, собственно, и собрал их в единый коллектив.

Сейчас времена другие — но законы человеческих взаимоотношений все те же. А потому не случайно Гус Хиддинк, приняв сборную России, сделал все, чтобы отсечь от нее любых посторонних — как бы близки до того они к команде ни были. Голландец со своим богатейшим опытом прекрасно понимал, что команда — очень тонкий механизм, в который при желании легко внести разлад со стороны. И поэтому в ее жизнь должен быть допущен предельно узкий круг лиц.

В прежней системе — с кураторами из партийных и советских организаций, спорткомитетами, городскими федерациями футбола — все это было невозможно. Каждый совал нос куда не следовало — но у тренера не было полномочий, чтобы это безобразие прекратить. Что и приводило к таким историям, как в Ленинграде и Одессе. К историям падения прекрасных команд, о которых до сих пор с ностальгией вспоминают болельщики.

Орлов:

— Председатель спорткомитета города Попов и государственный тренер по футболу Васильев были недовольны независимостью Садырина. А окончательно все решал обком партии.

Садырина:

— Меня не раз спрашивали, почему Павла Федоровича очень часто сопровождали скандалы. Я возражала: не скандалы, а проблемы. Наверное, дело было в характере. Паша — абсолютно не дипломат, и, если ему что-то не нравилось, высказывался сразу и резко. Очень вспыльчивый, взрывной, он мгновенно реагировал на любую несправедливость. Если бы молчал, соглашался, а потом делал по-своему, наверное, для него было бы лучше. Но тогда бы это был уже не Садырин. То же, кстати, касается и отношений с игроками. Матч закончился, эмоции еще кипят — ты сдержись, успокойся, а потом уже на холодную голову во всем разберись. Он же сразу выскажет, потом добавит — и только затем, остыв, задумается: а может, зря я все это по горячим следам сказал?

Баранник:

— Реалии жизни меняются, и меняются взаимоотношения между людьми. В 84-м Садырин стал в Ленинграде великим. У каждого из нас среди тех, с кем мы работаем, есть те, кто нам нравится больше, а кто — меньше. Так вот, если до чемпионства Павел Федорович не мог разного рода руководителям говорить все, что думает, то после золота он оказался на коне, и сдерживать свои эмоции не считал нужным. Все мы как-то меняемся в зависимости от положения, в котором оказываемся. Поэтому не отрицаю, что в руководстве по отношению к Садырину имелись завистники, люди, которые были им недовольны и хотели попасть на это теплое место. А места в футболе всегда считались теплыми.

Евгений Шейнин, в 1987 году сменивший Матвея Юдковича на посту администратора «Зенита», вспоминает:

— Был такой гостренер Васильев Анатолий Николаевич, царствие ему небесное. Он являлся председателем парткома Спорткомитета, заместителем председателя федерации футбола города. И никак не мог пережить, что «Зенит» тренирует Садырин, а не он. Был период, когда тренеры в «Зените» менялись, как перчатки, где-то он там промелькнул. И все никак не мог успокоиться.

Попов, председатель спорткомитета, тоже был резко против Садырина. Почему — не знаю. Попов вообще был фигурой странной. Приезжает, помню, в пять часов вечера на базу, уже когда Голубев команду тренировал. «Так, — говорит, — какая у вас тренировка идет?» Голубев отвечает: «Вторая начинается». Попов повышает тон: «Как вторая?! Уже четвертая скоро должна начинаться!» Он не понимал, что, допустим, легкая атлетика — это одно, а футбол — совсем другое. Четырех тренировок в нем не бывает. Когда человек пытается вникнуть в суть дела, он, даже не будучи профессионалом, может во многом разобраться. И, главное, с душой к каждому относится. Но это был совсем другой случай.

А теперь — слово самому Садырину. Не так уж много подробных интервью Павла Федоровича можно найти в газетных архивах — что с учетом его общительности даже удивительно. До какой же степени все мы жили сиюминутными проблемами и, видя перед собой человека с такой биографией, никак не успевали поговорить с ним о главном! Но вот строки из его беседы с журналистом Андреем Петровым, опубликованной в еженедельнике «Семья» за апрель 1991 года. На текст этой беседы я наткнулся дома у Татьяны Садыриной, рассматривая ее альбом о муже. И слова тренера полностью подтвердили все те выводы, к которым я пришел до их прочтения.

— Не ощущаете сегодня мстительного удовлетворения: смотрите, дескать, кто вы без меня?

— Нет-нет. У меня на них даже не было обиды.

— Но нервы-то потрепаны изрядно

— Не без этого. Но ребята сами стали жертвой той системы, которая в ту пору была в нашем спорте. Они оказались в руках определенных кругов, желающих залезть, что называется, в карман команды, получить какие-то дивиденды. Думаю, виноваты и руководство объединения ЛОМО — хозяина команды, и спортивные начальники города, партийные… Пошли на поводу у крикунов, дали развалить команду. Сейчас и приходится расхлебывать. А ребята — они что? Я сказал: любому из вас могу честно смотреть в глаза, придет время — и вы поймете, что были не правы… Не выдержали ребята испытания славой.

Свою вину в том, что случилось с командой, Садырин ни в одном из интервью, которые мне довелось прочитать, так и не признал. Не возьму на себя смелость осуждать его за это, поскольку не знаю, как бы сам повел себя, оказавшись в подобной ситуации. А оказываются в ней только незаурядные и яркие люди — такие, как Павел Федорович. Люди, достойные того, чтобы о них писали книги.

Не бывает живого человека без слабостей. А у талантливого — в особенности, поскольку у таких людей, в чем-то очень сильных, минусы также обнажены.

Весьма часто они проявляются на фоне успеха, к которому талантливый человек оказывается не готов. Тут-то и всплывает истинное к нему отношение. Умные и порядочные руководители не пользуются той слабиной, которую дал тренер, а тактично помогают ему ее преодолеть. Люди завистливые и корыстолюбивые поступают с точностью до наоборот, подталкивая зашатавшегося человека в пропасть. Вокруг «Зенита» в тот момент преобладали последние.

