Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Рабинер Игорь

Глава I. Даже в морге кричали: «"Зенит" — чемпион!»

Шел 1984 год. Как обычно, футболисты «Зенита» после выездного матча собрались в чьем-то гостиничном номере и бурно обсуждали прошедшую игру. Попутно выпивали — как без этого? Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник старший тренер. Пал Федорыч Садырин.

Народ замолк. Пал Федорыч обвел глазами комнату. Увидел бутылки. Сделал нарочито ледяное лицо. Пересчитал участников. И тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес: «Та-ак. Четырнадцать. А где еще двое? Завтра наказаны будут те… (футболисты напряглись, а тренер сделал мхатовскую паузу) кого здесь нет!»

Сказал — и прищурился, и улыбнулся своей фирменной, на первый взгляд хитроватой, а на самом деле такой искренней и открывавшей сердца улыбкой.

Эта редчайшая для советских времен атмосфера, в которой не было ни капли солдафонщины и страха, зато царило безоглядное доверие друг к другу и к тренеру, была главным секретом того «Зенита». Клуба, который впервые в истории пятимиллионного города выиграл чемпионат СССР по футболу, заставив Ленинград сойти с ума от счастья.

Нынешний «Зенит» — замечательная команда международного класса. Она никого не боится, побеждает «Баварию» и «Манчестер», выигрывает европейские кубки, ее тренирует известный всему миру голландец, а финансирует одна из крупнейших естественных монополий планеты. В «Зените» — 2009 играют классные дорогостоящие футболисты из Португалии и Кореи, Бельгии и Турции, Чехии и Венгрии. По-другому сейчас в Европе ничего, наверное, и не выиграешь — мы давно уже живем в мире открытых границ и миллионных трансферов. И упаси меня Господь противопоставлять этот «Зенит» тому — а тем более утверждать, какой из них лучше. Тем более что свои победы команда Дика Адвоката одерживает в красивом и даже изысканном стиле.

Но у «Зенита»-84 была иная прелесть, и обожали его по-иному. Это была «команда с нашего двора». Так ее назвал в разговоре со мной замечательный питерский телекомментатор Геннадий Орлов. Проиллюстрировав свой тезис дискуссионной, но очень интересной мыслью:

— За команду, которую делает Адвокат, будут болеть, только пока она на первом месте. А в «Зените» 25-летней давности было то неповторимое патриотическое чувство, из-за которого люди ходят на стадион: «Это моя команда!» Это была команда людей, всей своей плотью и кровью вышедших с этой земли. И болели за нее вне зависимости от занятого места.

Почти все в том «Зените» были ленинградцами. Десять (!) игроков закончили одну и ту же футбольную школу — «Смена», еще четверо представляли школу «Зенит». Только трое — Михаил Бирюков из подмосковного Орехово-Зуева, Анатолий Давыдов из Тулы да Вячеслав Мельников из Павлова-на-Оке, что под Горьким, — родились в других городах, но и те приехали на берега Невы совсем молодыми, и все давно уже считали их своими. Каждый из футболистов жил не в коттеджах или элитных новостройках, а в обычных квартирах типовых домов, без огороженных территорий и подземных парковок, ездил в лучшем случае на «Жигулях», а чаще всего — на метро, где любой болельщик мог подойти и сказать все, что думает о его игре в последнем матче.

«Зенит» тогда считался одной из самых скромно оплачиваемых команд высшей лиги и мог только мечтать о таких премиях, какие игроки получали, скажем, в днепропетровском «Днепре», донецком «шахтере» и киевском «Динамо». За ней стояли не ленинградские партийные органы, к футболу сравнительно равнодушные (многолетнему первому секретарю обкома Григорию Романову этот вид спорта был, как теперь выражаются, «по барабану», его преемник Лев Зайков смотрел на команду благосклоннее, но тоже без фанатизма), а ЛОМО — Ленинградское оптико-механическое объединение. Это было могучее предприятие, работавшее на военные и космические нужды, выпускавшее миллионы фотоаппаратов, кинопроекторов, микроскопов. А его уникальный телескоп с шестиметровым (!) диаметром стекла в свое время потряс ученых всего мира. Он и по сей день помогает российским астрономам, будучи установленным в одной из обсерваторий на Кавказе.

ЛОМО со своими многочисленными пансионатами и медцентрами было своего рода государством в государстве. Вот только общесоюзной влиятельности его руководителей, помноженной на весьма сдержанный интерес городских властей, хватало лишь на то, чтобы удерживать в команде собственных воспитанников. Но не на то, чтобы переманивать из других клубов готовых классных мастеров и платить им серьезные деньги. Потому и приходилось обходиться своими, питерскими — что, впрочем, делало команду внутри города еще любимее.

Тем более что в пятимиллионном городе она была и остается, по сути, одна. Из второй лиги в первую и обратно кочевало ленинградское «Динамо», некогда весьма благополучное. В течение трех последних десятилетий предпринималось немало попыток его реанимировать — но город, поголовно влюбленный в «Зенит», остался к этим попыткам равнодушным.

Народ на «Динамо» не пошел, даже когда оно ненадолго вошло в число лидеров первого дивизиона первенства России под руководством Олега Долматова и при бомбардирских подвигах Александра Панова. Сейчас оно играет во втором дивизионе, периодически вызывая сочувствие публики демонстрацией сколь громких, столь и тщетных амбиций. Хорошо, конечно, что «Динамо» с его богатыми традициями вообще выжило — за что многие в Санкт-Петербурге благодарны его хозяевам. Но реальность такова, что «Зенит» поглотил все, и существование второй сильной городской команды при нем невозможно. По крайней мере, пока.

А ведь когда-то все было по-другому, и люди об этом помнят. С коренным питерцем, бывшим министром обороны России, а ныне — вице-премьером правительства России Сергеем Ивановым мы почти два часа беседовали о футболе в его кабинете в Белом доме. И он говорил:

— Во времена моего дошкольного детства (бывшему министру обороны — 56 лет. — Прим. И. Р.) в высшей лиге чемпионата СССР играли три команды из Ленинграда — «Зенит», «Динамо» и «Адмиралтеец». И первые мои футбольные воспоминания — как отец водил меня, четырехлетнего, на «Адмиралтеец». Врезалось в память, что там играл вратарь по фамилии Шехтель. Однажды он отличился тем, что забил мяч со штрафного удара от своих (!) ворот. Видимо, мяч попал в поток попутного ветра, как бывает у копьеметателей или прыгунов с трамплина — и влетел в противоположные ворота. Хоть и был очень маленький, помню, что этот случай обсуждался на каждом углу Ленинграда. А вот уже примерно с того момента, когда я пошел в первый класс, на высшем уровне от Ленинграда выступал только «Зенит». С отцом на стадион имени Кирова ходил и я — на Станислава Завидонова, Льва Бурчалкина. Помню, что в дни матчей меняли все трамвайные маршруты — и трамваи ехали на Кирова, со всех сторон облепленные болельщиками. По 60–70 тысяч на матчах собиралось — других развлечений-то в советские времена не было!

Со временем весь город стал болеть за «Зенит». А что делать, если все другие ленинградские команды в высшей лиге не появлялись? Может быть, и сейчас в городе есть небольшое число людей пенсионного возраста, которые искренне болеют за «Динамо» — и ходят на матчи второго дивизиона из чувства детской привязанности. Но вряд ли таких больше ста человек…

Считаю, что для такого города одна команда — это хорошо. Хотя бы потому, что она легко может собрать полные трибуны, тогда как в Москве с ее пятью (а с учетом области — семью) командами это гораздо сложнее. А как празднуют в Санкт-Петербурге большие победы — разве это можно сравнить с чем-то еще? Конечно, Москва вдвое больше Питера по населению, но столько клубов — все же многовато. И, полагаю, плохо для отечественного футбола. Хотя бы потому, что очень редко чемпионом России становится команда не из Москвы, и это обедняет футбол.

Московские клубы обладают огромным преимуществом, которого сами не осознают — они вдвое реже отправляются на выезды. «Зенит» проводит 15 матчей в гостях, тогда как клубы из столицы выезжают за пределы Московской области всего девять раз. Пора бы подключить к решению этого вопроса федеральную антимонопольную службу (смеется). Конечно, это шутка.

С Ивановым в этом вопросе согласен Александр Розенбаум:

— Одна команда в Питере — это очень хорошо. Потому что даже для самих игроков, не говоря уже о болельщиках, любовь к клубу ассоциируется с любовью к городу. А город в себе надо носить, любить, как говорится, не себя в городе, а город в себе! Пусть сейчас это чувство несколько размыто из-за обилия легионеров в «Зените», но даже наши иностранцы в самых восторженных тонах говорят о Санкт-Петербурге и его отношении к ним. Другое дело, что у футболистов на фоне такой всеобщей любви есть опасность заболеть «звездной болезнью» — и воспитательных мер в Питере порой нужно применять больше, чем где бы то ни было. Но тут уже дело за мудростью руководителей клуба и команды. И если сами игроки неверно воспринимают то, что вокруг них происходит, тренер должен периодически бить их по голове. Не в буквальном, конечно, смысле…

В том, что Санкт-Петербургу достаточно одной футбольной команды, с Ивановым и Розенбаумом согласны не все. Скажем, Андрей Аршавин говорит:

— Я не против того, чтобы в Санкт-Петербурге появилась вторая сильная команда. Уверен, что это не было бы плохим фактором, в том числе и для самого «Зенита».

Даже в самом Питере кое-кто считает, что наличие второй сильной команды сделает взгляд петербуржцев на свой главный клуб более трезвым и объективным. А народный артист России Сергей Мигицко уверен:

— Я за то, чтобы команд было больше. Питер заслуживает этого. В моей родной Одессе, городе гораздо меньшем, чем Санкт-Петербург, в годы моей юности было две команды — «Черноморец» и СКА. Они были одинаково популярны и боевиты, народу на обе ходило полным-полно — а уж что творилось, когда они встречались между собой! Питеру и питерцам такого противостояния или, как теперь говорят, дерби, возможно, не хватает. И поспорить на трибуне стадиона, на работе или в институте не с кем. Все болеют за «Зенит».

Но людей с таким мнением, как у Мигицко, — меньшинство. Монополия же «Зенита» даже многих питерских журналистов превращает в оголтелых болельщиков, не желающих видеть и знать ничего, кроме обожаемой команды. Это легко заметить и в ложе прессы «Петровского», где от свиста иных моих коллег порой закладывает уши, и на пресс-конференциях. Чего тогда требовать от простых болельщиков?

С другой стороны, в том же — и прелесть питерской футбольной лихорадки, и непохожесть невской атмосферы на какую-либо другую. А разве может быть что-то важнее самобытности? Когда я еду в Санкт-Петербург, то всякий раз стремлюсь туда не просто на конкретный матч, а чтобы в очередной раз почувствовать единую, всепоглощающую любовь к родной команде. И пусть там меньше аналитического отношения к своему детищу — какая разница? Оставим критический взгляд для избалованной обилием клубов Москвы. А за Питером сохраним право на безоговорочное обожание. Ведь на самом деле прекрасно, что в двух крупнейших городах России болеют так по-разному. Это только подчеркивает яркость и непохожесть друг на друга Москвы и Санкт-Петербурга.

Шоумен, ведущий популярных юмористических телепрограмм Михаил Шац так говорит о любви своего родного города к «Зениту»:

— В 89-м году я по комсомольской путевке был в круизе по Средиземному морю, и остановились мы в Неаполе. В то время там играл Диего Марадона. Заходишь в любой маленький магазинчик — и видишь на стенах два изображения. Вот Мадонна — а вот Марадона. В Питере к каждому игроку «Зенита» относятся так же, как в Неаполе — к Марадоне. Тот же уровень преданности!

В Москве болеют по-другому, и это тоже хорошо. Мне вообще нравится разнообразие: Москва одна, Питер другой. У Санкт-Петербурга всегда был своеобразный менталитет, этот город больше склонен объединяться одной идеей. В том числе любовью к «Зениту». Мне кажется, это одна из черточек, определяющих его лицо. А Москва, как настоящий мегаполис, более разрознена.

Непохожесть двух городов еще и в том, что в Северной Пальмире — по крайней мере, до недавних пор — во всем видели зловещую «руку Москвы». Дескать, именно объединенная столичная футбольная мафия из года в год, из десятилетия в десятилетие не дает «Зениту» добраться до главных высот. Похожее, кстати, я слышал в Риме, где в аналогичных злодеяниях обвинялась триединая «шайка-лейка» из «Милана», «Интера» и «Ювентуса». В Милане и Турине, равно как и в Москве, в ответ на подобные разговоры не злились, а лишь посмеивались…

Вице-премьер Иванов в беседе со мной произнес на эту тему целый монолог, который, по-моему, многое объясняет:

— Могу судить на эту тему достаточно обоснованно и объективно. Моя жена — коренная москвичка, сам я — коренной ленинградец. До женитьбы мы много ездили друг к другу, и оттого у нас в семье есть лозунг: «Да здравствует Бологое!». И могу вам со всей ответственностью и большой долей уверенности сказать: точка зрения о «руке Москвы» — в основном паранойя.

Откуда она взялась? От питерского ощущения особости. Плюс некоторой исторической обиды. Была столица Российской империи, стала областным центром. Или, как выразился поэт, «великим городом с областной судьбой». Конечно, думаю, что сегодня таких обиду жителей Санкт-Петербурга не может и не должно быть. Им грех жаловаться (смеется) Но раньше-то ситуация была иной.

Помню, как в 96-м или 97-м году я приезжал к матери в Питер. И сейчас иногда езжу, когда бывает возможность — она, слава богу, жива. Тогда, в середине 90-х, контраст между Москвой и Питером был жутчайший. Даже визуальный. Что такое в ту пору был Санкт-Петербург? Темень. Разбитые дороги. Грязные вонючие подъезды. Кругом трамвайные рельсы. Едешь на машине — и смотришь, чтобы в тебя не врезались на перекрестке с темной улицей, где стоит мигающий или не работающий светофор. И одновременно пытаешься не провалиться в яму на собственной машине. Тихий ужас! Питер тогда и сейчас — это земля и небо. Поэтому сейчас обиды на Москву, думаю, сошли на нет. Зато одно преимущество осталось: в Питере гораздо чище и грамотнее русская речь. Это я вам говорю как дипломированный филолог, поживший и тут, и там.

Надо понимать, что у моего родного города и его людей — непростая судьба. Взять хотя бы то, что моя мама родилась в городе Петрограде, большую часть жизни прожила в Ленинграде, а теперь живет в Санкт-Петербурге. Если вдуматься — только у нас такое возможно! Вы представляете Лондон или Париж, который бы в течение жизни одного человека трижды менял бы название? Это необъяснимо, запредельно! Слава богу, вернулись к историческому названию. И надеюсь, никогда больше его не поменяют.

Розенбаум, в чьем репертуаре есть прекрасные песни не только о Питере, но и о Москве, полагает:

— Москва — Питер — надуманное противостояние. У каждого из городов — свое неповторимое лицо, но зачем противопоставлять их друг другу? Кстати, коренные москвичи очень любят Питер, а коренные питерцы с большим уважением относятся к Москве. И чем выше интеллектуальный уровень людей — тем больше этих любви и уважения. Истерию же нагнетают в основном те, кто недавно приехал в эти города. И хочет доказать в первую очередь самому себе, каким их патриотом является.

Шац:

— Мы ведь и чемпионами столько лет не были, считаю, именно из-за нашего менталитета. Знаменитая фраза Властимила Петржелы: «"Зенит" никогда не будет чемпионом» отражает его очень четко. Петржела вообще как губка впитал в себя питерское ощущение жизни, потому и стал абсолютно своим человеком в этом городе. И в психиатрической клинике он недавно лечился недаром. Заряженность на победу, четкость плана, схема, уверенность в себе — это немножко непитерское. Наш город не любит простоты, он обожает сомневаться в себе, философствовать. Это город вольнодумия, мятежей, революций и фронды, но не планомерного движения к результату. И если он сейчас пришел, то потому, что город все же постепенно меняется. Не исключаю даже, что менталитет «Зенита» изменился под влиянием Москвы, откуда с некоторых пор руководят клубом. Меньше стало самокопания, вместе с финансовым благополучием появилась уверенность и собранность.

