Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Мелик-Шахназаров Ашот Зарэевич

Глава V. Жребий судьбы

Шёл третий день Игр 291-й Олимпиады. Впрочем, они уже успели получить своё наименование — стали называться Играми Никострата. Этим они были обязаны смуглому стройному юноше, сыну Ксенофонта из Спарты, который в свои восемнадцать лет стал победителем в беге на один стадий. Дистанцию в шестьсот ступней Геракла Никострат преодолел как ветер, опередив ближайшего соперника на два корпуса. И теперь он сидел на мраморной трибуне стадиона, окружённый родными и друзьями, в то время как поэты готовили в его честь хвалебные оды, которые должны были прозвучать в Пританее во время церемонии награждения. До этого торжественного события оставалось ещё целых два дня. Сегодня утром прошли состязания борцов и пентатлов, после полудня предстояли кулачные поединки, а на завтра были назначены гонки колесниц. Победители получали свои награды лишь в пятый день Игр.

Накануне за великолепным успехом юного Никострата последовали красивые победы других атлетов: бегунов и метателей. Два стадия быстрее всех пробежал Дамоксенид из Старого Коринфа, что в Арголиде. Лучшим в изнурительном беге на долихос был Филет из Александрии. В метании диска отличился Ксенокл из фокидского города Дельфы, в метании копья — Рексиб из Пизы, а в прыжках в длину — другой житель Пизы, Меналк.

Карен и Арсен не пропускали ни одного состязания. Их постоянными спутницами были Деметра и Фату. Короткая эксомида нубийки и её ярко-жёлтый гиматион нисколько не уступали по роскоши одеянию хозяйки. У Арсена ещё свежи были воспоминания о поездке в Египет, он мечтал изваять когда-нибудь скульптуру чернокожей девушки и сейчас с удовольствием наблюдал за мягкой грацией Фату.

Четверо молодых людей проводили целые дни на стадионе. Чужестранцев особенно заинтересовали выступления копьеметателей и прыгунов. Для того чтобы бросить копьё дальше и придать ему лучшую устойчивость в полёте, атлеты использовали тонкий кожаный шнурок. Они обвязывали им середину древка. Один конец шнурка прикреплялся к копью, другой, с небольшой петлёй на конце, оставался в руках копьеметателя. Разбежавшись и метнув копьё, атлет продолжал удерживать в течение нескольких мгновений шнур указательным и средним пальцами, что придавало копью вращательное движение, а следовательно, и нужную устойчивость.

Интересной была и техника прыжка в длину. В руках у прыгунов были гальтеры — гири из бронзы, подобранные по весу индивидуально для каждого атлета. Эти гальтеры напоминали четвертушки яблока с отверстием в середине для захвата. Разбежавшись и оттолкнувшись от небольшой каменной плиты — батеры, атлет выбрасывал вперёд руки с гирями, увеличивая таким образом скорость полёта. При приземлении прыгун отводил одновременно руки с гирями назад, чтобы, оттолкнувшись одной ногой, вновь выбросить вперёд руки, приземлиться на другую ногу и совершить третий прыжок. В зачёт шла сумма трёх прыжков, которая у лучших прыгунов превышала полуплетр[15].

Борьба на дорожках и аренах олимпийского стадиона была упорной. В первые два дня состязаний никому из победителей предыдущих Игр не удалось сохранить своё звание, хотя трое олимпиоников пытались этого добиться. Лишь утром третьего дня, когда победу оспаривали пентатлы, Пантарк из Родоса сумел повторить успех, которого он достиг четыре года назад. В финале состязаний на борцовскую арену вышли два атлета, показавшие лучшие результаты в беге, прыжках в длину, метании диска и копья: олимпионик Пантарк и молодой гигант из Мантинеи Алкид. Уверенный в себе Алкид готовился к длительной схватке, надеясь утомить своего старшего по возрасту соперника и одолеть его. Однако опыт взял верх над самонадеянной молодостью. Крепко ухватив руку Алкида, Пантарк изловчился и бросил соперника на песок.

В третий день Игр Деметра, Фату и оба молодых чужестранца были с утра на трибунах. Во время большого перерыва, который разделял утренние и вечерние состязания, молодые люди пообедали в трапезной, созданной на время Игр рядом со стадионом. Затем они вернулись на трибуны, с нетерпением ожидая того момента, когда судьи вызовут на песчаную площадку кулачных бойцов.

Народу на трибунах в этот вечер было как никогда много. Жители Элиды знали толк в кулачных поединках, элидские поединщики не раз выходили победителями соревнований. Серьёзную конкуренцию им могли бы составить лишь поединщики Спарты. Но, к счастью для элидских атлетов, спартанцы никогда не участвовали в кулачных боях, хотя именно они изобрели этот вид состязаний. Кулачный бой входил в подготовку спартанских воинов. Для успешного ведения рукопашных схваток нужно было неустанно тренировать обе руки: левую, которая держала щит, чтобы умело парировать им удары вражеского меча; и правую, которая должна была быть особенно крепкой, чтобы удерживать оружие и наносить им разящие удары.