Розенбаум:

— Не случайно вся эта история произошла именно с Садыриным. Она никогда не могла бы случиться с Бесковым или Бышовцем. Если бы Паша был другим человеком, если бы он не был так душевно близок с игроками и даже порой с ними бы не выпивал, ни у кого бы и мысли не возникло писать против него письма.

— Вы хотите сказать, что Садырин стал жертвой собственного демократизма?

— Абсолютно верно. «Ни одно благодеяние не остается безнаказанным» — старая библейская история, любимая поговорка моей бабушки. Что же до роли окружения «Зенита»… Конечно, к Садырину была определенная зависть. Это отвратительное чувство, о котором я написал песню, всегда выворачивает людей наизнанку.

Вице-премьер Иванов независимо от Розенбаума высказал ту же самую мысль:

— Павел Федорович, наверное, и пострадал из-за своего по-человечески хорошего характера. Он не был деспотом, и не появившуюся у игроков «звездность» не стал реагировать жестко. Помню, что после того же поражения от «Куусюсю, многие ставили в вину Садырину излишний либерализм, когда требовались более решительные действия. Со временем ситуация вышла из-под контроля, результатом чего и стало письмо.

* * *

Коллективные письма против тренеров в «Зените» писал было не впервой.

Герман Зонин, ленинградский тренер, который привел «Зарю» из Ворошиловграда (ныне Луганска) к званию чемпиона СССР в 1972 году, а затем возглавил «Зенит», в 1995 год рассказывал в интервью «Спорт-Экспрессу»:

— Люблю я Ленинград. И ради любви этой совершил свое единственное футбольное преступление. В 70-м отдал «Зениту» очко, которое уберегло его от уже неминуемого вылета из высшей лиги. И не надо было никаких указаний на этот счет давать — ребята все сами поняли. Шевченко (1-й секретарь Ворошиловградского обкома КПСС, куратор «Зари». — Прим. И. Р.) потом долго меня за это журил.

Когда мы с «Зарей» в 72-м приехали на игру в Ленинград меня вызвали к первому секретарю горкома Аристову, и я не мог противиться его предложению — принять с нового года «Зенит». Команду застал в ужасном состоянии. Болото! Через три года в ней были уже другие люди. Когда ввел карантин после матчей, десять человек подняли бунт. Как полагалось тогда, письма разослали «в инстанции»: не хотим Зонина! Я быстро к Аристову. Тот мне: «Герман Семенович, мы же с вами договорились — у вас полная свобода действий, поступайте, как знаете».

Зачинщик восстания был выявлен мною быстро, им оказался Вьюн, нынешний помощник Садырина в «Зените». Я его вместе с еще четырьмя смутьянами выставил из команды. И «Зенит» не провалился, как ожидали. У меня на этот случай молодежь наигрывалась.

Потом и с Садыриным пришлось расстаться. Он тоже решил пойти по стопам Вьюна — команду стал баламутить. Но я его хорошо понимаю, не мог тогда он, капитан «Зенита», смириться с тем, что его футбольный век к закату клонится. Хотя нельзя было не заметить, что он уже готовит себя к тренерству. Павел очень вдумчиво тренировался, занятия мои конспектировал. 31 декабря после нашей самой большой ссоры звонит мне, поздравляет, а потом:

— Я вот… в школу тренеров надумал поступать.

— Правильно надумал.

— Я бы, конечно, у вас характеристику попросил, если бы не знал точно, что вы откажете.

— Почему ты так решил? Обязательно дам тебе характеристику. И самую лучшую, потому что считаю — должен из тебя получиться хороший тренер. Мы даже по-другому сделаем. Я позвоню директору ВШТ, он мой приятель, и тебя зачислят без экзаменов.

Потом он как-то подошел ко мне: «Герман Семенович, извините меня, я тогда сильно не прав был, но только сейчас это до конца понял». С тех пор он не раз вызывался помогать. И когда операцию мне делали на ногах в Бельгии, Садырин оплатил счет на тысячу двести долларов. Дай Бог ему здоровья и удачи!

Здоровья Садырину Бог не дал…

И все же вернемся к антитренерским письмам. Вы уже, конечно, догадались, что дождался такого и сам Павел Федорович.

Приведу отрывок из исследования мэтра спортивной журналистики Аркадия Галинского «Бунт на футбольном корабле», опубликованного в 1-м номере еженедельника «Футбол» за 1994 год.

«В июле 1987 года по единодушному требованию футболистов был отрешен от должности главного тренера П. Садырин. Игроки, выдвинувшие ультиматум, в 1984 году, ведомые Садыриным, играли в финале Кубка и победили в чемпионате СССР! При всем том изгнание Садырина большого шума не наделало: ведь в 1987 году, ко дню бунта, "Зенит" тащился в розыгрыше первенства СССР на 15-м месте, а от последнего, 16-го, его отделяю всего одно очко. Кого интересуют склоки в рядах аутсайдеров?

Сегодня касательно причин происшедшего в "Зените" существуют две версии, переплетающиеся в некоторых узлах: 1) версия Садырина и симпатизировавшего ему спортивного журналиста В. Гузикова и 2) версия игроков и целого отряда симпатизировавших им ленинградских спортивных журналистов.