Сколько лет общаюсь с питерцами — столько убеждаюсь, что их отличает открытость и умение прекрасно излагать свои мысли. В этом смысле с Сергеем Ивановым нельзя не согласиться. А учитывая, что все это множится еще и на любовь к своему городу, думаю, вы уже на первых страницах книги получили некоторое представление о феномене Санкт-Петербурга, его футбола и болельщиков.

То, что весь Питер ходит в шарфах, шапках и футболках «Зенита», — неотъемлемая часть этого феномена. И даже как-то не верится в острастку вице-премьера Иванова:

— В Питере живет пять миллионов человек. И я знаю умных, интеллигентных людей, которым безразличен футбол и «Зенит» вместе с ним. Ну не интересно это им! Или они рассматривают страсти вокруг футбола только сквозь призму сумасшествия. Что ж, мы должны отказывать этим людям в праве занимать такую позицию?

Конечно, не должны. Но ведь сам Сергей Борисович, несмотря на высокий государственный пост, — другой. И пусть он из-за многолетней работы в должности министра обороны теперь разрывается надвое — «Зенит» и ЦСКА — и на их очные матчи практически никогда не ходит, — детская любовь-то жива. И как играли Завидонов с Бурчалкиным, Иванов по-прежнему помнит.

Не случайно, мне кажется, он беседовал со мной, сидя не в вице-премьерском кресле под портретом Дмитрия Медведева и Владимира Путина, а в более неформальной части своего кабинета. Для него говорить о футболе и «Зените» было удовольствием, а не работой.

И в Санкт-Петербурге большинство именно таких, как Иванов, а не таких, о ком он упоминал.

Питер давным-давно превратился в город одной команды. И в этом — его феномен. Даже в Манчестере, Ливерпуле, Барселоне и Турине с их суперклубами — «Манчестер Юнайтед», «Ливерпуль», «Барселона» и «Ювентус» — есть вторые команды высших дивизионов. И не подумайте, что существуют они формально, для равновесия. У «Манчестер Сити», «Эвертона», «Эспаньола» и «Торино» армии поклонников, их арены отнюдь не пустуют. Санкт-Петербургу же вторая команда, похоже, не нужна.

Вернемся, однако, к футбольной истории «великого города с областной судьбой».

* * *

«Зенит» десятилетиями играл в высшей лиге чемпионата СССР — и ничего не добивался. Но и до понижения в ранге дело не доходило. Правда, в 67-м случилась неприглядная история. Команда вылетела, но центральный комитет КПСС не мог допустить, чтобы в год 50-летия Октябрьской революции большой футбол остался бы без ее колыбели. Это, по мнению руководства страны, было бы недопустимой политической близорукостью. Были организованы коллективные письма с заводов и фабрик города на Неве — и вопреки всяким спортивным принципам высшая лига была расширена. Тем болельщикам «Зенита» старшего поколения, у кого все в порядке с совестью, стыдно за тот случай до сих пор. Но что поделаешь, если время было такое?

Вообще, советский футбол, со временем уйдя от до — и послевоенного романтизма, изобиловал разного рода закулисными историями, когда исход матчей решался далеко не только в пределах поля. Сергей Иванов вспомнил одну из таких давних баек — оговорившись, правда, что оперирует исключительно разговорами, которые велись среди болельщиков:

— Со свечкой, разумеется, не стоял, но в студенческие годы слышал такую байку. В 73-м году ереванский «Арарат» единственный раз в своей истории стал чемпионом СССР. В последней игре он на стадионе «Раздан» принимал «Зенит». Питерцам все равно уже ничего выше десятого места не светило, а для «Арарата» это был главный матч в истории. В результате — «договорняк». А в качестве компенсации за проявленное дружелюбие «Зенит» остался на недельку в Армении. Поздняя осень, тепло — в отличие от Ленинграда… И зенитовцам дали возможность сыграть пару товарищеских матчей с местными коллективами физкультуры — в частности, преуспевающих колхозов. И за каждый такой матч вроде как заплатили команде по 30 тысяч рублей — огромные по тем временам деньги. В Питере тогда все эти слухи живо обсуждались…

— Как вы думаете, почему на протяжении стольких лет «Зенит», единственный любимец такого города…

— Ничего выиграть не мог? Потому что киевское «Динамо» тоже было любимцем огромного города, тбилисское и минское «Динамо», «Арарат» и многие другие — целых республик. Серьезными возможностями обладали «Спартак», московское «Динамо», ЦСКА. Чуть что — два последних клуба, как и другие армейские и динамовские коллективы, могли призвать игрока в армию. Или применить другие, извините, тупые методы, которые сейчас уже не проходят. Вообще, в советское время административный ресурс решал гораздо больше, чем сейчас.

— Вы имеете в виду, что Ленинградский обком КПСС недостаточно лоббировал интересы «Зенита»? Либо сам в силу областного статуса не мог обладать мощным влиянием на футбольный процесс в стране?

— И это тоже. С другой стороны — а что изменилось в смысле влиятельности Ленинградского обкома в 80-м году, в 84-м? Разве что первый секретарь Романов стал членом Политбюро. Но это уже мы углубляемся в какие-то дебри, начинаем искать подоплеку, которой, возможно, и не было. В любом случае, чтобы добиваться успехов, должна быть команда — влияй со стороны или не влияй. В «Зените» она к тому моменту появилась…

За десять лет до чемпионства, в 74-м, «Зенит» занял седьмое место, и это был праздник городского масштаба. Трудно поверить, но на Ленинградском ТВ по такому случаю вышла специальная концертная программа. И, как вспоминал журналист Сергей Бавли, кукольный хор в ней исполнял песню: «Нам Эйсебио заменят Зинченко и Гончаров». Ни о какой избалованности питерского болельщика в ту пору не могло быть и речи. И даже бронза 80-го года мало что в этом смысле изменила: люди радовались даже минимальным успехам. О больших же — даже и не мечтали.

А теперь представьте, как этот город мог встретить золото «команды с нашего двора».

Стоит ли удивляться словам капитана «Зенита» середины 2000-х Владислава Радимова:

— Конечно, фамилию Аршавин сейчас знает каждый — не только в Питере, но и во всей России, в том числе Москве. Когда мы с Андреем в прошлом году решили сходить в мавзолей Ленина и стояли в очереди, мне пришлось отдать ему свою шапочку, чтобы его перестали узнавать и подходить за автографами. Но в Санкт-Петербурге фамилия Желудков по популярности по сей день идет наравне с Аршавиным. Хотя прошло уже 25 лет. И сам я легко могу назвать вам состав команды 1984 года.

И называет. Аршавин, который на четыре года младше своего коллеги (то есть в момент чемпионства ему было три годика — и при этом мама в том году впервые сводила его на стадион), в нашей беседе делает то же самое. А я их слушаю — и чувствую, что большой футбольный успех к этому одержимому городу должен был прийти. Потому что в нем не потеряна связь времен.

Жена Радимова, популярная певица Татьяна Буланова, добавляет:

— Когда еще до знакомства с Владом меня попросили выступить на чествовании «Зенита» после серебряных медалей 2003 года, я была настолько далека от футбола (хотя в школе и вязала зенитовские шапочки, как почти все ленинградские девчонки), что из современных игроков слышала только одну фамилию — Кержаков. Хотя если бы он прошел мимо, никогда бы его не узнала. А из детства помнила еще две — Желудков и Казаченок.

Радимов на реплику своей второй половинки реагирует мгновенно:

— В Ленинграде, помню, самой популярной поговоркой среди девчонок была: «Я хочу иметь ребенка от Володи Казаченка!» Ну и что, что ты была для Питера исключением и из футболистов знала одного Кержакова? Если бы тебя спросили, за кого болеешь, все равно ответила бы: «За "Зенит"!»

И два знаменитых жителя Санкт-Петербурга, с которыми мы спокойно разговаривали в московском ресторане на Курской, счастливо расхохотались. В Питере шанса остаться незамеченными не то что у обоих вместе — у каждого по отдельности не было бы никаких. Когда в городе на Неве Радимов и Буланова идут в ресторан, то стараются занять угловой столик и сесть лицами к стене. И это, по словам экс-капитана питерцев, знакомо каждому футболисту «Зенита».

Удивительный пример того, что такое «Зенит» для Санкт-Петербурга и даже для самых культовых его людей, привел мне Радимов:

— Уже играя в «Зените», познакомился с великим актером Кириллом Юрьевичем Лавровым. Он пришел на вручение серебряных медалей по итогам сезона 2003 года, мы пообщались, стали созваниваться. Я начал ходить на спектакли в знаменитый БДТ, а однажды даже сыгран на любительском турнире за футбольную команду театра. Кирилл Юрьевич общался со мной, как с равным, про «Зенит» ему была интересна каждая деталь. Он же столько лет за эту команду болел, столько видел!

Однажды в БДТ праздновался его юбилей, и я приехал туда сразу после матча. Там были знаменитые режиссеры, актеры. Когда мы с Таней добрались до театра, уже закончилась официальная часть, и Лавров с близкими людьми — человек 20–30 — сели в комнате, начали неформально общаться. Так вот: увидев меня, он всех отогнал, попросил пересесть какого-то главного режиссера, и посадил меня возле себя. Мне было так неудобно! Вокруг такие люди, мэтры, зубры, тосты произносят, а Лавров ни на кого не обращает внимания и расспрашивает меня о «Зените». Я даже взмолился: «Кирилл Юрьевич, можно, я уйду? Мне неудобно!» А актер ответил: «Да пускай они там сидят, давай рассказывай!».

Как же жаль, что он совсем немного не дожил до главных наших побед. К сожалению, из-за игр и тренировок я не попал ни на сами похороны Лаврова, ни на годовщину его смерти. Но однажды обязательно соберу все медали, которые у меня есть, и приеду с ними к нему на могилу. Знаю, что Кирилл Юрьевич там тоже им порадуется…

* * *

В Канаде каждый человек, пребывавший в 1972 году в сознательном возрасте, с точностью назовет вам место, где он находился в миг решающего гола Пола Хендерсона во время последнего матча легендарной хоккейной суперсерии СССР — Канада. И точно так же любой петербуржец, а в ту пору — ленинградец — вспомнит, как провел 21 ноября 84-го. День, когда домашняя победа над харьковским «Металлистом» в крытом Спортивно-концертном комплексе (СКК) имени Ленина обеспечила «Зениту» его первый и последний чемпионский титул за годы проведения первенств Союза.

Радимов, в ту пору — восьмилетний поклонник этой команды, вспоминает:

— Моя мама была заведующей стоматологической поликлиникой, а бабушка работала в Гостином дворе. Каким-то образом, используя свои связи, они достали билеты на две последние игры сезона, и на золотом матче с «Зенитом» мне посчастливилось быть. В СКК мы пошли с мамой, а потом с ней и большой компанией ее друзей поехали в гостиницу «Советская» — праздновать. Помню, зашли в метро, и когда спускались по эскалатору, я не мог понять, почему сверху сотнями летят увесистые пятикопеечные монеты. В гостинице же творилось такое сумасшествие, что меня, не зная, куда девать, взяли в варьете. Представляете, сидит ребенок и смотрит на полуголых девушек — и при том, что это Советский Союз, никто не мешает ему это делать! Повзрослев, я вообще не мог понять, как меня туда пропустили. Теперь понимаю: в тот вечер всем, в том числе и гостиничной охране, было не до меня. А только до «Зенита».

В январе 2009-го мы с форвардом той чемпионской команды Сергеем Дмитриевым в Питере ходили на мемориал Гранаткина (ежегодный турнир юношеских сборных, который в последние годы проходит в том же СКК, где состоялся заключительный матч «Зенита» в 1984 году. — Прим. И. Р.). И я ему показал, в какие ворота он забил гол «Металлисту». Видели бы вы, как он на меня посмотрел… А как я мог такое не помнить, если все игроки того «Зенита» в моих глазах был настоящими богами? Со знакомством с Садыриным в 92-м году я по важности для себя могу сравнить разве что рукопожатие с президентом России Дмитрием Медведевым, когда мы выиграли Кубок УЕФА. А знали бы вы, в каком восторге была моя мама, когда я, уже играя в «Зените», через нашего тренера Николая Ларионова познакомился с Юрием Желудковым и пригласил их обоих в гости!..

Мамы, бабушки, свекрови — в восторге тогда был весь Ленинград, включая обычно равнодушное к футболу женское население. Любовь к «Зениту» всегда объединяла жителей Северной Пальмиры — но даже не годами, а десятилетиями была несчастной и безответной. Единственным выигранным трофеем до того дня оставался Кубок СССР далекого 1944 года. Можно представить себе чувства людей, которым объект их, казалось, безнадежной, страсти все-таки раскрыл свои объятия.

А какую историю вспоминает в связи с тем золотом вице-премьер Иванов!

— Я был тогда за пределами Советского Союза, — рассказывает он. — Но за «Зенитом» следил и знал, что он идет к чемпионству. За несколько туров до финиша, помню, были выездные матчи с «Торпедо» и «Днепром». Я знал время начала этих встреч, а радиостанция «Маяк» в то время хорошо транслировалась — сигнал проходил далеко за границу. И помню, я, находясь в одной из европейских столиц (улыбается), во время обеих игр останавливал машину, включал «Маяк» и с волнением слушал последние 15 минут репортажей. Как радовался, когда с «Торпедо», по-моему, на 89-й минуте победный гол забили — помню по сей день. Правда, репортажи о двух последних домашних матчах, с «Шахтером» и «Металлистом», уже не слушал — после побед на труднейших выездах у меня не оставалось никаких сомнений, что все будет в порядке. Такое не упускают…

Ни для кого не является секретом, что в 80-е годы Иванов работал в разведке. И когда думаешь о том, как в атмосфере, когда у человека нет права на ошибку, он включал радио и отдыхал душой, слушая «Зенит»… «Семнадцать мгновений весны», как говорится, отдыхают.

* * *

Мы с Шацем сидим в уютном московском кафе с видом на Патриаршие пруды. И он, ходивший на оба «золотых» матча в истории клуба, вспоминает 84-й:

— Это был день, когда меня первый и последний раз по фанатскому «делу» загребли в милицию. Типично советская история, по нынешним меркам ерунда, — за громкие выкрики в вестибюле станции метро «Горьковская». Продержали пару часов. А на следующий день в мединституте, где я учился на втором курсе, была совершенно нереальная картина. Утро. Анатомия — причем не в обычной аудитории, а в…

— В морге?

— В анатомическом театре — так будет правильнее. Это действительно было подобно театру: огромное старое здание, колоссальный зал, высоченные потолки. Вокруг мраморных столов, на которых лежат, скажем так, объекты наших исследований, с препаратами стоят студенты в белых халатах. Поверх этих халатов — самодельные (тогда других не было) зенитовские шарфы. И все кричат: «"Зенит" — чемпион!» Эту картину я запомнил на всю жизнь.

— А шарфы-то откуда брали?

— Мне, например, бабушка связала. Теплый, мохеровый. Буковки «Зенит», правда, кривые были, фирменную стрелочку трудно было выдержать — но какая разница? И друзьям моим она шила. Не промышленный поток, конечно, но каждая бабушка немножечко шила…

Розенбаум, как и Шац, тоже был на «золотом» матче-84 с «Металлистом». Но главное — где сидел на той игре легендарный музыкант и поэт. На тренерской скамейке. Рядом с Садыриным!

Они были большими друзьями. В пору, когда советская власть творчество Розенбаума, мягко говоря, не приветствовала, тренер постоянно приглашал его на зенитовскую базу в Удельной, чтобы пообщаться и разрядить обстановку в команде. Несколько раз даже брал в автобус на игры. Но сажать на скамейку в официальном, да еще и в «золотом», матче — все это по нынешним временам кажется фантастикой. Однако в ту пору такое было разрешено.