Версия Садырина-Гузикова заключается, в общих чертах, в том, что после одержанных командой непривычных для Ленинграда побед пять игроков "Зенита", призванных под знамена национальной сборной, и шесть игроков, приглашенные в молодежную сборную страны, возомнили себя величинами гораздо большими, нежели были на самом деле. Кроме того, все вместе они явно переоценили свои силы и за питейными столами. Поначалу Садырин пытался вести с игроками переговоры, однако никакие резоны и увещевания не помогали, и он перешел к радикальным мерам — к штрафам и отстранениям от игр. На два года был дисквалифицирован В. Брошин, аналогичные кары ожидали еще кое-кого. Спонсор и шеф "Зенита" — объединение ЛОМО прислало для усиления воспитательной работы в помощь Садырину нового начальника команды М., который прежде с футбольной жизнью не соприкасался и иногда действовал негибко, хотя человек он был безусловно честный и прямой. Вступив в конфликт с несколькими нарушителями режима и трудовой дисциплины, в том числе с администратором команды Ш., начальник команды М. предложил убрать из нее нескольких зачинщиков беспорядка. Садырин начальника команды поддержал. Но это лишь подбросило сучьев в огонь, поскольку на сторону смутьянов стал влиятельный босс В., коммерческий директор ЛОМО. Почувствовав подмогу В., игроки пошли ва-банк и сочинили коллективное письмо, в котором поставили вопрос ребром: мы или Садырин. А дирекция и профком ЛОМО плюс дезинформированные ими работники ленинградского горкома партии решили пособить игрокам! Такова в общих чертах версия Садырина-Гузикова.

Версия футболистов, меценатов и целого ряда представителей ленинградской пишущей братии содержала следующие обвинения в адрес Садырина. После победы в чемпионате он, дескать, не чувствовал земли под ногами, и все заслуги футболистов приписывал себе одному. Между тем он принял от Ю. Морозова команду, во-первых, полностью тем укомплектованную, а во-вторых, уже готовую к высоким свершениям. Что касается пристрастия футболистов к спиртному, то не сам ли Садырин водил игроков с банкета на банкет, когда пришли победы, подготовленные, в сущности, Морозовым! Кроме того, Садырин, согласно версии футболистов, невоздержан на язык — оскорблял игроков, унижал их человеческое достоинство, говорил о них много нехорошего за глаза. Таким образом, конфликт этот непримиримый и, естественно, сказывается на результатах команды, тянет ее вниз. Так что пусть начальство выбирает, заявляли футболисты в своем коллективном письме, кто ему дороже, ибо они отказываются играть дальше под руководством Садырина.

Какая из двух версий правдивее? Вопрос риторический. Садырина тем временем рассчитали, и с точки зрения ленинградских (ныне петербургских) организаций и возвращающейся порой к этой теме местной прессы, вина за развал "Зенита" инкриминируется по-прежнему ему. Садырин же, со своей стороны, указывает, что к нему, когда он стал тренером ЦСКА, просился (и был принят в команду) С. Дмитриев, что он, Садырин, найдя в составе ЦСКА другого "писателя" — Брошина, не попомнил ему зла тоже».

В качестве постскриптума к рассказу Галинского стоит расшифровать фамилии упомянутых людей. Итак, «начальник команды М.» — Анатолий Матросов. «Администратор Ш.» — Евгений Шейнин. «Влиятельный босс В.» — заместитель генерального директора ЛОМО по производству и экономике Евгений Вершинский. Было там и немало других действующих лиц. При этом далеко не факт, что их роли описаны правильно: скажем, Давыдов сказал мне о Вершинском: «Поддержки руководства завода у нас как таковой, по-моему, не было. У Павла Федоровича были прекрасные отношения как с Вершинским, так и с директором ЛОМО Панфиловым».

Галинский, описав канву событий, подчеркнуто уклонился от того, чтобы встать на чью-либо сторону. Наверное, это правильно. Тут стоит вспомнить Сергея Довлатова, процитировавшего в своем романе «Ремесло» Нильса Бора: «Бывают истины ясные и глубокие. Ясной истине противостоит ложь. Глубокой истине противостоит другая истина, столь же глубокая».

Уйду от штампа: дескать, в этой истории у каждого — своя правда. Нет тут правд. У каждого здесь — своя неправда. Так будет гораздо верней.

* * *

Письмо против Садырина стало, ко всему прочему, еще и явлением революционного времени. И тот же Павел Федорович в интервью газете «Футбол-Экспресс», опубликованном в августе 1992 года, заявил:

«Самые большие неприятности у меня были связаны с уходом из "Зенита". Меня там не поняли. До сих пор считаю, что делал все правильно, как настоящий профессиональный тренер. Но, к сожалению, тот конфликт в "Зените" совпал с началом "Великой Перестройки", когда выбирали директоров заводов и старших тренеров футбольных команд. Кому-то это нравилось, а кто-то оказался в тот момент лишним. Впрочем, думаю, время рассудило нас».

Розенбаум:

— Мы никогда не избавимся от того, что кухарка может управлять государством, это у нас уже в крови, в генетике. Когда рабочие начали выбирать директоров, кто всегда оказывался у власти? Пустобрехи, популисты. Стоило кому-то произнести речь о том, что директор — казнокрад, популярность была ему обеспечена. Дескать, он воровал, а я честно трудился за станком, так давайте я буду директором! А что он знает, кроме своего станка? Ничего! Русский народ всегда с восторгом встречал красивых болтунов, которые обещали ему, что все будет хорошо. И это было их время.

Как же развивались события, подогретые, как мы помним, вручением «Волги», предназначенной для Бориса Чухлова, второму тренеру Михаилу Лохову — одному из «актеров второго плана» во всей этой истории?

Не раз доводилось слышать о том, что Садырин часто ошибался в выборе помощников, которые его же в конце концов перед командой и подставляли.

Наверное, что-то такое было, — признает Татьяна Садырина. — Порой на него «стучали» люди, которых он считал близкими. Когда ему об этом говорили, он всегда реагировал одинаково: «Да такого не может быть!» А потом оказывалось — может. Вообще он был очень наивным, и когда ему подсказывали: зачем ты, мол, при том-то такие вещи говоришь — он только удивлялся. Что я такого, дескать, говорю, о чем «настучать» можно было? А люди использовали его слова в своих целях.

Афанасьев в одном из интервью рассказывал:

— Павел Федорович тогда вел себя как звездный тренер, ни в чем не хотел нам уступать и настроил почти всю команду против себя. А ведь речь шла не о каких-то мелочах, а об очень серьезных вещах, мешавших нормально играть. Мы просили отстранить от тренировочного процесса Лохова, но Садырин стоял за него горой. Когда конфликт зашел в тупик, то он заявил: «Вы — никто, все решаю я». Главный тренер обладал в ту пору огромной властью, он был и бог, и судья. Но Павел Федорович свои силы переоценил — руководство спорткомитета, ЛОМО, городской федерации футбола его не поддержало. Для нас это стало неожиданностью. Спустя столько лет думаю, что необходимо было найти компромисс. К сожалению, не нашлось среди руководителей человека, который бы сумел примирить нас с Садыриным. Если бы это произошло, то Павел Федорович мог бы еще много лет проработать в «Зените».

Рапопорт:

— Когда я в конце 80-х пришел работать в школу «Зенит», она еще была при профкоме ЛОМО — как и команда. И, конечно, все то, что случилось, по-прежнему обсуждалось. Не раз слышал версию, что футболисты вначале просили убрать не Садырина, а его помощника Лохова и начальника команды Матросова. За что-то команда их невзлюбила. Лохов — заслуженный человек, играл за «Зенит» много лет, провел более 300 матчей. Видимо, человек он по характеру сложный, и с игроками у него контакта не было. Но Павел Федорович завелся — он категорически не хотел, чтобы его людей убирали. И его можно было понять: в конце концов, каждый тренер сам выбирает себе помощников и не допускает, чтобы ему диктовали, с кем работать, а с кем — нет. Вот он и завелся, что вышло ему боком.

И эта история не нова. Только за последние годы в российском футболе как минимум два специалиста во многом стали жертвами неприятия игроками вторых тренеров. В «Спартаке» Александр Старков пострадал не в последнюю очередь из-за негатива по отношению к его помощнику Клесову, в «Амкаре» в роли первого оказался Сергей Оборин, в роли второго — его ассистент Шинкаренко. Чаще всего помощник главного тренера как раз снимает напряжение в отношениях между боссом и футболистами, здесь же было наоборот. «Второй» закручивал гайки, следил за тем, во сколько футболисты ложатся спать, и докладывал об этом шефу, был с ними груб — и раздражение игроков (кто, мол, это такой, чтобы с нами так обращаться?) переносилось на главного. Который, в свою очередь, помощником жертвовать не хотел. А заканчивалось все тем, что революционное пламя, вначале до царя не добиравшееся, пожирало и его…

Баранник:

— Может быть, Михаилу Алексеевичу Лохову стоило больше общаться с игроками, а не рассказывать Садырину, где и кого он видел. Может быть, Матросов не делал свою работу как начальник команды, поскольку у него не было достаточно рычагов в обкоме партии, чтобы оградить Павла Федоровича от лишних проблем. Но Садырин окружил себя теми людьми, с кем хотел работать, с кем ему было удобно. Они не пришли с улицы, и будет упрощением рассматривать этих людей в отрыве от него. Садырину не нужны были информаторы? Может быть. Но, к сожалению, наше общество в то время было таким, что они появлялись сами по себе. И тренер от их услуг не отказывался.

— Матросова же не было в команде, когда вы стали чемпионами?

— Нет, тогда начальником команды был Владимир Корнев. Какая, впрочем, разница? Был Садырин, был Юдкович — вот это гиганты, их хочешь не хочешь, а запомнишь. А начальники ценились по пайкам: какая колбаска, какая икорка, какие шапки привезли в этом году.

* * *

Один из главных конфликтов внутри команды, ставших детонатором взрыва, не включал в себя ни тренеров, ни игроков. Его фигурантами стали начальник команды Матросов и новый администратор Шейнин. Обоих в «Зените» 84-го не значилось. Но если Матросов с тех пор исчез с футбольного горизонта, то Шейнин и поныне — директор футбольной школы «Зенит». А также добрый приятель многих футболистов даже сегодняшнего поколения — Аршавина, Кержакова и других. На день рождения игроки приходят к нему, контактному человеку с большими связями в Питере, с большой охотой.

Представительный седовласый Шейнин, с которым мы встретились в его кабинете в СДЮШОР «Зенит», рассказывает:

— В конце 86-го года я был администратором школы «Зенит». Там же и тренировал. Однажды приходит в больницу ЛОМО, где мне делали операцию на ноге, Садырин и говорит: «Хочу пригласить тебя на должность администратора команды». Я был против, потому что на место великого Матвея Соломоновича идти не мог. Но Пал Федорыч сказал: «От тебя уже все равно ничего не зависит, он в любом случае увольняется». Видимо, кому-то Юдкович поперек горла стоял.

У меня все равно были сомнения. Но, когда выписался из больницы, вызвал к себе Станислав Львов, председатель профкома ЛОМО, и говорит: «Мы тебя готовили к тому, чтобы ты со временем мог принять дела у Юдковича». А тот к тому времени действительно уже уволился. И я согласился.

С Садыриным у меня все было бы нормально, если бы не Матросов. Человек из профсоюзов, к футболу никакого отношения не имел, ничего собой не представлял. Зато интриган редкий. Отношения у нас с самого начала не сложились. Он приходил к Садырину и говорил: «Евгений Наумович хочет тебя с работы снять». А тот верил всему. Через много лет мы с ним встретились, и он сказал: «Жень, а я теперь не верю тому, что мне говорят. Уже проверяю». Я ответил: «О, Пал Федорыч, вы на правильном пути!»