Татьяна Яковлевна Садырина, вторая жена Павла Федоровича, в 84-м еще не была с ним знакома, но подтверждает:

— Да, я помню, как Паша говорил, что сажал на скамью Сашу Розенбаума. Потом запретили — а Садырин все равно сажал. Бывали случаи, когда ему за это строго выговаривали, но мой муж был человеком упрямым и принципиальным. А с Розенбаумом у него были очень хорошие отношения. Уже во времена, когда Пал Федорыч тренировал ЦСКА, мы однажды ехали вместе с ним в поезде, и он всю ночь напролет читал нам стихи. И в 91-м, уже при мне, приезжал к Садырину на чествование «золотого» ЦСКА, причем в майке «Зенита».

То чествование, когда Садырин — правда, уже в другом клубе — выиграл свое второе золото, стало для Розенбаума моральной компенсацией за 84-й. Эту грустную историю, полностью отражающую нравы своего времени, поведал мне сам Александр Яковлевич. С ним мы встретились в квартире знаменитого Дома на набережной, которую Розенбаум снимает в Москве.

— Весь тот сезон я провел вместе с командой. И после победы написал песню под названием «"Зенит" — чемпион!», которую пацаны-футболисты по-прежнему считают своей. Причем не только из того состава, но и из последующих — за исключением нынешних иностранцев. А потом было большое чествование команды в СКК. Там я должен был исполнить эту песню впервые. Представляю, какой бы она произвела фурор. Но это был 84-й год.

Уже в день чествования я пришел на репетицию. И смотрю — происходит что-то странное. Все ходят, суетятся, а на меня никто внимания не обращает, никуда не зовут. Сижу с гитарой, скромняга-парень. И даже Пашка (Садырин. — Прим. И. Р.) ходит кругами и мнется. А потом выяснилось, что второй секретарь Ленинградского обкома партии Коржов, отвечавший за идеологию, сказал: «Вы что — с ума сошли? Какой «"Зенит" — чемпион»!»? Не будет никакого Розенбаума!» И меня «бортанули» с этого концерта, я был послан с него на три буквы областным комитетом Коммунистической партии Советского Союза.

Паше было очень неловко. Я его успокоил, сказал, что мы — ребята привыкшие. Хотя, конечно, был очень расстроен. Но на него-то какие могут быть обиды? Что он мог сделать? Та история ни на секунду не прервала мои отношения с командой и с ним. Мы ведь с Садыриным много говорили и об искусстве. И что мне запомнилось: он достаточно тонко разбирался в том, что настоящее, а что — подделка. Интуитивно чувствовал фальшь — и в музыке, и в прозе, и в поэзии. Потому что сам был настоящим.

— А как вы вообще с «Зенитом» сошлись?

— В 83-м году я записал свою первую пленку, она мгновенно разошлась по всему Союзу. И вскоре меня разыскали зенитовские гонцы и пригласили на базу встретиться с игроками. Разумеется, с ведома и разрешения старшего тренера. А ведь на то, чтобы куда-либо приглашать Розенбаума, в те годы требовалось немалое мужество, поскольку за это могли не погладить по головке.

Еще даже в 86-м, в 87-м я в Москве и Ленинграде мог выступать только без афиши. Мою фамилию где-либо печатать было запрещено. А ведь это была уже перестройка. Представьте, что творилось в последний год застоя. Так вот, пришел я на базу «Зенита» — и год с нее не вылезал, и до сих пор мы со всеми ребятами из той команды как родные люди. Я был как бы посередине между тренером и игроками — на десяток лет младше Садырина и на столько же — старше футболистов. То есть был очень удобен для общения и с одними, и с другими, со всеми, включая Садырина, был на «ты». Между гастролями всегда сидел на базе, пел пацанам песни, играл с ними на бильярде, обменивались свежими анекдотами… Считаю себя членом той команды и буду вспоминать о том «Зените» как о чем-то светлом и чистом до конца своих дней. А мальчишки, которые для меня по сей день — мальчишки, будут ходить ко мне на концерты, как Толик Давыдов, когда он работал в Липецке, а я туда приехал.

— В КГБ ведь наверняка «стучали», что вы на базе «Зенита» — частый гость.

— Думаю, что они об этом знали. Но, мне кажется, как раз КГБ ко мне относился неизмеримо лучше, чем областной комитет партии. Потому что в органах госбезопасности было и есть много нормальных, умных людей, с адекватным мировоззрением. А в обкоме партии, как и сегодня среди чиновников, — огромное количество долбо…бов (можете написать это прямым текстом), которых ничего, кроме собственной задницы, карьеры и денег, не интересует. Ни родина, ни родная команда. Их интересует только «не пущать» и «а что скажет княгиня Марья Алексевна?» О них давно написали великие писатели и поэты, и с тех пор эти люди не изменились.

— А они не пытались воспрепятствовать вашим появлениям в команде?

— Ну попробовали бы они Паше приказать не пускать меня на базу. Но это же глупость. Встречались бы где-нибудь еще. Садырин был прекрасной души человек. Недаром команда была тогда очень дружной, и тот потрясающий коллектив дружит между собой до сих пор. Я же не приносил дымовые шашки и не занимался антисоветской пропагандой среди игроков «Зенита». И я как ходил на базу до того чествования, так и продолжил ходить после.

По-моему, история, рассказанная Розенбаумом, лишний раз доказывает: футбол и то, что происходит вокруг него, — это неотъемлемая часть истории страны. Потому так интересно восстанавливать события четвертьвековой давности, что они, эти события, не ограничиваются прямоугольником футбольного поля. И то, что произойдет с «Зенитом» потом, станет тому ярчайшим доказательством. Однако не будем бежать впереди паровоза…

* * *

История «Зенита»-84 началась все же не с Садырина, а с его предшественника — Юрия Морозова. Именно он сформировал почти весь состав, который потом выиграет чемпионат, именно с ним ленинградская команда впервые за 44 года существования чемпионата СССР завоевала медали — бронзовые.

Но так складывалась судьба, что сразу в двух клубах, в «Зените» и затем ЦСКА, великолепному тактику и знатоку футбола Морозову чего-то не хватало для достижения главной цели. И его дело довершал Садырин.

В том, что Морозов — выдающийся футбольный специалист, не сомневался ни один из футболистов «Зенита» разных поколений, с которыми мне довелось пообщаться в процессе работы над этой книгой. Особенно поразили слова самых молодых из «птенцов гнезда Морозова» — Аршавина и Кержакова. Тех, кому тренер-ветеран, певший в «Зените» (да, как выяснилось, и в жизни тоже) свою лебединую песню, смело доверил место в основном составе, несмотря на то, что их не брали ни в одну юношескую сборную России.

В рождественском номере «Спорт-Экспресса» за декабрь 2008 года мои коллеги Юрий Голышак, Александр Кружков и Борис Левин брали интервью у Аршавина. И спросили, кто, по его мнению, лучше всех разбирается в футболе из тренеров, с которыми он работал.

Аршавин, как всегда, продемонстрировал нонконформизм. Ну что, казалось бы, ему мешало польстить самолюбию ныне здравствующих специалистов, среди которых есть выдающиеся мастера вроде Гуса Хиддинка и Дика Адвоката? Но он внезапно заявил: «Юрий Андреевич Морозов». И это при том, что отношения деспотичного старого тренера и строптивого юного футболиста складывались отнюдь не идеально!

Спустя несколько дней после выхода интервью в «СЭ» с Аршавиным беседовал уже я — для этой книги. И уточнил:

— Вы полагаете, Хиддинк и Адвокат уступают Морозову в понимании игры?

— Отвечая на этот вопрос, я имел в виду только тренеров «Зенита». Скажу так: я встретил Морозова, когда ничего не понимал в футболе. Хотя на тот момент не сомневался в том, что понимаю. И он давал мне и Кержу (Александру Кержакову. — Прим. И. Р.) правильные советы, ставил нашу игру, вкладывал в нас свое видение игры. Потому я его и назвал, что был тогда, как говорится, открытой книгой. А сейчас, когда встречаюсь с тренерами уже в зрелом для игрока возрасте, у меня к ним немножко другое отношение.

— Но ведь в обиходном представлении Морозов — типичный представитель направления Валерия Лобановского, где упор делался на физподготовку и силовую игру. А вы предпочитаете совсем другой футбол.

— Знаю одно: при Морозове мы много атаковали и много забивали. А это то, что я люблю в футболе. Другое дело, что кроссов мы за год с Морозовым пробегали столько, сколько за год с Петржелой плюс за год с Адвокатом. Но у каждого — свой подход к тренировочному процессу. В принципе мои отношения с Морозовым нельзя было назвать фантастическими-у меня вообще ни с одним тренером не было, образно говоря, «любовных» отношений. Юрий Андреевич меня даже выгонял, потом опять возвращал… Но самое главное, что именно он ввел меня в основной состав и давал мне возможность играть. А остальное я готов был терпеть.

— Он был жестким человеком, держал игроков на дистанции?

— Я бы так не сказал. Над Морозовым можно было и пошутить. С другой стороны, были эпизоды, когда мы после какого-то проигранного матча в раздевалке разговаривали по мобильным телефонам, и Юрий Андреевич был сильно этим недоволен, жаловался в разговоре с Виталием Мутко: «Что они себе позволяют?» Понимаю, что он всю жизнь прожил в СССР, а мы — уже новое поколение, с другими представлениями о вещах. Это были даже не конфликты. А разное понимание жизни, того, что можно делать, а что нельзя. Но каких-то глобальных ссор и разногласий между нами не помню.

Главное, что он многое мне дал в футболе. Ему даже удалось изменить мое понимание этой игры — я понял, что нужно больше работать, нежели рассчитывать на свой талант.

— Были на похоронах Морозова?

— Был. Еще, по-моему, после его смерти один или два раза разговаривал с его женой.

Все, кто знает Аршавина, не дадут соврать: оценку, которую он дал Морозову, можно счесть за похвалу высшей категории. Если задаться вопросом, какого качества у нынешнего футболиста лондонского «Арсенала» нет и в помине, то ответ приходит сразу — дипломатичности. Хоть он и утверждал как-то в интервью, что с возрастом становится трусливее, — вслух по-прежнему говорит все, что думает, о любом. И если бы считал роль Юрия Андреевича в своей карьере негативной, заявил бы об этом прямо и жестко.

«Я понял, что нужно больше работать, нежели рассчитывать на свой талант», — за один этот урок, который самый одаренный игрок России извлек из общения с Морозовым, наш футбол должен быть тренеру благодарен. Будь иначе — может, и не было бы ни Кубка УЕФА, ни бронзы сборной на Euro-2008.

Борис Рапопорт, в разное время работавший и главным, и вторым тренером «Зенита», вспоминает:

— Начало сезона 2002 года. Утром по клубу разносится весть: Морозов сказал, что сегодня с «Ротором» проводит последнюю игру, в «Зените» больше работать не будет, его достала компания Аршавина и Кержакова. Слух мгновенно разлетается по всему Питеру. Все в шоке. Думаем, что какие-то основания у этого слуха наверняка есть: это же были совсем не простые ребята, острые на язык, заслуг особых еще нет, а амбиций — море. До сих пор помню, как команда выходила на поле с Волгоградом, и все ждали, чем это закончится. И Аршавин забил гол. После чего подбежал к Деду (так за глаза называли Морозова. — Прим. И. Р.), который никогда не садился на скамейку, и расцеловал его. Дед сразу растрогался, размяк, и вопрос о его уходе был снят. Правда, ненадолго — летом того же года Юрии Андреевич тяжело заболел и ушел уже вынужденно…

С Кержаковым мы беседовали на роскошной базе его нынешнего клуба, «Динамо» («Зениту» при всем его богатстве приходится о такой только мечтать), в Новогорске. Я спросил его, человека, отличающегося, как и Аршавин, далеко не покладистым характером:

— Когда приезжаете в Питер, не тянет на «Петровский» или на базу в Удельную?

— На «Петровском» бываю. Приезжаю положить цветы к мемориальной доске памяти Юрия Андреевича Морозова. Не могу сказать, что получается часто, и это, наверное, не очень хорошо. Был там два или три раза, причем не на день памяти, а просто так.

— А когда его не стало, удалось на похороны попасть?

— Да. И этот день мне не забыть никогда. Так получилось, что день похорон Юрия Андреевича совпал с днем моей свадьбы, которая была запланирована задолго до того, и перенести ее не представлялось возможным. Через два дня мы уезжали на сборы. И представьте себе мое состояние, когда я сначала поехал на церемонию прощания с тренером на «Петровский», а оттуда — в загс. Не дай бог еще кому-то такое испытать.

— Морозов был суровым человеком. Вы его боялись?

— Конечно! Тем более — по рассказам старших ребят. Но потом, когда начал ощущать с его стороны доверие, стало легче. В таком возрасте (ему было 18. — Прим. И. Р.) всегда думаешь, что еще одна неудачная игра — и все, сядешь на скамейку, о тебе забудут. Но Морозов продолжал доверять, хотя я не забивал почти целый круг. А потом забил, причем «Спартаку» в победном матче — и с тех пор все пошло хорошо.

— Гонял он вас прилично?

— Да. Физически мы были готовы хорошо, хотя на сборах от таких нагрузок колени «летели» у многих.

Кстати, и Аршавин, и Кержаков категорически опровергли ходившие в ту пору слухи: якобы великолепная физическая подготовка «Зенита» объясняется фармакологическими изысками, рецепты которых Морозов унаследовал у своего учителя и сподвижника Валерия Лобановского. «Полная ерунда, мы не раз проходили допинг-контроль», — говорит Аршавин. «Не помню, чтобы нас пичкали таблетками», — вторит ему Кержаков.

Тот факт, что Аршавин столько лет провел в большом футболе вообще без травм, косвенно подтверждает их правоту. Регулярное употребление допинга сокращает карьеру игроков до минимума, выжимает из них максимум, а потом вышвыривает на обочину. С зенитовцами того поколения 2000-х, которое начинало играть при Морозове, ничего подобного не произошло.

А вот какое трогательное и наивное по нынешним временам воспоминание я услышал из уст капитана морозовского «Зенита», одного из самых авторитетных игроков поколения 80-х защитника Анатолия Давыдова:

— Это позже в футболе игрокам капельницы с неотоном начали ставить. А раньше укрепляли силы при помощи натуральных продуктов — меда, орехов. Сами научились делать смесь: изюм, лимон, курага. Я сам этим постоянно пользовался. Потому, может, до 43 лет и доиграл.

* * *

Морозов был человеком своего времени. Советского. Об этом лишний раз свидетельствует история подписания первого контракта Кержакова с «Зенитом», которую мне в красках поведал ее свидетель — Евгений Шейнин, директор школы «Зенит» (в которой Кержаков и получал свое футбольное образование). Поскольку в устных пересказах эту историю я слышал в Питере от многих, сомнений в ее достоверности нет.

— После успешного сезона, проведенного в команде «Светлогорец», мы с ее главным тренером Владимиром Казаченком привезли Кержакова к Юрию Андреевичу, — рассказывает Шейнин. — Морозов говорит: «Вот, Саша, твой контракт. Подписывай». И дает ручку. Игрок отвечает: «А я могу почитать?» Морозов — на дыбы: «Что-о?! Что ты читать хочешь? Я тебе с "ЗЕНИТОМ" контракт даю подписывать!» Кержаков: «Нет, я почитаю». Морозов: «Значит, так. Сейчас будешь подписывать? Нет? Все, пошел вон». После следующей тренировки — та же история. Кержаков — один из немногих игроков, который даже в 18 лет мог постоять за свои права. И снова Морозов в гневе! В конце концов, как сейчас помню, 7 января 2001 года мы встретились с президентом «Зенита» Виталием Мутко и председателем спорткомитета Санкт-Петербурга (школа «Зенит» принадлежит городу. — Прим. И. Р.). Разговаривали четыре с половиной часа и все-таки пришли к выводу, что Кержаков должен играть в «Зените». Хотя у него были заманчивые предложения из «Шахтера», «Ростсельмаша».