Но тогда было по-другому. Подхожу к Садырину — он со мной разговаривать не хочет. В конце концов бурчит: «Матросов мне сказал, что ты хочешь меня с работы уволить». Отвечаю: «Пал Федорыч, вы мне сделали в жизни что-то плохое?» — «Нет». — «Я претендую на место старшего тренера?» — «Нет». — «Вы считаете, что у администратора, который работает в команде полгода, есть сила, чтобы снять с работы человека, который сделал "Зенит" чемпионом СССР?» — «Нет». — «Тогда объясните мне, какой для меня смысл и какая выгода, чтобы вас с работы сняли! Хоть одну причину назовите!» Садырин задумчиво: «Да, действительно что-то не складывается». Вызывает Матросова: «Слышь, ты, урод, еще раз услышу от тебя слово против Жени…» При следующей встрече приветливо машет. А как Матросов начнет на мозги капать — опять не разговаривает.

Самая большая стычка с Матросовым у меня произошла после того, как в Ленинграде выиграли, кажется, у «Жальгириса». Перед тем матчем его должны были выгонять. И тут — победа. Настроение у всех отличное. Матросов подходит ко мне с явным облегчением и вальяжным тоном говорит: «Сколько человек у нас едет в Минск?» — «35». — «Значит, запиши. Вместо доктора поедет лектор». Был такой партийный человек, лекции команде читал. Может, мужик и неплохой, но это футбол, и не должно его с командой на матчах быть! Сейчас его уже не посадишь на скамейку, а тогда всякое бывало.

Мне бы промолчать. А я говорю: «Мы едем в футбол играть, а не лекции слушать». И тут Матросов взорвался: «Так. С завтрашнего дня ты в МОЕЙ команде не работаешь». В моей, понимаете! Это было в южном дворе стадиона имени Кирова. А кто-то из игроков, с которыми у меня были хорошие отношения, этот диалог услышал. Прихожу на следующий день уже во время тренировки. После ее окончания подходит вся команда — от капитана Бирюкова до молодого Саленко. «У нас к тебе вопрос, Наумыч. Матросов на самом деле сказал, что ты в ЕГО команде больше не работаешь?» — «Какое вам дело?» — «Мы разберемся, какое. Было или нет?» — «Ну, в принципе, было». Они — сразу к Пал Федорычу. А он это так воспринял, что они не сами пришли, а я их направил. Я же, наоборот, говорил им: «Не ходите никуда». Бесполезно: у них внутри все кипело.

А Садырину вообще не до того было. У него тогда Галя, его первая жена (она вскоре умерла от рака. — Прим. И. Р.) тяжело болела, он торопился, чтобы поехать лекарства ей покупать. А тут пришлось остаться и выслушать, хотя мыслями он был далеко. В ярости идет ко мне: «Опять снять меня хочешь?!» Потом разобрались, что к чему.

Та ситуация, как я потом узнал, стала одним из поводов для написания письма. Конечно, это был один из многих моментов, не более. У ребят было немало своих претензий. Каких — точно не знаю, старался с ними на эти темы не говорить. Я считаю, что никакого участия в отставке Пал Федорыча не принимал. От меня, во всяком случае, ничего не шло. Какой мне был смысл?

А письмо написал Коля Воробьев, который сейчас в «Зените» работает. Изложил все причины, почему команда не хочет работать с Садыриным, и ребята расписались.

Шейнин оказался единственным, кто вслух назвал имя автора письма. С кем бы из участников тех событий я ни говорил — никто «не помнил». А может, действительно не помнили. В конце концов, разве так важно, кто составлял текст, если подписала его вся команда?

А еще ценность рассказа бывшего администратора «Зенита» заключается в небольшой ремарке о том, чем была занята в то время голова Садырина. Уходом за тяжело больной женой.

Очень часто мы, репортеры, делаем выводы о каких-то футбольных и околофутбольных поступках людей, не имея ни малейшего представления о том, что происходит в их личной жизни. И, наверное, это правильно, поскольку, во-первых, далеко не каждый выставит их напоказ, а во-вторых, задача журналистов солидных изданий — беспристрастно оценивать то, что происходит на поле, а не за дверями квартир.

Но порой именно знание того, что происходит в частной жизни человека, способно дать нам понимание каких-то событий и в жизни профессиональной. Очевидно, что нервы у Садырина тогда были на пределе, и ему даже не требовалось особого повода для взрыва.

Садырин — мужественный человек, он никогда не любил никому плакаться в жилетку. Тот же смертельный для себя сезон 2001 года он доработал почти до конца, ни разу не обмолвившись на публике о своей болезни (о которой, впрочем, так все были в курсе). Уверен, что о недуге его первой жены знали считанные люди. Но когда человек, тем более такой ярко выраженный экстраверт, как Павел Федорович, держит подобное горе внутри себя, на его нервы это действует самым го губным образом. И рикошетом бьет по команде.

* * *

Завеса тайны, которой был покрыт процесс создания того письма, несколько приподнимается благодаря Мельникову, уж завершившему к тому моменту карьеру игрока:

— Удивительно: прошло столько времени, а все ребята по-прежнему молчат. Я уже не играл в «Зените», и мы только по слухам можем догадаться, кто какое участие принимал этом процессе. Помню, трансляцию того заседания спорткомитета смотрел по телевизору — выступали Садырин, футболисты. А потом это письмо зачитывалось. Написано оно было на имя Попова, председателя спорткомитета Ленинграда. Говорилось в нем о том, что команда под руководства Садырина играть не будет. С тех пор прошло больше 20 лет но как только разговор заходит на эту тему, все ребята умолкают. И Воробьев, и Бирюков, и Желудков, и Дмитриев — а уж Серега-то любит поболтать.