— А сколько, кстати, клуб «Зенит» заплатил одноименной школе за Кержакова?

— Там была другая схема. У клуба был договор со школой. Клуб должен был в течение трех лет каждый месяц платить школе 30 тысяч рублей, чтобы мы могли распределять их на премии детским тренерам. Плюс одну квартиру в год. Клуб задолжал нам за 9 месяцев — и, получив от нас Кержакова, закрыл этот долг. То есть заплатил 270 тысяч рублей. Такого, чтобы мы что-то получили за Сашу дополнительно, не помню. Но это, по крайней мере, было хоть что-то. В более ранние времена, когда школа отдала в «Зенит» Панова, Угарова, Давыдова-младшего и Зезина, мы не получили от клуба вообще ничего. Времена такие были.

Об упомянутом Шейниным начале 90-х, когда применительно к «Зениту» говорить о победе в Кубке УЕФА мог только сумасшедший, мы еще вспомним не раз. Пока же вернемся к Морозову.

Орлов анализирует:

— Морозов предвидел многое в футболе даже не на годы, а на десятилетия вперед. Помню, в 80-м году была в «Зените» пара нападающих — Климентьев и Герасимов. Он все время говорил им: «При потере мяча вы должны, как бультерьеры, бросаться на защитников, чтобы выгрызть обратно этот мяч». И научил их! А ведь это — принцип футбола XXI века, так сегодня играет Аршавин — и вообще этого требуют от всех форвардов. Тогда же это было что-то совсем новое.

Рапопорт:

— За свою тренерскую карьеру Морозов две команды привел к бронзовым медалям — «Зенит» в 1980 и 2001 годах. Убежден: по своему таланту и пониманию футбола он должен был выиграть куда больше. Он был не только практиком, но и серьезным теоретиком. Юрий Андреевич — кандидат педагогических наук, причем не липовый, а настоящий. У него много научных трудов, он работал в Ленинградском институте физкультуры имени Лесгафта — и действительно вел всю работу. Я учился у него в институте, поэтому подтверждаю высочайший уровень его знаний.

Думаю, проблема была в его противоречивом характере Из-за него Морозов и добился гораздо меньше того, чего заслуживал. Те же Аршавин и Кержаков сегодня понимают, кто такой Юрий Андреевич — но когда они работали у него каждый день, их отношение к нему было несколько иным. И у предыдущих поколений — тоже. Чтобы добиться большого результата, надо, чтобы команда не просто была здорово подготовлена, но еще и играла за тренера. А он своим поведением игроков от себя нередко отталкивал. Я понимал, что через пять минут Морозов не будет держать зла на человека, на которого накричал — но его резкость, а порой даже грубость не способствовали тому, чтобы ребята за него ложились костьми.

Наверное, Рапопорт прав. Но именно Морозову к началу 80-х удалось подобрать и выстроить коллектив, обладавший великолепной совместимостью. Не будь в «Зените» такого коллектива — ни за что эта команда не стала бы чемпионом. Тренер не подтачивал его изнутри интригами, не действовал по принципу «разделяй и властвуй», что свойственно многим его коллегам. Наоборот, Юрий Андреевич давал футболистам возможность сплачиваться, воспринимать коллег по работе как братьев. Да, тренера они боялись как огня — но в страхе этом держались сообща. Садырину же, когда тот пришел на место Морозова, хватило мудрости не перестроить команду заново, «под себя», а творчески развить плоды работы предшественника.

Сергей Иванов вспоминает:

— Соревнования в одной из групп футбольного турнира Олимпиады-80 проходили в Ленинграде. При этом чемпионат СССР не прерывался. Я был на стадионе имени Кирова по служебным делам. И так вышло, что в один день там был матч олимпийского турнира, а на следующий «Зенит» проводил игру чемпионата.

Я тогда уже пользовался определенными возможностями — и после матчей мог находиться около раздевалок. А потому видел игроков «Зенита» буквально с метра, слышал их диалоги, шутки, даже перекинулся с кем-то парой фраз. И по результатам наблюдений возникло ощущение психологической устойчивости этой команды. Того, что она — на подъеме, и это не на один день.

Я почувствовал, что сила этой команды — в ее молодости и хватке. Почему? Когда ты молодой и голоден до побед, у тебя есть мощный стимул выигрывать. Позже, когда победы к тебе уже пришли и ты, скажем, выиграл три чемпионата страны, эти здоровые жадность и хватка ослабевают — такова особенность человеческой психологии. Но те парни… Помню, как выбегал на поле Казаченок. И остальные тоже. Видно было, что ребята вылетают с желанием разорвать соперника. Такое, с одной стороны, не скроешь, а с другой — не изобразишь. В других командных видах спорта — к примеру, в баскетболе — то же самое.

Желудков, Мельников, Степанов, Бирюков… Мне как болельщику следить за этой командой было одно удовольствие. Еще и потому, что тот «Зенит» показывал зрелищный футбол, постоянно стремился атаковать и забивать. Такая игра зрителям и нравится, она — магнит для болельщиков. Матч 1984 года, который, мне кажется, психологически все и решил, был выигран «Зенитом» именно так — у «Спартака» в Лужниках. Я тогда как раз вернулся из своей первой долгосрочной загранкомандировки, был в Москве и пошел на стадион. И до сих пор помню, как Желудков дважды со штрафных ударов забил самому Дасаеву в один и тот же угол!

Вспоминая о голах-близнецах Желудкова, один из самых влиятельных государственных чиновников России счастливо рассмеялся. Фамилии кумиров молодости он произносил нараспев, как будто читал стихотворение. Вот какие эмоции вызывал тот «Зенит» даже у людей, жизнь которых одним футболом, мягко говоря, не ограничивалась.

* * *

Полузащитник чемпионского состава «Зенита» 1984 года Дмитрий Баранник рассказывает:

— В своем доверии молодым Юрий Андреевич был велик и уникален. Но надо сделать оговорку: с одной стороны, он доверял, а с другой — смотрел, кто выживает. Он никого не щадил. Те, кто чего-то добился в карьере, поработав с Морозовым, прошли хорошую школу, которая дисциплинировала и закаляла на всю жизнь. Чтобы выиграть серьезные турниры, ему не хватало гибкости, психологического взаимопонимания с игроками — но в тактике и в остальных компонентах футбольной науки это был один из величайших людей футбола того времени.

Никогда не забуду историю на сборе в Сочи, где мы жили в пансионате «Нева», принадлежавшем ЛОМО. Должны были ехать на зарядку, выходим из гостиницы — и прямо перед носом у нас, молодых, закрываются двери автобуса, и он уезжает. По нашим часам, оставалось еще минуты две до отъезда, но, по часам Юрия Андреевича, мы опоздали на 15 секунд. Нам пришлось бежать сломя голову через весь город за этим автобусом — и мы успели добежать в срок. Морозов это отметил, сказал, что мы молодцы — но если в следующий раз опоздаем к автобусу, то будем оштрафованы, и нас вообще не возьмут на сборы. После того случая я уже никуда не опаздывал, и вообще опозданий не приемлю.

А тренировочный процесс был такой, что до сих пор не понимаю, — как я мог его выдержать. Подъем в семь утра. Никакого завтрака. У тебя мерили давление, проводили еще какие-то тесты. Тут же — часовая тренировка на пляже или в парке. И какая тренировка — «от ножа»! Скажем, камни здоровенные друг другу кидаешь — и попробуй не поймай. Вприсядку даже плясали — как только тренеры ни изгалялись. Но прыгучесть и сила, которые тогда были во мне заложены, сыграли свою роль. Уже когда я приехал играть в Норвегию, все тесты показали, что в 30-летнем возрасте я подготовлен намного лучше, чем молодые местные игроки. Хотя вроде бы все уже изучали физиологию и знают, что если утром встаешь и идешь работать без завтрака — это измочаливание организма. Но о восстановлении тогда никто не думал.

Завтрак был после первой тренировки. И сразу мы ехали на вторую. Было такое гаревое поле без разметки. И там мы полтора часа в безумном темпе отрабатывали прессинг. Если на этой тренировке не было крови, значит, она была неудачной. Ты должен был носиться без остановки, врезаться в человека, даже когда видел, что он уже успел отдать передачу. Или ты — его, или Юрий Андреевич — тебя. Отсюда и кровь. Но парадоксально, что травм на таких тренировках не было, все ни на секунду не теряли концентрации. В команде было 25 человек, которые в равной мере претендовали на десять мест в составе и адским трудом доказывали свою состоятельность, и только позиции вратаря Миши Бирюкова были непоколебимы. Конечно, в такой обстановке были неизбежны конфликты между игроками, доходившие и до драк. Более того, они где-то даже сознательно подогревались и провоцировались. Это был своего рода дарвинизм — кто сильнее, тот и выживет.

— А была какая-то ревность со стороны ветеранов команды по отношению к молодежи, стучавшейся в основной состав, — Сергею Дмитриеву, вам?

— Думаю, всех молодых проверяли на характер. Просто так авторитет заработать было нельзя. Старики били по ногам молодых — и смотрели. Если ты с криком упал и сделал вместо одного переворота три — к тебе одно отношение. Если стерпел, быстро встал, снова пошел в борьбу, опять получил по ногам, вновь встал — совсем другое. Тогда ты становился одним из них. Не каждый способен был через такое пройти и не сломаться — но оставались действительно самые сильные.

— Какими были отношения игроков с Морозовым за пределами поля?

— Я в ту пору был совсем молодым, но и об опытных ребятах могу сказать — он был им не друг и не брат. Не дай Господь было встретить его на базе в Удельной в коридоре или на лестнице. Только слышали, что открывается его дверь на втором этаже, все прятались по комнатам или в любые углы — лишь бы не попасться на глаза. Причем касалось это не только футболистов, но и обслуги базы. Была такая примета: встретил Морозова — хорошего не жди. Такие были времена, что считалось: тренер должен быть Наполеоном.

Намного позже, в 1999 году, я не раз общался с Морозовым уже после того, как провел много лет в Норвегии, а он вернулся в «Зенит». И вот тогда увидел, что это по своей сути очень добрый и ранимый человек. Мне немножко жалко его и других подобных людей. Потому что всю свою жизнь они работали под небывалым, нечеловеческим прессом. Вообще, работа тренера очень сложная — и нередко приводит к проблемам с алкоголем. Особенно в то время. Не секрет, что и у Юрия Андреевича было подобное, и у его учителя Валерия Лобановского. У них — так же, как у игроков советских времен — отсутствовала другая возможность расслабиться, переключиться. Тренер — это была своего рода роль, и она, как тогда считалось, требовала определенной модели поведения. Вот Юрию Андреевичу и нашли роль деспота, которую ему нужно было постоянно играть. А это, мне кажется, противоречило его человеческой сути. И в этом была его драма, которая, возможно, не позволила ему до конца реализоваться профессионально и быть оцененным по-человечески.

Эту мысль Баранника в нашем разговоре в Санкт-Петербурге 14 лет назад по большому счету подтвердил сам Морозов:

— Игроки знают, что, несмотря на мою жесткость, я их люблю — без этого в футболе делать нечего. Просто у нас профессия такая — суровая. 330 дней в году ты один на один с игроком. Ты должен и потренировать его, и машину с квартирой выбить, и ребенку детский сад… У тренера накапливается огромное напряжение, и, если он чувствует, что ему отвечают неблагодарностью — может последовать срыв. Если начать сюсюкать с игроками, они сядут тебе на шею, станут диктовать свои условия — тут всякая работа прекратится.

В беседе с совсем юным тогда корреспондентом 61-летний на тот момент тренер неожиданно раскрылся, признав, что жестким его делает не внутренняя сущность, а профессия. То есть — та же роль, о которой говорил Баранник.

Резюмировал свои размышления Баранник так:

— Естественно, Морозов — неоднозначная фигура. Но людей надо оценивать не по внешним проявлениям, а по тому, что они сделали. Одно то, что Юрий Андреевич даже в преклонном возрасте нашел в Санкт-Петербурге молодых талантливых ребят, которых сейчас почему-то никто не может найти, и те же Аршавин, Кержаков, Быстров стали лидерами не только питерского, но и всего российского футбола, дорогого стоит.

Размышляя о фантастическом умении Морозова находить и воспитывать молодых, Баранник знает, о чем говорит. В начале 80-х в роли Аршавина и Кержакова был он сам, как и многие его ровесники-ленинградцы. При Юрии Андреевиче весь город знал, что шанс попасть в «Зенит» есть у каждого питерского мальчишки. Если ты одарен, по-спортивному зол, способен переносить жуткие нагрузки и не ныть — шанс у тебя обязательно будет. Никто тебе не преподнесет место в стартовом составе на блюдечке с голубой каемочкой, подпускать будут постепенно, приглядываясь, — но дверь в любом случае открыта. И переступишь ли ты заветный порог — зависит в первую очередь от тебя.

Сейчас, при всех успехах «Зенита», такого нет. Пуповина между городским футболом и главной командой, по сути, перерезана. Когда в феврале 2009-го я беседовал с завершившим карьеру игрока Радимовым, то удивился его нежеланию проводить прощальный матч.

— По-моему, прощальные матчи приносят клубам огромную пользу. Все игроки понимают, что тех, кто много сделал для команды, ценят и не относятся к ним, как к отработанному материалу.

Радимов, только приступивший в «Зените» к исполнению обязанностей начальника команды, ответил:

— Я бы предпочел, чтобы детям в Питере, тем же школам «Смена» и «Зенит», сделали все условия, чтобы они давали петербуржцев в основной состав. Как человеку, родившемуся в этом городе, мне этого очень хочется. А то после нашего с Аршавиным ухода в составе осталось лишь двое питерцев — Малафеев да Денисов. Понимаю, что только своими воспитанниками сейчас ничего не выиграешь — времена другие. Но хотя бы в каком-то количестве они появляться должны. А последними были Денисов, Быстров и Власов, и произошло это в 2003 году. Очень хочу поговорить с руководством на эту тему — чтобы улучшить ситуацию в питерском футболе. И это не красивые слова, а то, что давно у меня в душе. У любого питерского мальчишки есть мечта играть в «Зените», и надо сделать так, чтобы она была осуществима.

Слова Радимова заставляют вспоминать о Морозове. О непростом человеке, поступки и характер которого мы не можем оценивать вне контекста его времени. Однако стремление не пользоваться плодами чужого труда, а лепить мастеров из способных, но еще мало что умеющих мальчишек, — это бесценное качество не привязано к XX или XXI веку, к социализму или постсоветской эре. Оно именуется педагогикой.

И если игрок московского «Динамо» Кержаков не забывает принести букет цветов к мемориальной доске этого человека, если старый тренер смог внушить Аршавину понимание роли труда в футболе, если весь Питер говорит о нем как об отце современного «Зенита», — значит, Морозов был выдающимся педагогом. И какой была бы эта команда, если бы во второй половине 70-х не он унаследовал ее от маститого специалиста Германа Зонина — неизвестно никому. В любом случае — совсем другой.

* * *

Мне довелось подробно побеседовать с Морозовым лишь однажды. Но и это, с учетом нашей с ним разницы в возрасте, было подарком судьбы. Мы поговорили зимой 1995 года, когда Юрий Андреевич после долгих странствий по Ближнему Востоку вернулся в роли спортивного директора возрождать «Зенит», мучившийся тогда в первой лиге. И как вы думаете — к кому?

— Предложение поработать с ним в связке сделал принявший команду Павел Садырин, — рассказал мне Морозов. — И я сделаю все, чтобы Питер занял то место в российском футболе, которого заслуживает. Город сейчас, как в лучшие времена, повернулся лицом к команде. Садырина приглашали мэр Собчак, вице-мэры Малышев и Мутко — и они гарантировали команде такие условия, которые должны позволить ей вернуться. И все футбольные люди Петербурга, включая тренеров команд, понимают — сейчас все надо делать ради «Зенита». И я буду счастлив, если нам удастся добиться цели. Даже в роли спортивного директора.

— А как же быть с тренерским творчеством?

— Вариантов нет. В «Зените» — Садырин, а в другой город ехать не хочется. Чувствую потребность в стабильности, размеренной жизни. Когда живешь не дома, чувствуешь дискомфорт, нарушаются дружеские, человеческие связи. Хватит. Да и есть желание вспомнить, что мы с Садыриным начинали делать 17 лет назад.

— Но ведь есть пословица: «Не возвращайся туда, где был счастлив».

— Но я-то счастлив был не до конца…

В оценке своей работы в «Зените» на стыке 70-х и 80-х Юрий Андреевич был объективен, а порой даже по отношению к себе беспощаден. Выводы тренера во многом совпали с теми, которые сделали его бывшие игроки.

— У вас сложился имидж человека, который умеет создать коллектив, но право пожинать плоды собственного творчества предоставляет своему наследнику. Согласны с такой оценкой? — спросил я Морозова.

— От фактов никуда не уйдешь, а они заставляют сделать именно этот вывод. Что ж, попробую объяснить причину происходившего. Когда я только начинал создавать и «Зенит», и позже ЦСКА, эти команды состояли из очень молодых ребят, с которыми надо было нянчиться, объяснять все до мелочей. Пару лет спустя мальчишки становились мужиками, созревали как игроки. И, выражаясь нашим, футбольным, языком, их надо было «отпускать»: проводить не каждую тренировку, закрывать глаза на какие-то мелкие проступки, больше доверять их самосознанию. Я же продолжал жесткую линию и в тренировках, и в быту, что в итоге приводило…

— К бунтам?

— Нет, бунтов в мою бытность тренером не было ни разу. А приводило к внутреннему неприятию игроками происходящего, к нежеланию работать. И в итоге — к моему уходу. А мой преемник попадал на благоприятную в профессиональном смысле почву и, используя свои психологические нюансы, поднимал команду на большие дела.

— В 80-м вы привели «Зенит» к бронзовым медалям, заложив основу будущего чемпионства. Что же стало причиной вашего ухода после сезона-82?

— После успехов 80-го кое-кто начал думать, что добился всего, и в результате остановился в росте. Но дело было не в этом. После чемпионата мира 1982 года сборную возглавил Валерий Лобановский, и руководство киевского «Динамо» по его рекомендации сразу предложило мне занять его место. В это время «Зенит» был на ходу, но я сделал непростительную педагогическую ошибку. Вместо того чтобы выждать паузу до конца сезона, я сразу попросил отпустить меня на Украину.

Меня попросили остаться до конца года. Я не мог не согласиться. Но вот игроки уже по-другому стали относиться к работе — кто-то в душе посчитал меня предателем, кто-то решил спокойно дождаться смены тренера. И в результате мы заняли только седьмое место.

— В Ленинграде вас заменил Павел Садырин. Почему именно он?

— Когда в конце 77-го я возглавил «Зенит», до конца сезона помощников не менял. А потом твердо решил — надо найти таких ассистентов, которые не будут смотреть тебе в рот, а смогут сказать свое слово. Узнал, что Садырин, закончив самый первый выпуск Высшей школы тренеров, приехал в Ленинград. Мы с ним встретились, поговорили, после чего проработали вместе пять лет. И когда я уходил, сказал руководству: «Команда идет правильным путем. Если хотите, чтобы он не прервался, надо оставлять главным Садырина».

После каждой беседы с такими людьми что-то оседает в памяти глубоко, на годы. Из разговора с Морозовым мне запало в душу словосочетание — «непростительная педагогическая ошибка». По отношению к себе. В разговоре с человеком, который на сорок с лишним лет моложе.

Часто ли вам такое доводилось слышать? И не тут ли кроется секрет дара Морозова? Личность, которая так бескомпромиссно относится к себе, имеет право много требовать и от других. Оттого и вырастают даже на закате жизни и карьеры этой личности Аршавины и Кержаковы.

* * *

Согласитесь: переплетение футбольных судеб Морозова и Садырина так и подталкивает к ревности, зависти, дележке славы.

А у них всего этого не было. Орлов свидетельствует:

— У них были замечательные отношения. Садырин всегда считал Морозова своим старшим товарищем и относился к нему как к отцу. Конечно, они в процессе работы высказывали друг другу всякие резкости — и Паша, и Юрий Андреевич такие люди, что говорили все, что думают. Их заносило — но они были честны по отношению друг к другу. И остались в таких отношениях до конца.

Впрочем, доброхотов, пытавшихся вбить клин между двумя тренерами, было с лихвой.

Татьяна Садырина, с которой мы несколько часов беседовали в их с Павлом Федоровичем «двушке» на «Октябрьском поле», вспоминает:

— Паша и Морозов целый год вообще не разговаривали. Это было, когда муж пришел в ЦСКА. В какой-то момент Юрий Андреевич вдруг перестал с нами общаться. Мы понять не могли — на что обиделся? А потом все выяснилось. У Морозова в Москве очень приличная квартира, он ее от ЦСКА получил. И кто-то ему нашептал, будто Садырин претендует на эту квартиру. Захотели зачем-то их столкнуть. А Павел Федорович о той квартире и не знал ничего! Лишь год спустя сели за рюмкой и выяснили отношения. И с тех пор проблем не было. Хотя и в «Зените», когда Садырин работал там второй раз, а Юрий Андреевич был спортивным директором, мужу пели в уши: «Морозов сказал то-то, обругал тебя там-то…» Муж, человек вспыльчивый, мог на минуту разозлиться — но на его отношении к Морозову это никак не сказывалось.

— А как получилось, что в 95-м Морозов с его тренерскими амбициями пришел к Садырину спортивным директором?

— Это было при мне. Юрий Андреевич после возвращения с Ближнего Востока был без работы, а Пашу как раз Собчак в «Зенит» пригласил. Пришел он как-то к нам домой. Сначала все вместе посидели, потом они между собой о чем-то пошушукались. Морозов ушел, а Паша сказал мне, что хочет видеть Юрия Андреевича спортивным директором. Потом он обговаривал это с Мутко и другими руководителями. Ему говорили: «Федорыч, ты что делаешь? Ты же под себя копаешь! Как могут два медведя в одной берлоге ужиться? Как бы должность Морозова ни называлась, он был, есть и будет тренером. И до добра это не доведет». Но Садырин никого слушать не стал.

По правилам художественных сюжетов, Морозов в какой-то момент должен был соблазниться на выгодное предложение и Садырина предать. Но жизнь — не искусство, и все произошло с точностью до наоборот.

Орлов:

— Когда после окончания сезона 1996 года руководство «Зенита» не продлило с Садыриным контракт, Морозов совершил потрясающий поступок. Меня тогда, помню, не было дома, мобильные телефоны были у единиц — и Юрий Андреевич позвонил на домашний и сказал моей жене: «Передайте Геннадию, что я отказался идти на место Садырина главным тренером». О Морозове можно говорить разное, но один только этот фантастический поступок, эта солидарность с человеком, который тебя пригласил в клуб, говорит о личности многое.

Татьяна Садырина подтверждает: Точно — Морозов отказался идти на место Паши. Сказал, что так не поступают. То есть показал себя порядочным человеком, каким мой муж его и считал.

В июне 2001 года, за полгода до смерти Павла Федоровича, два тренера встретились в матче ЦСКА — «Зенит». Игра закончилась вничью — 1:1, и на пресс-конференции Морозов и Садырин расцеловались — и это была явно не работа на телекамеры и диктофоны. Это была настоящая мужская и тренерская дружба — хоть и говорят, что конкуренты не могут быть друзьями. После этого жеста 59-летний Садырин, уже смертельно больной, задал тон настоящему ток-шоу. «Вы уже поняли, что о ничьей мы договорились?» — спросил он журналистов, и в зале грянул хохот.

Свой последний матч в жизни, 30 сентября 2001 года, тренер Садырин тоже сыграет против Морозова. Так вышло, что за всю историю взаимоотношений их команд Юрий Андреевич в девяти поединках не побеждал ни разу. А тут его «Зенит» не оставил от ЦСКА камня на камне — 6:1. Но чего стоило Павлу Федоровичу в тот день появиться на скамейке, рассказала мне Татьяна Яковлевна.

— Паша, которому в тот момент было уже очень плохо, полетел в Питер на самолете вместе с командой. А я поехала на машине с сестрой. И отправилась к мужу в гостиницу, где ЦСКА остановился. Всю ночь перед игрой у него была температура за сорок, он вообще не спал, мы постоянно выжимали его одежду и переодевали. Не надо было ему на ту игру ехать…

Потом мне сказали, что на предыгровую установку Пашу еле довели, и на ней он даже не мог говорить. И это, думаю, ребят убило, они не могли думать об игре. Хотя и забили, если мне память не изменяет, первый гол. А когда игра закончилась, его с трудом довели до раздевалки, где он долго-долго сидел и не мог встать. Два дня после этого мы не могли из Питера уехать, потому что просто не знали, как его везти. После того матча муж работать уже не мог. Раньше он говорил мне: «Танюша, я уйду, когда почувствую себя совсем плохо», и этот момент настал.

Президент ЦСКА Евгений Гинер помогал нам чем возможно, у Паши не было ощущения, что его оставили, бросили, заранее вышвырнули из жизни. Но ничего сделать было нельзя. Рак. В течение того года Паша проводил все тренировки, и Гинер ругался, говорил: сиди на стульчике, подзывай помощников, чтобы они все делали. А он посидит-посидит, потом не выдержит, встанет, мяч попинает, с палочкой по полю погуляет, задания игрокам даст. Так что толку от этого стульчика было мало — все равно большую часть времени Паша стоял…

За тем матчем с трибуны «Петровского» наблюдал едва ли не главный враг Садырина среди тренеров — Анатолий Бышовец. Как-то раз он сказал мне:

— Садырин был борец. Когда ему, уже безнадежно больному, хватило характера и воли выйти во главе ЦСКА, я смотрел с трибуны, как его команда проигрывает «Зениту» — 1:6, и глубоко ему сочувствовал. Это был волевой человек, которого можно уважать. И футболистом он был волевым, колючим, плевался… Но тренерские и человеческие принципы у нас с ним были разные. Как и с Лобановским.

В очередную годовщину смерти Садырина известный журналист Александр Горбунов сходил на Кунцевское кладбище, де похоронен его добрый приятель. И вспоминал потом в газете «Спорт день за днем»:

«1 декабря 2001 года мы с Морозовым оказались в Белграде в одном отеле. Звонки на его и мой телефоны раздались одновременно. "Умер Паша", — нам сказали, мы посмотрели друг на друга, Андреич налил по полной, заплакал и сказал: Я — следующий". Так и вышло».

А еще Горбунов написал, что на газончике перед памятником Садырину лежали два шарфа — «Зенита» и ЦСКА. Их возложили болельщики двух клубов, которые Павел Федорович делал чемпионами Союза. Идут годы, но память остается. О таком человеке невозможно забыть.

Татьяна Садырина рассказывает:

— Каждый год мы 18 сентября и 1 декабря — в день рождения и день смерти Паши — собираемся компанией его родных, друзей на кладбище. Никого специально не зовем — те, кто хочет его помянуть, приезжают сами. И всегда народу очень того, наверное, даже с каждым годом все больше. Игроков обычно Максим Боков собирает. Однажды подходит ко мне женщина из тех, кто следит за порядком на кладбище, и жалуется: «Приезжали ребята и так смеялись, что я сделала им замечание». Говорю: «Зря. Павел Федорович был большим юмористом, и он бы только порадовался. Они же не насмехались над ним, а вспоминали веселые моменты из общения с ним». И когда я вспоминаю их вместе с ними, то тоже смеюсь. Даже на кладбище…

Однажды к Татьяне Яковлевне, пришедшей на могилу к мужу, подошел мальчик, который в силу возраста не мог видеть матчи команды под руководством Садырина. Но о Павле Федоровиче он знал очень хорошо. Для его вдовы это было очень важно — понять, что память о нем передается и следующим поколениям.

— Это было где-то по весне. Идут мама с сыном, которому лет тринадцати, казалось бы, откуда он Павла Федоровича может знать? Но они остановились, и мама спрашивает: «Вы жена Садырина?» И когда я ответила «да», сын сказал, что занимается футболом и много читал о Садырине. И мой муж ему очень нравится, как человек — хотя он не является болельщиком ни ЦСКА, ни «Зенита». Получается, его помнят не только футбольные специалисты и болельщики двух его клубов, но и другие…

— «Зенит» вам выплачивает какую-то материальную помощь — как семье одного из самых выдающихся тренеров в истории клуба? — спрашиваю Садырину.

— Нет. Сама я никогда в клуб за этим не обращалась и не буду обращаться.

— А на какие-нибудь матчи команды за рубежом приглашают — на тот же финал Кубка УЕФА?

— ЦСКА — приглашает, а «Зенит» — никогда и никуда. Правда, в Питере 1 декабря проводится турнир болельщиков памяти Садырина. На нем всегда семью Денис представляет (сын Павла Федоровича от первого брака. Прим. И. Р.), поскольку я иду на кладбище. Родной по духу город для Павла Федоровича — все-таки Питер. Там пройти, чтобы его не узнали, было просто невозможно. И вся его молодость там прошла, и капитаном «Зенита» он много лет был, и как тренер к чемпионству привел. Жаль, если в клубе об этом уже забыли.

Мне удалось прикоснуться к истории — в прямом смысле этого слова. Татьяна Яковлевна принесла маленькую коробочку, раскрыла ее — и я увидел клочок искусственного газона, на котором «Зенит» проводил тот самый матч с «Металлистом». Золотой.

Я посмотрел в глаза этой женщине — и мне показалось, что ни одна самая дорогая вещь в мире не сравнится для нее с этим кусочком синтетики. И это при том, что Павел и Татьяна тогда еще не были знакомы…

На фасаде дома на Московском проспекте, где Садырин жил в Санкт-Петербурге, открыта мемориальная доска тренеру. В конце 2003-го в разговоре с нашим всенародно любимым Д'Артаньяном — актером и певцом Михаилом Боярским — я заметил:

— Знаю, Михаил Сергеевич, что вы были на открытии мемориальной доски Садырину.

— Специально меня не звали, сам приехал. Не мог не приехать — столько человек сделал для города и для команды. Мы с Павлом Федоровичем близко знакомы не были — он больше с Игорем Петровичем Владимировым дружбу водил. Но здоровались на платформе всегда, когда в Москву ездили — он на игры, а я на гастроли. Большего мне было не надо: болельщик я не приставучий. Было просто приятно — такой улыбчивый, открытый человек. И очень больно стало, когда еще за год до кончины пошли слухи о его смертельной болезни. Футбольный язык — длинный… В от и посчитал своим долгом прийти нa открытие мемориальной доски. Мы все должны оставаться людьми и помнить то хорошее, что было для нас сделано.

* * *

«Пашка — душа нараспашку», — такие слова кого-то из питерских футбольных ветеранов процитировал однажды мой коллега Александр Кузьмин. Лучше охарактеризовать Садырина, который в сегодняшние времена корпоративных этик наверняка не смог бы чувствовать себя в своей тарелке, наверное, невозможно.

История, которая лучше всего характеризует его как человека, произошла около базы «Зенита» в Удельной в 95-м оду — когда Садырин во второй раз вошел в зенитовскую реку. Вошел не только в переносном, но и в прямом смысле.

Поскольку произошло это в прямом эфире питерского ТВ, об этом тут же стало известно всей стране. Татьяна Садырина:

— Я приехала на базу, поскольку после тренировки мы с Пашей собирались ехать на дачу, которая у нас под Выборгом. Взяли и пса нашего, красавца-ризеншнауцера Лорда. Во время занятий я никогда не маячила на глазах у команды, и мы с Лордом пошли гулять к пруду, за территорию базы. Потом, смотрю, вроде все заканчивается, и направляюсь обратно к базе. Вижу, что часть игроков со вторым тренером еще работает, а Павел Федорович стоит вместе с известным тележурналистом Эрнестом Серебренниковым, и на него уже камера направлена. Мы остановились поодаль — подождать, пока он даст интервью.