Дмитриев:

— Кто писал — не помню. Помню только, что все шло сверху, от спорткомитета. Я тогда вообще травму мениска получили уезжал в Москву на операцию. Но мне там сказали какой-то бред — что у них в больнице проветривание и приезжать нужно в августе. Вернулся в Питер — а там как раз шла вся эта заваруха. Пришли ко мне, сказали, что уже вся команда подписала. Я и подмахнул. А через два дня приехал домой к Садырину и извинился. Посидели у него, попили чай. Он сказал, что все понимает и претензий не имеет. И потом я пошел к нему в ЦСКА…

Давыдов:

— Лет 15 уже на эту тему ни с кем не разговаривал. Поэтому деталей не помню. Почему подписал? Может быть, сработало стадное чувство. В те времена трудно было принять какое-то индивидуальное решение, если вся команда хотела чего-то одного. Хотя, наверное, многим из нас в тот момент было неловко.

Став тренером, конечно, жалею, что мы на это пойти. Сейчас футболисты более грамотные, понимают, что нельзя влезать ни в политику клуба, ни в финансирование, и с тренерами нужно вести себя иначе. И когда, скажем, в «Барселоне» ван Гал поссорился с Роналдо, звездный форвард не хотел играть там, куда его ставил тренер, и пытался через руководство ван Гала убрать — убирали как раз Роналдо. И это правильно, потому что иначе был бы полный хаос. Но мы играли в другое время — и были такими, какими были.

— С Садыриным общались потом?

— Общались. И все было нормально. На первых порах он, наверное, сильно на команду обиделся, как сделал бы на его месте каждый. Но потом он со всеми ребятами встречался, разговаривал. Наверное, потому что все проанализировал и понял, что в чем-то и сам был не прав. Нет, он в этом не признавался, но по нему это было видно. Когда человек после такого нормально с тобой разговаривает, когда у него открытый взгляд — ты видишь, что он не лукавит. Если бы он по-прежнему держал на нас обиду, до конца скрыть этого было бы невозможно — тем более такому прямому человеку, как Пал Федорыч.

* * *

Чтобы до конца понять, какой, извините, бардак творился в те летние дни 1987 года в «Зените», дослушаем до конца рассказ Шейнина. Кстати, совершенно не собираюсь утверждать, что его версия — истина в последней инстанции, тем более что многие считают директора школы «Зенит» личностью неоднозначной. И в данном случае Матросов или еще кто-то могли бы представить совершенно другую картину тех событий.

Но мне не кажется принципиальным восстанавливать подробнейшую хронику взаимоотношений обслуживающего персонала команды. Не будучи участником или свидетелем событий, все равно до конца не разберешься, кто из них был прав, а кто виноват. А рассказ этот нужен для того, чтобы стало понятно: «Зениту» тогда было совсем не до футбола.

Шейнин:

— Комиссия от ЛОМО приехала в Москву, где мы с «Торпедо» играли. В гостиницу «Россия» прибыл Станислав Львов, председатель профкома завода. Были еще секретарь парткома, представитель спорткомитета Виктор Спиридонов. Беседовали с игроками, потом заходят ко мне. Спиридонов говорит: «Мы посоветовались, приняли решение. С вами невозможно работать». — «Я все понял». — «Нет, не поняли. С вами невозможно работать, потому что вы пашете. А Матросов и компания бездельничают. Поэтому вы в команде остаетесь а этих людей мы убираем».

Они и убрали Лохова с Матросовым. С Лоховым, кстати, мы до сих пор вместе в школе «Зенит» работаем. А почему нет? Нормальный тренер. Для меня главное, чтобы дело делалось.

С Садыриным мы уже через много лет отношения восстановили. Каждую годовщину августовского путча в Питере проводился турнир. Ветераны играли, правительство города. Там и встретились. Пал Федорыч увидел меня и говорит: «Давно хотел тебе сказать, что можно было много хороших дел сделать». Он вообще колоритный человек был, с юмором. Много фирменных фразу него было. К примеру: «Я — категорически за!» Просто очень доверчивый был. И жизнь его за это била.

И вот — рядовое заседание спорткомитета Ленинграда. Экстраординарным его делало только то, что итоги первого круга, которые должны были обсуждаться, стали для «Зенита» неутешительными: недавний чемпион СССР шел на предпоследнем месте. Ни о какой «бомбе» никто и ведать не ведал, иначе не стала бы эта история достоянием общественности. Причем в прямом эфире!

Орлов:

— Мы спокойно поставили технику, Попов не был против — заседание-то было плановым. И вдруг за полчаса до эфира мне дают прочитать это письмо. По-моему, Баранник мне его показал. А может, Афанасьев. Садырин ни о чем не знал. Я тут же сказал режиссеру Эрнесту Серебренникову: сейчас будет «бомба» — письмо игроков. И он дал команду операторам, чтобы снимали его крупным планом. Это была фантастическая передача — как нынешние реалити-шоу, только на таком уровне и с такими людьми! При этом могу представить, что творилось в душе того же Серебренникова, который всегда поддерживает тренеров. С Морозовым он вообще до последних дней дружил. И у меня с Пашей были отличные отношения. Но мы обязаны были делать свою работу.

О сюжете того заседания, а также нескольких последующих дней, существуют разные данные. Едва ли не полярные. Что и неудивительно: было-то все 22 года назад, и мало найдется людей, у которых за такой срок не стираются из памяти не то что детали, но и хронология событий вообще. Поэтому, не претендуя на восстановление полной исторической правды, составим мозаику из разных цитат.

Орлов:

— Я был абсолютно уверен, что Садырин устоит — настолько велик был его авторитет. И даже после письма его не стали сразу увольнять. Наоборот, сказали: Павел Федорович, наведите порядок. Спорткомитет не был уполномочен решать такие вопросы, как назначение и увольнение тренера, это была епархия Ленинградского обкома КПСС.

И после письма меня в числе нескольких журналистов вызвали в обком. Заведующая отделом пропаганды Галина Ивановна Баринова говорит: «Спорткомитет предлагает вместо Садырина назначить Станислава Завидонова». Прекрасно помню собственную реакцию: «А зачем? Если вы хотите, чтобы Завидонов был тренером, назначьте его помощником Павла Федоровича. Но Садырина увольнять нельзя!» — «А что надо делать в сложившейся ситуации Садырину?» — спросила меня Баринова. — «Да убрать зачинщиков!» После чего Садырину дали карт-бланш на то, чтобы он убрал из команды всех, кого считает нужным.