И вдруг я слышу, что Лорд забеспокоился, а со стороны пруда — крики. Говорят, дно там противное, илистое, и в пруду много холодных ключей. Смотрю, рыбаки что-то показывают, а ребенок бегает по берегу и кричит: «Брат, брат утонул!» И тут прямо на моих глазах Паша, продолжая давать интервью, сначала головой крутит, пытаясь понять, что произошло. Потом отходит от камеры, мигом скидывает тренировочные брюки, ныряет в пруд и плывет. Люди бегают, кричат, рыбаки сидят и смотрят — а Павел Федорович плывет. А вслед за ним — Лорд, который бросился в воду за хозяином.

Муж нырнул раз — вынырнул. Второй — опять вынырнул. И только на третий раз Паша вытащил парня. Я за это время успела поволноваться — особенно когда он два раза нырнул, никого не вытащил, и я видела, что у него сбилось дыхание. Он сам потом признавался, что было жутко, но что делать — надо спасать парня. Рассказывал: когда нырнул, ничего не видно — ил сплошной. Глаза в воде открыл, а никого найти не может. И лишь с третьей попытки нащупал, наткнулся на него. Вылез весь черный от ила. В этом пруду уже много раз тонули — видно, судороги у людей начинались из-за холодных ключей.

Доктор команды Миша Гришин подбежал к пруду со своим чемоданчиком — и вот так они вдвоем спасли мальчишку, лет 10–11, наверное. Откачали быстро, кто-то «скорую» вывали. А мы завернули Павла Федоровича в полотенце, он перевелся — и минут через 15–20 уже стоял и продолжал давать интервью. А все это на камеру снималось — и как он парня вытаскивает, и как я мечусь в какой-то деревенской юбке, и как Лорд носится и плывет. У меня этот фильм есть… Потом Павлу Федоровичу и Мише Гришину прямо на стадионе учили по медали «За спасение утопающего».

Эта история — она как раз о Паше. Он надежный парень был. Не думая, не анализируя, броситься и сделать то, что надо — это про него. Он импульсивный был, эмоциональный — все эти рывки, броски, движения у него шли откуда-то изнутри, он над ними не размышлял, а делал первое, что приходило в голову. И говорил так же, за что и страдал…

Это был не первый случай, когда Садырин спас утопающего. Известность получил еще один случай, когда, еще будучи игроком, он вместе с двумя партнерами по «Зениту» спасли телефонистку в затопленной гостинице в Баку. Но из разговора с Татьяной Яковлевной выяснилось, что и это еще не все.

— Когда Паша первый раз тренировал «Зенит», он спас семью — мать с ребенком. На бензоколонке стояла машина — и вдруг загорелась. А Садырин как раз подъехал туда заправиться. И увидел, что машина вспыхнула, женщина мечется — ясно, что внутри ребенок. Он вытащил ребенка, чем-то погасил огонь, и тут же отогнал машину — потому что это бензоколонка, и все могло взорваться. Приехал тогда на дачу весь в копоти. Видно, судьба у него была такая — спасать людей, сам всего 59 лет прожил…

Таким был человек, о котором болельщики «Зенита» и СКА сложили рифму: «Самый лучший тренер в мире — Павел Федорыч Садырин!» Каким еще? Тренеру Герману Зонину, после конфликта с которым капитан ленинградцев (не раз входивший в список 33 лучших футболистов СССР, что игроку команды-середняка сделать было крайне сложно) закончил карьеру игрока, спустя годы оплатил операцию на ногах в Бельгии. И Зонин в каждом интервью не уставал говорить о его благородстве. Хотя и сам проявил то же самое благородство, дав Садырину положительную характеристику в Высшую школу тренеров, несмотря на конфликт.

Нет, Садырин не был однозначным и сплошь позитивным. Об этом мы еще поговорим. Но разве интересные, живые, талантливые, настоящие люди бывают однозначными и исключительно положительными?

Пал Федорыч — недаром народ называл его именно так, с оттенком этакой домашней фамильярности! — был из тех людей, которых, даже лично не зная, можно любить. Как и его близкий друг Юрий Семин. Оттого и кладут до сих пор на могилу Садырина шарфы, оттого и знают о нем дети, которые вживую команд Пал Федорыча никогда не видели.

Один мой питерский знакомый, а ныне — серьезный московский бизнесмен поделился трогательным воспоминанием года 83-84-го. Ему было лет 13, он в одном из ленинградских парков вечером играл с друзьями в футбол, когда мимо проходил Садырин. Что греха таить — подвыпивший. Увидел гоняющую мяч пацанву — и предложил ребятам сыграть одному против них всех. По словам моего знакомого, ему не составило труда обвести кумира и по-пижонски, подбросив мяч на голову, занести его в пустые ворота. Пал Федорыч воскликнул: «Молодцы! Беру вас всех в "Зенит"! Приходите через две недели!»

Самое поразительное, что они пришли — хотя тогда прекрасно видели, что Садырин выпил. Но такой огромной была вера мальчишек в тренера, что они действительно поверили: их взяли в «Зенит»! Но даже когда он не явился на встречу, они не расстроились. Садырина невозможно было разлюбить.

Эта история мне очень понравилась именно потому, что она — про Садырина. Никого другого из ведущих отечественных тренеров представить в такой ситуации — выпившим, предлагающим обычным мальчишкам сыграть одному против всех — я решительно не могу. Бышовца, Газзаева, Романцева, Семина, Ярцева — да никого! Он только один был такой — Пал Федорыч. И Татьяна Яковлевна подтверждает, что на даче всегда шел на соседское поле с ребятами мяч гонять…

Радимов:

— Я же только из-за Садырина в ЦСКА уехал. Конечно, у меня, питерца, была мечта играть в «Зените», но туда после окончания школы «Смена» меня никто даже на просмотр не пригласил. А позвали в команду «Смена-Сатурн», где главным тренером назначили моего детского тренера Марка Рубина. Но его очень быстро уволили. А я как раз играл за юношескую сборную матч в Москве, и получил приглашение в ЦСКА. Мама не хотела, чтобы я в 16 лет уезжал в другой и такой огромный город.

Нас с Хохловым встретили на вокзале и повезли на базу ЦСКА в Архангельское. И провели в комнату к Садырину, при одном виде которого у меня закружилась голова. А когда он сказал: «Вот уехал Татарчук, сейчас хочет вернуться. А зачем нужен Татарчук, если есть Радимов?», я понял, что очень хочу играть в этой команде. И отказать Садырину — не могу. Жаль, что вскоре он ушел в сборную, и хотя нередко приходил на тренировки ЦСКА, в раздевалку после матчей — но главным тренером команды уже не был.

— И больше вы не пересекались?

— Почему? Однажды играл за дубль. Тогда у администратора команды выпросить какую-то экипировку было невозможно. А вышли бутсы образца чемпионата мира 1990 года, с тремя полосками на подошвах, и носить их было супермодно. Разумеется, они были только для первой команды, а мои, дублера, бутсы уже разваливались. На тот матч дубля как раз пришел Садырин, уже работавший в сборной. Я набрался смелости, подошел и спросил, когда мне администратор выдаст новые бутсы. Он отвечает: «Иди, забей сейчас два гола — и получишь». Мы выиграли тогда то ли 6:0, то ли 7:0, и первые же два гола в первом тайме забил я. На следующий день администратор вручил мне новую пару бутс, и я шиковал перед всеми, ведь в дубле таких не было ни у кого.

А вот поработать с Садыриным действительно не удалось. Хотя в 94-м году был момент, когда все отказывались играть за сборную. А я уже попал в основной состав ЦСКА, и болельщики даже вручили мне маленький телевизор как лучшему игроку первого круга. Ко мне — видимо, с подачи Садырина — подошел тренер дубля и начал прощупывать почву — что я думаю по поводу поездки на чемпионат мира. Я же как дурак сказал, что это нереально, я всех этих людей только по телевизору видел, боюсь их и к этому не готов. Больше не подходили. И мне не суждено было поехать ни на один чемпионат мира…

* * *

Но это уже в 90-е Радимов и его питерские сверстники глядели на Садырина как на Всевышнего. А когда в 83-м он сменил Морозова на посту старшего тренера «Зенита», ему только предстояло все доказать. И о чемпионстве на Неве тогда задумывались только самые смелые мечтатели.

Спрашиваю форварда того «Зенита» Сергея Дмитриева:

— Благодаря чему ваша команда, далеко не самая богатая и влиятельная, стала чемпионом страны?

— Благодаря Садырину. До него был Морозов, который собрал эту команду. Он пытался подражать Лобановскому в игре и в поведении — всегда строгий, к нему не подойти. И тут пришел Федорыч — немножко вальяжный, с которым можно было всегда похихикать, и на твой юмор он реагировал своими шутками. И в игре он изюминку внес: если у Морозова все было здорово отлажено, но делалось по шаблону, то тут нам дали возможность импровизировать. Ребятам все это очень понравилось. Садырин и дисциплину умел поддерживать, но при нем исчезли страх и скованность. А коллективу нас всегда был что надо — спаянный и споенный (улыбается). Мы и сейчас все вместе.

Это теперь кажется, что все было легко, красиво и романтично. Это сейчас воспеты в легендах два гола Юрия Желудкова со штрафных ударов в матче со «Спартаком», ворота которого защищал Дасаев. И только когда Анатолий Давыдов рассказывает тебе, что после каждой тренировки Желудков оставался с вратарем Бирюковым и наносил по 40 ударов с разных точек — понимаешь, откуда они взялись, эти незабываемые штрафные.

Сергей Мигицко, вместе со своим другом Боярским друживший с футболистами того поколения, набросал мне эскизы характеров некоторых из них, да и вообще весьма художественно отобразил футбольную атмосферу Ленинграда 80-х:

— Сначала познакомились с Серегой Веденеевым. Он вообще не похож на футболиста. Если увидишь его не в спортивном костюме, никогда не поймешь его профессию — скорее подумаешь, что это инженер из конструкторского бюро. Начитанный, серьезный, даже над анекдотами не смеялся. Он говорил мне: «Тебе со мной скучно, ты бы лучше познакомился с Желудковым, Дмитриевым». Эти ребята больше по актерской линии, любили громкую шутку. Кто тогда мог подумать, что у Веденеева однажды обнаружится поэтический дар, и он начнет писать удивительно трогательные стихи?

Как только в команду внедрялся какой-то пессимизм, сразуже раздавался звонок, и мы с Боярским мгновенно ехали на базу. У нас были потрясающие вечера, удивительные капустники, а порой — и душевные актерско-футбольные застолья. Не пошлые, не циничные, полные юмора и импровизации. Никто не падал пьяным в хлам, никто не бегал голым по улицам — все было культурно и очень весело. Эх, если бы можно было, как тогда, собраться всем вместе, заказать в оркестре любимую песню Юрки Желудкова «Яблоки на снегу», которую он уже сто раз пел! До сих пор не забуду, как перед исполнением штрафных ударов Желудков ус теребил, и иногда пытаюсь это изобразить. Но не получается — так мог только он.

Если бы можно было опять рассказать по 50 анекдотов подряд — я Сереге Дмитриеву, а Дмитриев мне! Если бы можно было попросить Диму Баранника станцевать цыганочку так лихо, как мог танцевать ее только он! Если бы Миша Бирюков, Михей, мог бы так же выскакивать навстречу соперникам — как слон, которого ударили сзади копьем! Как-то мы играли в мини-футбол, и он вот так на меня выскочил — после чего я заикался до конца дня…

Если бы можно было вернуть с того света Пал Федорыча с его ни на кого не похожим прищуром глаз и Леху Степанова — замечательнейшего и добрейшего человека, который мог злиться только на футбольном поле! Когда «Зенит» в Сочи пошел на сеанс гипнотизера, единственным, кто уснул от его чар, был Степанов. А на поле это была непроходимая стена! А какие у них были прозвища?! Дмитриева звали — Сосиска. Володю Долгополова за кучерявые волосы — Пушкин. Даже мне придумали кличку — Мягкий.

Не стоит думать, что в «Зените» царила вседозволенность. На базе была хорошая дисциплина, и Садырин следил, чтобы в том же общении актеров и футболистов никто не переходил границ. В команде, естественно, были курящие, и они шли на величайшие ухищрения, чтобы во время сбора где-то в темноте леса выкурить эту несчастную зловонную сигарету.

А трибуны стадиона имени Кирова! Я же сам из Одессы. И еще долго после переезда в Ленинград душой оставался с «Черноморцем», а «Зенит» меня не очень трогал. О том, как он играет, узнавал из газет — и еще потому, что мой учитель Игорь Владимиров ездил на каждую игру «Зенита». За два часа до каждой игры он сворачивал все дела — от телемоста с космонавтами до поездки в обком партии. Говорил: не беспокоить. И ехал на Кирова.

И однажды я тоже туда все-таки добрался. Это было году в 76-77-м. И на рядовом матче увидел аншлаг. Почти сто тысяч на фоне 30 тысяч в Одессе смотрелись очень внушительно. Преобладали рабочие ребята с больших объединений — ЛОМО, «Электросилы», «Светланы». Люди ходили на стадион после смены. Сейчас все совсем по-другому, а тогда «Зенит» был рабочей командой. Не было шапок и баннеров с символикой, но атмосфера, это единое «ух» и «эх» стотысячного стадиона, была очень хорошей и доброй.

От одесской атмосферы, которую я по-прежнему нежно люблю, она отличалась мощью и единством. Колорит футбольной Одессы как раз заключался в отдельных остряках. На стадион ЧМП ходили компаниями, в центре которой сидел вещун. У меня до сих пор стоит в ушах шутка, которую произнес один пожилой еврей, когда «Черноморец» проигрывал «Спартаку» со счетом 0:4. Он встал и, обращаясь к трибуне, произнес. «Теперь я знаю, что писать в графе "причина выезда"!" В связи с неквалифицированной игрой команды "Черноморец" хочу смотреть квалифицированную игру команды Космос"!» А это был год 73-й, и в нью-йоркском «Космосе», кажется, как раз играл Пеле… В Питере такого, конечно, не было, зато здесь вокруг своей команды умеют сплотиться так, как, наверное, нигде…

И вот эти мощь и единство меня зацепили. К тому детства помню всякие запахи — керосина, которым поджигался примус, вываренного белья в специальной «выварке» на газу, потому что стиральных машин тогда не было, фаршированной курицы… И меня притянул к стадиону Кирова запах вежей травы, очень сильный оттого, что всегда дул ветер с Финского залива. Тут же — жареные пирожки, пиво, а курили, было ощущение, все без исключения. А вот семечек, в отличие от Одессы, почти не было — там-то после матча у всех было по колено шелухи. И в конце концов я принял и полюбил ленинградскую атмосферу на стадионе. Когда в 80-м «Зенит» взял бронзу, я ходил на Кирова постоянно. А в 81-82-м началось сближение с командой…

* * *

В СССР интеллигенция всегда тянулась к футболу, и Ленинград не мог быть исключением. А поскольку дефицита культуры в Северной столице исторически не было, а серьезная команда там осталась всего одна — ясно, какой мощный слой людей искусства болел и болеет за «Зенит». Но как искусство бывает разным, так и его люди — тоже. Особенно в нынешнее время.

В 2005 году в Москве после матча «Спартак» — «Зенит», завершившегося победой красно-белых со счетом 1:0 (единственный мяч в концовке забил недавний зенитовец Быстров) возле автобуса питерцев едва не произошла драка между капитаном «Зенита» Радимовым и рок-музыкантом, также петербуржцем Вячеславом Петкуном. Эмоциональный игрок резко отреагировал на оскорбительные выкрики певца в адрес команды — и их с трудом удалось разнять.

Когда я в том же году рассказал об этом случае Розенбауму, тот, кандидат в мастера спорта по боксу, и поныне тренирующийся на ринге, отреагировал жестко: «Петкун, говорите? Жаль, что меня не было рядом с Владом. Так ему и передайте».

Сам Радимов, когда я напомнил ему о том случае, вмиг почернел:

— Да, это была очень некрасивая история. Не могу этого утверждать, но мне кажется, что человек находился в состоянии либо алкогольного, либо наркотического опьянения. Не берусь судить, какой он музыкант, в тот момент меня это абсолютно не волновало. Причем я даже не знал Петкуна в лицо, мне только потом сказали, что это он. Никакой драки там не было — милиция не пустила. Он был с одной стороны забора, я — с другой, и нам просто не дали этот барьер миновать.

Орал он примерно так: «Вы подонки, вы продали игру!» И так далее в том же духе. Причем не унимался, до хрипоты кричал, едва ли не пена у рта была. Вы можете представить наши эмоции, учитывая, что мы пропустили гол на последней минуте, и все видели, как мы бились? К тому же вокруг стояли спартаковские болельщики и тихо хихикали над происходившим. А Петкун был в зенитовском шарфе. Неприятно, словом, об этой ситуации вспоминать, но она была, и слов из песни не выкинешь. Потом мы встретились с ним на телевидении после финала Кубка УЕФА — не знаю уж, кто его пригласил. Он сказал: «Давай забудем старое». Вроде как извинился. Но я ушел, сказав, что мне это не интересно.

В 84-м о подобных инцидентах никто и подумать не мог. Розенбаум размышляет:

— Как сейчас помню атмосферу на «золотом» матче с «Металлистом». Тогда не могло быть оскорбительных баннеров в адрес соперника, не скандировали матерные кричалки — и не потому, что люди боялись милиции, а потому что думали по-другому. Футбол для них был общим, не было ненависти друг к другу, народных и антинародных команд. И чувства, которые были у людей на той игре, — это было не фанатское буйство, разбивание стекол, выдергивание кресел и запускание дымовых шашек, а нормальная человеческая радость. Светлые эмоции, настоящий праздник — и вообще никакой агрессии.

Садырина я помню еще игроком. Это был сильный, в хорошем смысле слова злой и духовитый футболист. Недаром потом я дружил с Пашей и с Лешей Степановым — таким же по духу. На поле они убивались, а за его пределами были добрыми и душевными людьми. И поступок Паши, когда он спас утопающего около базы, был абсолютно в его характере. Это был действительно великий человек. И питерский до мозга костей, что очень важно — хоть и родился в Перми.

Фраза: «Оштрафованы будут те, кого здесь нет!», когда он увидел выпивающих после матча игроков? Тоже вполне в его духе. Нет, он не потворствовал пьянству, но понимал, что футболисты не должны безвылазно сидеть на базе, что они не роботы, у них есть семьи, и ничто человеческое им не чуждо. Конечно, я не наблюдал его в воспитательном процессе с глазу на глаз с кем-либо из игроков. И думаю, что человеком он был достаточно требовательным, но при этом — довольно либеральным тренером. Садырин не был самодуром, апологетом и мессией. С ним можно было разговаривать, ему можно было что-то рассказать и доказать. У него был романтизм в глазах.

Как и у ребят, которые были очень разными, но любил я их одинаково. Вот Толя Давыдов, человек очень красивый и правильный, в хорошем смысле слова. Такой же интеллигентный трудяга, как позже Кобелев, а теперь Тихонов и Семак. Один из моих любимых типов игрока, и я с удовольствием спел для него на прощальном вечере, когда он уходил из «Зенита». А вот совсем другой — Юра Желудков. Сегодня хочу — сыграю так, что весь Питер будет в кайфе, а завтра не в духе — и провалюсь. Он очень зависел от настроения, но, как никто другой, мог выдать что-то сумасшедшее. Именно в его майке под 8-м номером я вышел в 91-м году на чествование ЦСКА и спел песню «"Зенит" — чемпион!». И никто не свистел, потому что и зенитовцев бывших в команде хватало, и Пал Федорыча болельщики обожали. Вот Броха, Валера Брошин, который всю игру как челнок чесал туда-сюда. Вот Степа, Леха Степанов, боец без страха и упрека. И так всех можно перечислять. Каждый был личностью, а все вместе они были Командой.

Я много лет работаю с одними и теми же музыкантами. И в отношении к ним нахожусь где-то посередине между Садыриным и Морозовым. Вроде бы мы и «вась-вась», я с ними дружу — но даю им понять, что я хоть и играющий, но тренер. И мне без разницы, есть ли у них консерваторское образование и какие у них заслуги. Мне нужно здесь и сейчас, чтобы они играли музыку, а не ноты.

Есть музыка, а есть ноты, есть футбол, а есть перекидывание мяча. И главное — нужно любить ту музыку, которую играешь. А если ты ее не любишь, то можешь все правильно сыграть, но музыки не будет. И это касается абсолютно любого процесса — хлеб испечь, песню спеть, гол забить. История одна и та же. Чтобы стать в каком угодно деле профессиональным и востребованным человеком, ты должен это дело любить. Садырин — любил. Очень любил. И вообще в той команде 84-го, о которой я вспоминаю с огромной ностальгией, эта любовь была всеобъемлющей. Такой любви в других командах я не встречал.

Розенбаум произносит этот страстный монолог, а я с упоением слушаю слова человека, на чьих песнях рос, а теперь имею счастье общаться с ним лично. И вспоминаю его строки, в которых и кроется успех «Зенита» 1984 года — обычной в общем-то по именам для советского футбола команды.

Я помню, давно учили меня отец мой и мать —
Лечить — так лечить, любить — так любить,
Гулять — так гулять, стрелять — так стрелять!
Но утки уже летят высоко.
Летать — так летать, я им помашу рукой.

* * *

Баранник, размышляя о команде-84, главное сказал в первой же фразе — кстати, лексически нехарактерной для этого интеллигентного, говорящего на прекрасном русском языке (хоть и прожил 17 лет в Норвегии) человека. Тем не менее здорово, что произнес он все именно так, а не более обтекаемо.

— В той команде не было ни одного говнюка. Гнилой человек в том коллективе, наверное, просто не смог бы прижиться. И дедовщины не было. Не будь в «Зените» таких отношений, мы никогда не стали бы чемпионами. В 84-м и до него все были друг за друга. Мы были командой и в хорошем, и в плохом смысле. Вы понимаете, о чем речь. Можно говорить то угодно, но совместная выпивка тогда была неотъемлемой частью нашей жизни. Это ведь был Советский Союз. Игра заканчивается в девять вечера, пока помылся, побрился и выслушал тренера — уже десять, три следующих дня предстоит сидеть на базе на «карантине», а адреналина по горло. Телевидение поздно вечером уже не работает, видика у тебя нет — что делать-то, как стресс снимать?

Сели с ребятами, обсудили игру, каждый высказал друг другу претензии. Это было своеобразное самоочищение. Мы, молодые, отвечали за то, чтобы на столе все было нормально нарезано. Были в Питере места, вроде подсобок у каких-то наших знакомых, управлявших ресторанчиками. Все зависело от результата — если хорошо сыграли, то сидим в самом ресторане, если хуже — то в подсобке.

Конечно, кто-то мог остановиться, кто-то не мог и ехал дальше. Но был закон: не дай бог тебе на следующий день не прийти на тренировку! Тогда тебя осуждали все. Не тренер (с ним — отдельный разговор), а команда. Тебе говорили: «Слушай, парень, если не можешь — не пей, сиди и нарезай, но на тренировку будь любезен выйти, чтобы остальных не "плавить"».

Силой Садырина было то, что он давал такую возможность, поскольку это сплачивало коллектив. Но некоторые не могли остановиться — причем годами. Подчеркиваю — это не вина людей, а беда. У нас не было тогда альтернатив в виде других развлечений. Но всю ту команду нельзя представлять алкоголиками, мы ими не были. Это была своего рода отдушина. Или, как теперь красиво говорят, — реабилитация.

Для меня Пал Федорыч тогда был идеалом тренера. Со временем я понял, что лично мне для того, чтобы хорошо играть, надо морально чувствовать себя комфортно. И тренер нам этот комфорт давал. Садырин был для всех ребят непререкаемым авторитетом. Он прекрасно разбирался в футболе, но был еще достаточно молод для того, чтобы самому выйти на тренировку и показать, как надо. По натуре он был добродушный человек, но, выходя на поле, заводился, становился злющим, рвал и метал, ненавидел проигрывать. К людям он относился исходя из того, что каждый заслуживал, и люди отвечали ему тем же. Контакт был обоюдным.

Это были два совершенно полярных ощущения, когда при виде Морозова нужно было как можно быстрее спрятаться, а когда сталкивались в коридоре с Садыриным, тренер хлопал тебя, пацана, по плечу: «Ну как дела, все в порядке?» Или, если кто-то в карты играл, подходил, смотрел, с юмором комментировал. У Пал Федорыча был нормальный человеческий юмор, ненавязчивый, не пошлый. Юрий Андреевич умел видеть многое в футболе наперед, а Садырин — говорить. Наводить мосты между тренером и игроком.

В советском футболе той поры, думаю, сложно было найти тренеров, которые подбадривали игроков, заряжали их позитивом. Вся наша система была построена на страхе, на том, чтобы искать недостатки. Мы всегда почему-то боролись с недостатками, вместо того, чтобы развивать достоинства — как сделал в сборной России тот же Хиддинк. А у Садырина как раз было так, что если ты сделал хорошо, то к тебе и отнесутся хорошо, а если плохо — то плохо. Поэтому мы все так воспрянули духом. А наше молодое поколение восхищалось Садыриным еще с того момента, когда у него в дубле мы завоевали малые бронзовые медали чемпионата СССР.

Лично для меня одно то, что я играю у Садырина, было счастьем. Для мальчика, который родился на Пороховых, в отдаленном районе Ленинграда, а в 70-е годы с отцом ходил на стадион имени Кирова и смотрел на Садырина-капитана, для парня, который прошел «Кожаный мяч», школу «Зенит», дубль, попадание в главный «Зенит» было сказкой. Я был в полной эйфории и долго не верил, что все происходящее со мной, — правда. Что я нахожусь в одной раздевалке с такими игрочищами, как Ларионов и Желудков, с таким капитаном, как Бирюков. Ко всем этим профессионалам у меня сохранилось огромнейшее уважение.

Вячеслав Мельников добавляет:

— По всему Союзу знали, что больших денег в «Зените» не платят, и мы, как все говорили, играем «за памятники». В смысле — за историю Ленинграда. Во многом это соответствовало действительности. Патриотизм был одним из важнейших факторов. Где вы еще видели, чтобы вся команда-чемпион страны, за исключением трех человек (в том числе меня), и то уже давно «оленинградившихся», была воспитанниками местного футбола? Это уникальный факт. Неудивительно, что наша команда была одной семьей. По крайней мере, до периода медных труб…

Спрашиваю Дмитриева:

— Неужели в том «Зените» не было ни одного стукача? Как-то это не в советских традициях.

Форвард отвечает моментально:

— Уверен, что таких в той команде не было. Ни у Морозова, ни у Садырина.

* * *

Ощущение «команды с нашего двора» было важнейшим не только для молодого Баранника, но и для ветеранов — таких, как Давыдов.

— На футболе сидели наши друзья, жены, родственники, которые сверху смотрели на нашу игру и могли оценивать нас не по чьим-то рассказам, — вспоминает он. — При них невозможно было не показывать свои мужские качества. А Садырина я застал еще игроком — более того, жил с ним, капитаном, в одном номере. После Морозова, заложившего в нас физический фундамент, Павел Федорович раскрепостил нас психологически. Он был демократичным, любил посмеяться с нами, и мы играли не только для себя, но и еще и для него.

А что касается 84-го, то до сезона мы не ставили задачу быть чемпионами. Сначала цель была попасть в пятерку, затем — в тройку, а там уже вошли во вкус и решили, что надо попробовать пройти весь этот путь до конца. То, что это возможно, нам стало ясно туров за пять до конца чемпионата. Плюс, будем объективными, помогли неудачи соперников. «Спартак» тогда рухнул в первом круге и очухался только ближе к концу сезона — но этого хватило только для серебра. Для киевского «Динамо», хоть туда и вернулся Лобановский, тот сезон стал худшим за много лет. А мы сумели воспользоваться осечками конкурентов.

Дмитриев придерживается иной трактовки: поскольку в сезоне-83 «Зенит» занял четвертое место, задачей было занять место выше. То есть попасть в тройку. А чемпионство — оно действительно «нарисовалось» позже.

Но был в сезоне момент, который другую команду, менее крепкую духом, обязательно сломил бы. «Зенит», один из лидеров первенства, вышел в финал Кубка СССР, где ему противостояло московское «Динамо». Прославленный столичный клуб находился в разобранном состоянии и имел все шансы впервые в истории покинуть высшую лигу. А «Зенит» жаждал впервые с 1944 года взять Кубок. И имел для этого, казалось, все шансы.

Основное время завершилось вничью — 0:0. А в дополнительное молодой Александр Бородюк и опытнейший Валерий Газзаев принесли «Динамо» сенсационную победу — 2:0. Поражение было настолько болезненным для Ленинграда, что когда я 19 лет спустя спросил Михаила Боярского о его отношении к Газзаеву, тогдашнему тренеру московских армейцев, Д’Артаньян ответил:

— Отношусь скептически. Но не буду скрывать, что это — предвзятость. До сих пор не могу простить Газзаеву гола в ворота «Зенита» в финале Кубка СССР 84-го года. Прекрасно понимаю, что не прав, но и сегодня ничего не могу с собой поделать.

Уж казалось бы, в том же году «Зенит» выиграл чемпионат и заставил всех забыть о поражении в финале Кубка. Но слова артиста — лучшее доказательство того, какую боль тогда перешли люди на берегах Невы. Садырин сказал команде в самолете после того матча: «Раз проиграли Кубок — значит, надо брать золото. Мы в долгу перед болельщиками».

Если бы все в жизни было так легко… Но Пал Федорычу команда верила. Тем более что после финала он повел себя как мужик и не стал искать крайних среди игроков. Более того — по свидетельству известного питерского журналиста Сергея Бавли, он разрешил команде «нарушить режим» и даже поучаствовал в этом сам. Такое поведение тренера в трудную минуту футболисты оценили. Он показал, что с ними заодно, и это подняло Зенит» на штурм золотой вершины.

Дмитриев:

— Кубок нам помешала выиграть шумиха. До игры уже накрыли для нас ресторан, телевидение снимало нас и в самолете, и в автобусе — будто и не надо никакого финала играть. Пал Федорыч сам первый раз попал в такую ситуацию и, казалось, он тоже находился в некоторой эйфории, поэтому и не смог нас предостеречь.

Мельников:

— Мне кажется, то поражение нас как раз сплотило. Конечно, весь город жил тем финалом — столько лет у Питера не было Кубка. Переживали мы сильно, но это предобморочное состояние было недолго. Вывела из него встреча в Тбилиси, где хозяева всегда играли очень сильно. Незадолго до конца мы «горели» — 0:2 и все-таки невероятным волевым усилием победили — 3:2. Розенбаум потом об этом матче в песне упомянул.

После успеха в Тбилиси «Зенит» впервые вышел в лидеры. И до конца сезона лидерства уже не упустил. В легенду, как вы уже знаете, вошли и другие 3:2 — в Лужниках, у «Спартака».

Зенитовец Аркадий Афанасьев как-то рассказывал:

— Когда Желудков второй раз бил с той же точки, с которой забил первый мяч, стоявший в «стенке» Родионов крикнул Дасаеву: «Он будет в тот же угол бить!» А Дасаев ему ответил: мол, помолчи лучше, твое дело в «стенке» стоять, а я сам разберусь. Желудков бьет — гол, и Родионов кричит Дасаеву: «Ну что я тебе говорил!», — и как начали они ругаться…

В том матче спартаковцы не забили пенальти, а «Зениту» удалось продержаться, несмотря на удаление Клементьева, получившего вторую желтую карточку. Как всегда, команда Садырина взяла свое характером.

А накануне решающих осенних матчей команда отправилась на краткосрочный восстановительный сбор в Сочи.