И тут Садырин вдруг сделал великодушный жест — заявил, что никого убирать не будет! Эти люди стали вместе с ним чемпионами Союза, и у Пал Федорыча просто не поднялась рука выгонять их из «Зенита». Точно помню, что это было — и произвело на меня сильнейшее впечатление. А спорткомитет города воспользовался слабиной, которую дал тренер, и «додавил» его. Прошло несколько дней — и по решению обкома КПСС Садырин был отстранен от должности старшего тренера. Я уже тогда понимал, что это страшная история…

«Ни одно благодеяние не остается безнаказанным», — вы не вспомнили любимую поговорку бабушки Розенбаума, читая эти воспоминания Орлова? Так все было или иначе — конечно, сейчас уже не докажешь. Но садыринский характер дает основания полагать, что подобное было возможно. Внешняя грубость, невоздержанность на язык сочеталась в тренере с отходчивостью и сентиментальностью. И в то, что в самый последний момент, когда ему сказали: «Убирай!», он не решился нажать на курок, я могу поверить. А вот у его оппонентов — не игроков, разумеется, а тех, кто их накручивал — хладнокровия оказалось побольше.

По мнению Шейнина, дело было иначе:

— Вначале было обсуждение итогов первого круга, и Садырина уже было оставили на своем посту. И тут встал Петр Тресков (многолетний работник питерского футбола и «Зенита». — Прим. И. Р.) и говорит: есть письмо футболистов. У меня была пленка с записью этого трехчасового заседания спорткомитета. Но потом дал кому-то посмотреть — и с концами. Жалко. На том заседании Садырина и сняли.

И, наконец, рассказ Баранника. Скорее даже не рассказ, а исповедь.

— После того письма были попытки оставить Садырина на посту тренера. На базу приехало руководство ЛОМО, с нами долго говорили, уговаривали отказаться, извиниться и прочее. После чего было объявлено собрание команды. Пришел и Павел Федорович. Спросил: «Ну что будем делать?»

Не хочу этим бравировать — но тогда встал я. Набрался смелости и сказал при всех: «Пал Федорыч, вот я подписал это письмо. Не знаю, правильно сделал или нет — но сделал. И для меня пути назад нет. Прошу вас — если вы останетесь, отпустите меня, пожалуйста, из команды».

Может, это оказало какое-то влияние на итоговое решение, но не считаю, что совершил что-то плохое. Я же не сказал, что Садырин должен уйти. Я сказал, чтобы меня отпустили, если он останется. Потому что в этом случае я не смогу чувствовать себя нормально в команде, у меня будет чувство вины перед тренером.

Я такой человек, что если под чем-то подписываюсь, то делаю это абсолютно осознанно, исходя из четких критериев. Садырина я всю жизнь уважал, мы потом встретились, обнялись и расцеловались, и я понял, что с его стороны все забыто — а с моей, естественно, никакого осадка и не могло оставаться. Но когда ты делаешь такой шаг — потом очень сложно, по крайней мере, лично для меня, идти на попятную. Это решение было выстрадано и на тот момент казалось мне единственно возможным и правильным, от чего я до сих пор не отказываюсь. Команда была неуправляема.

Потом я уже понял, что разные люди подписывали письмо из разных побуждений. Кто-то не попадал в состав, не получал из-за этого премиальных — и страдало материальное положение его и семьи. И человек надеялся, что при новом тренере он будет играть и получать больше денег. Я же, хоть мне три года и не давали возможность выкупить обещанную машину, исходил не из денежных побуждений. Я просто видел, что Садырин, взяв на себя раздачу благ, потерял те отношения с футболистами, за которые мы его ценили и даже боготворили. Павел Федорович был таким же молодым тренером, какими мы были молодыми игроками. Понятие «медные трубы» существует не только для юных.

Из-за большой победы, из-за распределения квартир и машин он запутался, растворился в этом — и все то, на чем строилась его команда, исчезло. И тогда я пришел к окончательному выводу, что тренер не может быть менеджером. Он должен только тренировать.

Что произошло после моего высказывания? Не помню. У меня с тех пор выросло двое детей, я много лет прожил в другой стране. Та реальность несколько заслонила для меня эту. Но до сих пор помню, как же мне было тяжело решиться и встать тогда, когда напротив стоял человек, которого я боготворю. Несмотря на все разногласия, которые между нами были. В итоге ушел не я, а он и Садырин вновь стал чемпионом с ЦСКА, а я засиделся в «Зените» и по большому счету себя не реализовал.

Эх, если бы можно было вернуть Пал Федорыча и посадить сейчас вот здесь, перед нами… И открыто поговорить о его чувствах, о моих чувствах, обо всем, что тогда случилось. К счастью, после тех событий нам еще довелось встретиться, у меня даже есть фотография. Вот только он уже тяжело болел. Встреча была очень теплой. И у меня от сердца отлегло, поскольку я понял: для него это был такой маленький инцидент в такой большой жизни.

Садырин наверняка понял, что у меня все это было от чистого сердца. Может, я заблуждался, может, кто-то на нас исподволь воздействовал. Но это было искреннее заблуждение. Пал Федорыч был отходчивым — и он не затаил зла. Думаю, что эта история его многому научила. Ведь, к сожалению, шишки можно набивать только на своих ошибках. По крайней мере, я разговаривал с ребятами из его ЦСКА, и все, кто с ним работал, глубоко его уважали и говорили о нем только теплые слова.