Мельников:

— К нам был приставлен ученый, профессор Рыбаков. Он провел тестирование, которое показало, что команда устала, и ей нужно пройти реабилитацию. В том числе эмоциональную — то есть сменить обстановку. Руководство выбрало Сочи. Мы играли в большой теннис, набирались здоровья.

Это было как раз на ноябрьские праздники. В этот день во всех городах проводились демонстрации, и было решено, что «Зенит» тоже на нее пойдет. А после нее как было не отметить такой серьезный праздник?

— Сомневаюсь, чтобы Садырин положительно воспринял идею участия футбольной команды в демонстрации. Зачем перед решающими матчами силы тратить?

— А его никто и не спрашивал. Участие в таких демонстрациях было обязательно с политической точки зрения. Тем более у нас были начальники команд, которые отвечали за идейную подготовку и политическую бдительность. Поэтому на демонстрацию мы пошли, а вечером поехали в пансионат в Дагомыс, где по случаю праздника проводилась дискотека. Я и еще часть ребят приняла по чуть-чуть и уехала, а часть осталась продолжать.

В то время в Сочи была жарища — градуса двадцать три. И наутро Пал Федорыч устроил нам тестирование — посмотреть, как мы накануне «отдохнули». Вывел нас на поле и заставил бегать кругов пятнадцать. Некоторые просто умирали, поскольку не спали почти всю ночь. Пробегали мимо массажиста, просили воды и лихорадочно хлебали из носика чайника. Потом тренеры кричали — забрать воду! Массажист, который не хотел лишиться работы, вырывал чайник, и так чуть кому-то зубы не вышибли. Кажется, Давыдову, который как раз в тот момент к чайнику присосался.

Потом Садырин созвал собрание и предупредил, что если: то-то из нас в следующем ключевом матче в Днепропетровске после такого «отдыха» недоработает, он того из команды отчислит. Но прямо там, в Сочи, никаких мер принято не было, нам дали шанс исправиться. И люди выложились по полной программе. Тем более что нас в Днепропетровске изрядно разозлили — дали для тренировки полуспущенные облезлые мячи.

У Дмитриева, правда, своя версия всех этих событий:

— Ребята путают, история с массажистом и водой была в Сочи, но в другой раз — накануне чемпионского сезона. Мы тогда в четвертьфинале Кубка выиграли у «Торпедо» по пенальти — 10:9, а выход в полуфинал давал игрокам звания мастеров спорта. Большинство-то уже получило их за бронзовые медали в 80-м, и мастерами спорта к тому моменту не были только трое — Баранник, Захариков и я. Естественно, нам сказали «проставляться». Заказали тогда ресторан на горе, посидели, отдохнули. А ночью Садырину позвонили и сказали, что его спортсмены якобы буянят за городом. И он на машине поехал всех собирать.

Наутро было собрание, кого-то из тех, кто выпил больше всех, оштрафовали. Вышли на тренировку, и Пал Федорыч говорит: «Так, побежали 20 кругов». По ходу бега некоторых ветеранов, естественно, «подсушивает», они кричат массажисту, тот бежит с фляжкой и дает им воды. Садырин орет ему: «Забери воду, а то уволю!» Массажист бежит к игрокам, но поди отбери у нас флягу — каждый, попив, передает другому. Бежали еле-еле. И после этого тренер еще сказал бежать «тест Купера» — причем добавив, что если не уложимся в норматив, вечером побежим снова! Сейчас бы кто-нибудь наверняка нашел причину отказаться. А мы как понеслись — и уложились все до единого! И все равно Садырин полчаса кипел. Он красный как рак становился, когда начинал орать. Но к вечеру отошел, успокоился, дал нам уже с мячишком поиграть. Мы извинились, и инцидент был исчерпан.

Не знаю, кто из двоих прав, а кто чуток преувеличивает. Да и важно ли это? По-моему, чем больше легенд создается вокруг чемпионства — тем более «вкусно» оно выглядит. А в случае с «Зенитом» и легенд-то особых придумывать не надо — похоже, в той команде хватало настоящих веселых историй. И, что очень важно, золото-84 не было омрачено никаким шлейфом нехороших слухов и подозрений. В его честности не сомневался никто и никогда. А это — важнее всего.

Когда «Зенит» прилетел в Днепропетровск, команду прямо у трапа ждал ее легендарный администратор — Матвей Юдкович. Это был человек, способный делать чудеса на каждодневной основе. Если на вокзале оказывалось, что зенитовцам проданы двойные билеты, и на их местах кто-то уже сидит, для него не было проблемой с кем-то перемолвиться парой слов — и «Зениту» мгновенно прицепляли отдельный вагон. И юмористом Матюша, как его звали в команде, был таким, что плохое настроение у игроков испарялось вмиг. В Днепропетровске он прямо к самолету привез теплую одежду — поскольку из сочинских плюс двадцати команда прилетела в минус десять…

Мой коллега Сергей Бавли в очерке «Сказка, ставшая былью», опубликованном в газете «Спорт день за днем», поведал любопытную деталь о визите к «Днепру»:

«Скажу откровенно: зная тамошнее "гостеприимство", побаивались омского судьи Владимира Кузнецова. Тот повел себя по-мужски. Пригласил в гостиницу двух авторитетнейших людей — начальника "Днепра" инвалида войны Геннадия Жиздика, которого игроки всех команд звали Батей, и нашего администратора Юдковича, тот был постарше, его именовали Дедом. "Отцы, — сказал за ужином сибиряк, — я одинаково уважаю вас обоих и гарантирую: отсужу без сучка и задоринки и без претензий любого из вас". Сказал — и сделал».

А потом была игра, в которой ни одну из команд не устраивала ничья — в этом случае на первое место вышел бы «Спартак». И «Зенит» смыл кровью свои южные похождения. Гости победили — 1:0, а единственный гол великолепным ударом с лета из-за штрафной забил Вячеслав Мельников.

Оставались домашние поединки с «Шахтером» и «Металлистом». Дмитриев вспоминает, что и здесь не обошлось без подводных течений:

— Встреча с Донецком была, по сути, решающей. «Шахтер» бился люто, поскольку «Спартак» за ничью с нами предложил им вместо себя съездить после сезона в турне в Америку. Но разве мы могли в такой ситуации упустить золото?

Конечно, не могли. Они и сейчас, за считанными исключениями, не разлей вода. Играют на разнообразных турнирах в составе команды ветеранов «Зенит-84», по субботам собираются, тренируются, парятся в баньке, обсуждают последние новости. Они остались командой. Навсегда.

На замечательном футбольном ток-шоу «Рго & Contra» (наряду с «90 минут» Георгия Черданцева на «НТВ-плюс» лучшем в этом жанре в России), которое еженедельно проводит на питерском канале «100-ТВ» ведущий Леонид Генусов, я познакомился с болельщиком «Зенита» Борисом Завьяловым. И он высказал интересную мысль. По его мнению, золотому составу «Зенита» образца 2007 года ни через четверть века, ни через 10 лет в голову не придет собираться вместе и играть с кем-то товарищеские матчи. Потому что по дружбе и сплоченности он не ровня «Зениту»-84, который дышит в такт даже сейчас. Оттого болельщики так беззаветно и любили команду 25-летней давности, что нутром чувствовали: это не набор профессионалов-небожителей, а простые парни, спаянные узами настоящей дружбы. Такой, какая есть в жизни каждого из нас.

Все это, конечно, можно посчитать ностальгией из серии «Когда деревья были большими». А самые циничные даже пожалеют чемпионов-84, застрявших-де в своем золотом времени — как один из героев Ремарка, много лет после Второй мировой каждый день приходивший в бар и произносивший тосты за погибших товарищей. А к мирному времени так и не приспособившийся.

Может, в этом и есть доля истины. Жизнь с тех пор круто изменилась, и отношения прежних лет в нынешних футбольных командах, наверное, невозможны. Но именно поэтому так важно понять, благодаря чему становились чемпионами раньше.

Все равно жизнь движется по спирали — и когда-нибудь к чему-то подобному мы вновь придем. Потому что человеческая природа не меняется — и в конце концов оказывается сильнее времени. Каким бы жестким и безжалостным оно порой ни становилось.

* * *

И вновь обращусь к очерку Сергея Бавли, красочно описавшего атмосферу в день матча с «Металлистом».

«В СКК стало труднее попасть, чем в БДТ Товстоногова. Все имевшие к "Зениту" хоть косвенное отношение не подходили к телефонам. У них выпрашивали билеты. "Герои нашего времени" — работники торговли — предлагали любые деньги и самый отборный, как говорил герой Райкина, "дифсит". Билетов не было, как не было и ничего престижнее, чем попасть в СКК на футбол.

…В СКК болельщиков запускали за час до матча. Журналисты со служебного входа проходили, когда им вздумается, и пришли как никогда рано. Вместе с ними за несколько часов до матча прибыли и ветераны "Зенита". Портфели ломились. О закуске никто не позаботился, да она особо и не требовалась. Закусывали объятиями и вопросом: "Нет, ну ты мог себе представить?! Дождались!" До игры еще оставалось несколько часов.

"Металлист" на кураже быстренько разделали под орех. В перерыве в раздевалке еще не пили, но уже обсуждали, как поедем сразу после матча на банкет в "Пулковскую". То, что там заказан банкетный зал "Меридиан", тщательно скрывалось от игроков, но в этот день ничего скрыть было невозможно. Я подошел с двумя стаканами к телеоператору Толе Оношко. "Подожди, мне еще тайм работать", — жестко отрезал старый приятель. "Я хотел за Набутова Виктора Сергеевича, обидно, что не дожил". "Наливай", — мгновенно отреагировал телевизионщик (знаменитый питерский телекомментатор трагически погиб, подавившись куском мяса. — Прим. И. Р.).

Минут за 5–7 до финального свистка, при счете 4:1, на Садырина начала надвигаться гигантская журналистская армада с телекамерами, фотоаппаратами, диктофонами. Впервые в жизни угодив в такое кольцо, совсем молодой еще тренер (Садырину было 42. — Прим. И. Р.)занервничал. Я нарушил субординацию и, наклонившись к нему, вместо привычного" Федорыч" назвав Пашей, спросил: "У тебя мелочь есть? Выложи, тебя скоро в воздух начнут бросать, потеряешь". "Пошел ты…" — ответил Победитель и впервые за второй тайм улыбнулся.

"Зенит" отмечал в Пулковской, но тем не ограничился. Многие ночью на такси перебрались на родной стадион имени Кирова, возле которого до утра (раз в жизни и не такое возможно) работал ресторан "Восток". Там догуливали, музыканты бесплатно (!) часами играли «А стадион шумит: "Зенит"! "Зенит"! "Зенит"!..». Возле ресторана был небольшой грязный пруд, в котором уже плавали льдинки. Завершилось, естественно, купанием в нем. Никто даже не чихнул, был слишком велик эмоциональный подъем».

Тогда были другие времена, и Ленинград в полном составе не вышел праздновать чемпионство на Невский и Дворцовую. Золото отмечали тихо, по-домашнему, на кухнях. Но счастья было не меньше. И лишь на чествовании в СКК собрали народ, чтобы дать волю болельщицкой любви. Только вот Розенбауму выступить не дали. Такие, к сожалению, были годы.

У Мигицко сохранились о том вечере светлые воспоминания:

— Какой это был праздник! «Зенит» поздравляли все театры Ленинграда. До сих пор помню текст нашей тогдашней песни. Все думали, что мы посвятим ее команде, а мы всех обманули. И на мотив «Команда молодости нашей» затянули:

Много спето песен о «Зените»,
И звучат стихи, как ясный гром,
А теперь, друзья, нас извините,
Мы вам о болельщике споем.
Пускай невзрачен он на вид,
Но без него ничто — «Зенит».
Простой советский ленинградец,
Что ночью за билетами стоит!

Это был великий успех! Человек, сидевший на трибуне СКК, понял, что поют про него, и был до безумия счастлив. А мы, спев очередную песню, открывали бутылки водки — в которой на самом деле была вода — и прямо на сцене выпивали ее «из горла». Борьба с пьянством и алкоголизмом тогда, правда, еще не началась, но по тем временам и это было нонсенсом, недопустимой вольностью. Но в эйфории от золота «Зенита» никто нам и слова не сказал.

Здесь же невозможно не вспомнить и рассказ Михаила Шаца о морге с криками «"Зенит" — чемпион!», и открытие восьмилетним Владиславом Радимовым красот варьете. В конце 1984 года Ленинград сошел с ума.

И вскоре в питерских двориках из магнитофонов повсюду зазвучала пусть не дозволенная партийными вождями на чествовании, зато искренняя, наполненная настоящей любовью песня Розенбаума:

Когда мальчишки по двору гоняли мяч футбольный,
Когда за стекла битые им ставили на вид,
Они в мечтах в атаку ими на настоящем поле
В футболках синих с надписью «Зенит».

И мамы, зашивая им разорванные брюки,
Не знали, что однажды в осенний звездный час
Родные их ребята победно вскинут руки,
И искры счастья брызнут из сотен тысяч глаз. «"Зенит" — чемпион!» — ревут трибуны,
И флаг бело-синий в небо взмыл.
«Зенит» — ты не баловень фортуны.
Ты честно и по праву победил. Но было все непросто, мы Кубок упустили,
И пресса не хотела всерьез нас принимать.
Но чем сильнее били, тем злее все мы были,
И это помогало нам на поле побеждать. «Зенит» — это значит не сдаваться,
«Сгорая» в Тбилиси в два мяча.
«Зенит» — это значит ленинградцы,
А Ленинград нигде не подкачал. На выезде решающем мы взяли все, что можно,
И между дел из Кубка попрошен был «Спартак».
Немного отдохнули, «Шахтер» «сломали» тоже,
И «Металлист» последним «лег» под бело-синий флаг. «Зенит» — это парни из Удельной,
И жизнь у них — вечный карантин.
«Зенит» — это взлет после паденья,
«Зенит» — ты у Питера один.

 

* * *

Никому в Питере тогда и в страшном сне не могло присниться, какое паденье их любимцев ждет после взлета. Невозможно было даже представить, что всего два с половиной года спустя те же футболисты напишут письмо против любимого Пал Федорыча, и ему придется уйти. А в 89-м «Зенит» и вовсе вылетит из высшей лиги, куда всерьез и надолго вернется лишь в 95-м. Причем с тем же самым Садыриным…

Размышляя о причинах многолетнего питерского футбольного похмелья, я вспомнил свой вопрос, заданный Розенбауму. Вернее, его беспощадный ответ.

— Почему, по-вашему, у питерского футбола столько лет до 84-го не было никаких достижений?

— И 84-й был достижением не питерского футбола, а конкретно Павла Федоровича Садырина и игроков! Есть у меня такая песня: «Ты не Санкт-Петербург, не святой ты совсем». Санкт-Петербург всегда гробил людей, которые приносили ему славу. Во все времена. Включая Садырина. Кого ни возьми — начиная с Пушкина и заканчивая Собчаком. А кому помог Ленинград из своих артистов и спортсменов? Никому. Если ты не гляделся какому-то секретарю ЦК в Москве, то оказывался в полном дерьме, и твой город даже не думал протянуть тебе руку помощи. Поэтому и наш баскетбольный «Спартак» без Владимира Кондрашина сразу улетел в пропасть, и волейбол без Вячеслава Платонова сгинул…

Пока были личности, энтузиасты, которые сами делали дело — оно двигалось. Как только такие люди исчезали — город спортом не занимался. И тот же «Зенит» 84-го жил не благодаря ленинградским властям, а благодаря ЛОМО и его директору Панфилову, сильнейшему человеку в городе. А о таких городских руководителях, как луганский секретарь обкома Шевченко, во многом благодаря которому местная «Заря» в 72-м году стала чемпионом СССР, Ленинграду приходилось только мечтать.

«Санкт-Петербург всегда гробил тех людей, которые приносили ему славу», — страшные слова сказал Розенбаум о своем родном городе. Но то, что произошло с «Зенитом» после его первого золотого успеха, приговор музыканта и поэта подтверждает. Полностью.