Пронзительный монолог Баранника закончился весьма спорным умозаключением. Нет, жизнь как раз показала, что каких-то глубоких выводов из происшедшего Садырин для себя не сделал. Действительно, в ЦСКА он был таким же, как на первом этапе в «Зените». Собрал уже разбегавшуюся по городам и весям команду. Тут же вывел ее из первой лиги в высшую. На первый сезон в высшей лиге взял серебро, на второй — золото. А потом, не успев (наверное, к счастью) дойти до второго зенитовского этапа, был назначен первым главным тренером в истории сборной России.

Но там-то, в национальной команде, его вновь ждал конфликт с игроками. И очередное их письмо с требованием о смене тренера — по ним Садырин, думаю, рекордсмен всех времен и народов!

Подробно возвращаться к этой истории здесь не буду — если кому интересно, можете прочитать ее хронику в моей книге «Наша футбольная Russia». Но сходств много. И в хаосе вокруг решения материальных вопросов (для Садырина они никогда не были главными, чего многие игроки не понимали и понять не могли). И в обилии «третьих лиц» вокруг команды — в том числе тех, кому очень хотелось половить рыбки в мутной воде. И, наконец, в том, что выдержки и терпения у Садырина со времен «Зенита» не прибавилось. А в общении с футболистами-легионерами, привыкшими к западной тренерской корректности, это было очень важно. Павел Федорович этого не понял — и, произведя поначалу великолепное впечатление на игроков своей искренностью и отсутствием двойного дна, сам же потом многое испортил.

Но, несмотря ни на что, Садырин — выдающаяся личность в истории нашего футбола. Человек в футляре наоборот. Бушующая, резкая, чувствительная натура, у которой что на уме, то и на языке. Его бесполезно было заставлять меняться, его нужно было принимать таким, каким он был. И когда его вдова Татьяна Яковлевна видит зенитовские и армейские шарфики на могиле мужа, ей — и всем нам — становится ясно: люди его таким приняли навсегда. И любили его недостатки так же, как и достоинства.

Садырин, в конце концов, сформировал как игрока и как личность рекордсмена чемпионатов мира по числу голов в одном матче Олега Саленко. Обладателя «Золотого мяча» лучшему снайперу ЧМ-94 в США, автора пяти мячей в ворота Камеруна (забитых как раз при Садырине) спрашивали:

— Садырина можно считать крестным отцом Саленко?

— Вне всякого сомнения. Исключительной душевности человеком Павел Федорович был, царствие ему небесное. Как же его жизнь футбольная моментами ломала! Но каждый раз он выстаивал. Вот так, сжигая себя, и ушел безвременно. Редким для тренера даром обладал — находить общий язык с любым игроком.

— А как же конфликты с командой — и в «Зените», и в сборной перед мировым чемпионатом в США?

— В «Зените», в 87-м, когда неудачи пошли, Садырина руководство убрать хотело, но решило это сделать руками футболистов, которые должны были написать соответствующее письмо на имя начальников.

— Вы его подписывали?

— Нет. Мне сразу сказали: ты еще молодой и в это дело не лезь.

Саленко дебютировал в чемпионате СССР в 16 лет — для советского чемпионата возраст немыслимый. Более того, первый свой гол в союзном первенстве Саленко с паса Дмитриева забил в стартовом матче в карьере — против московского «Динамо»! Как гол в первой же игре, так и возраст — 16 лет и 126 дней — стали рекордами высшей лиги чемпионата СССР. И хоть настоящий толчок для его международной карьеры дало киевское «Динамо», на вопрос: «Что чаще будете вспоминать из футбольной жизни — "Зенит" или киевское "Динамо"?» нападающий ответил без раздумий:

— Конечно, «Зенит». Разве первая любовь забывается? А Садырину век буду благодарен. Кто еще в союзном чемпионате рискнул бы выпустить на поле 16-летнего пацана, да еще в стартовом матче чемпионата на выезде и при счете 3:3 — после чего я и забил победный четвертый мяч?!

Баранник формулирует очень важное:

— Самая большая трагедия для Питера — это даже не то, что Садырин тогда ушел. Тренеры, в конце концов, приходят и уходят — даже самые великие. Трагедия в том, что после него никто не пришел. И поэтому до сих пор корю себя за то, что произошло. Поскольку считаю себя в определенной степени к этому причастным — хотя, повторюсь, от своего решения подписать то письмо не отрекаюсь. Я поступил так, как чувствовал. Никто не брал мою руку и не водил ею по той бумаге. Это было мое решение.

Но жизнь показала, что оно было ошибкой. Может, Павлу Федоровичу не хватило гибкости. Может, вокруг него или в руководстве города и ленинградского спорта не нашлось людей, которые смогли или захотели бы потушить огонь конфликта. Однако факт остается фактом — после того, как ушел Садырин и вплоть до его же возвращения, питерский футбол десять лет находился непонятно где. Пару лет после отставки Пал Федорыча еще покарабкались на старом багаже — и все!

Наша проблема была в том, что мы думали: пусть сейчас уйдет Садырин, но у нас такой коллектив, костяк, который не позволит команде развалиться. А потом придет какой-нибудь тренер, поддержит, объединит нас — и мы опять отправимся совершать подвиги. На деле же вышло так, что команда стала распадаться. Те, кто приходил на место Садырина, не были такими личностями, какой должен быть главный тренер серьезной команды. Не было Морозова, не было Садырина. Те, кто пришел на их место, наверное, хорошие люди, приличные в прошлом футболисты. Но в тот момент той команде, как оказалось, нужен был Тренер. И его отсутствие нас добило.

То, что произошло после отставки Садырина, подтвердило, что мы уже не были той командой, какой себя по-прежнему считали. Оказалось, что Пал Федорыч и являлся такой объединяющей силой, тем стержнем, вокруг которого и существовал тот «Зенит». Стержень вынули, и все рассыпалось.

Добавить к словам Баранника нечего. Только если с помощью ряда фрагментов того, что происходило в «Зените» после Садырина.