Тренировка спартанских воинов была чисто прикладным, военным занятием. Спартанцы не относились к кулачному бою как к виду атлетических состязаний. Они считали ниже своего достоинства выступать в кулачном поединке. Одно дело поле битвы — там ставкой была жизнь. Быть побеждённым в бою и заплатить за поражение своей жизнью почётно. Другое дело поединок на стадионе. Проиграть его на глазах у зрителей было, по мнению спартанцев, просто унизительно. Своё отрицательное отношение к кулачному бою как виду состязаний спартанцы сохранили на протяжении всей истории Олимпийских игр.

…Наконец в послеполуденной тиши протяжно пропела труба, и тотчас же появились номофилаки. Их бесстрастные лица казались ещё бледнее на фоне иссиня-чёрных гиматионов, накинутых на плечи служителей Олимпии, призванных следить за ходом состязаний. Номофилаки уселись в специально отведённые для них кресла на белой мраморной террасе, над которой возвышалась чёрная, также из мрамора, трибуна с неподвижно восседавшими на ней жрецами, одетыми во всё белое.

Элланодики, посланные за поединщиками в палестру, были, судя по времени, на подступах к крипте. Наконец из тоннеля показалась голова первого элланодика, увенчанная ветвями оливы. Все десять элланодиков в пурпурных плащах арбитров при полном молчании публики поднялись на возвышение напротив арены, ниже того места, где уже сидели жрецы и номофилаки. У одного из них — агонофета — в венок была вплетена пурпурная лента в знак того, что он находился при исполнении своих непосредственных обязанностей.

Затем из крипты показалась голова первого из поединщиков. Группа зрителей, в которых по одеяниям легко можно было распознать жителей Крита, встретила появление атлета приветственными возгласами. Сомнений быть не могло: этот поединщик был их земляком. И действительно, когда гигант в синем гиматионе, с копной кудрявых волос полностью выбрался из подземелья, любители кулачных боёв без труда узнали в нём многократного, хотя и неудачливого, участника олимпийских состязаний критянина Дамарета.

Следом за ним один за другим из тоннеля вышли и остальные поединщики. Появление каждого из них вызывало ликование трибун. Вараздат шёл предпоследним. Как и другие атлеты, он был одет в тонкий шерстяной гиматион. Поединщик мог выбрать для гиматиона любой цвет — на свой вкус. Вараздат предпочёл оранжевый. Накинутый на правое плечо гиматион был прихвачен тонким кожаным шнуром вместо пояса. Появление Вараздата на стадионе вызвало бурю восторга. Правда, его приветствовали скорее не как атлета, а как доблестного мужа. Подвиг чужестранца продолжал оставаться главной темой разговоров служителей и гостей Олимпии. Мало кто из них видел до сих пор самого смельчака. Теперь он предстал перед зрителями.

Восемь атлетов выстроились полукругом перед резным столиком из красного дерева и слоновой кости, установленным в центре арены. А на столе, сверкая в лучах солнца, стояла большая серебряная урна великолепной старинной чеканки. То была священная урна Зевса, извлекаемая из святилища Громовержца лишь раз в четыре года специально для торжественной церемонии проведения жеребьёвки, или, как официально гласили правила Игр, для определения жребия судьбы.

Повинуясь жесту агонофета, слуга администрации — керикс — опустил в урну горсть золотых, размером с фасолину жребиев с нанесёнными на них буквами. На каждой паре жребиев была выбита одна и та же буква. Два атлета, которым выпадали одинаковые буквы, составляли пару на поединок. Ещё четырежды звучала труба, прежде чем элланодик-распорядитель взял в руки кусок, телячьей кожи — леукому с выписанными на ней именами участников и, дождавшись полнейшей тишины, произнёс на греческий лад имя первого из них.

— Дамаретос, сын Энатионаса с Крита!

Высоченный керикс, одетый во всё белое и перевязанный широким красным поясом, подошёл к поединщику Дамарету, выступившему из рядов с приветственно поднятыми руками, и, положив, как того требовала традиция, руку ему на голову, повёл вдоль трибун.

Стоявший рядом с агонофетом глашатай громко произнёс в наступившей тишине:

— Все ли вы, счастливые гости Олимпии, согласны с тем, что этот атлет является свободным и достойным гражданином? Всегда ли его поведение было безукоризненным? Не может ли кто из присутствующих обвинить его в преступлении? Подтверждаете ли вы решение элланодиков допустить его к состязаниям?

Одобрительный гул трибун был ему ответом. Впрочем, вся эта процедура носила формальный характер и была лишь данью традициям. Задолго до начала тридцатидневной подготовки в Элиде, а также в ходе неё агенты — криптии Олимпии старательно наводили справки о всех атлетах и допускали к заключительному дню лишь тех из них, чьё прошлое и настоящее оказывались безупречными.

Однако устроители Игр строго следовали принятой процедуре. За десяток с лишним веков со времени учреждения Олимпийских игр из этого текста выпало лишь одно слово — «Эллада», стоявшее в конце первой фразы. Ранее глашатай спрашивал, является ли атлет «свободным и достойным гражданином Эллады». Но с тех пор, как Греция была завоёвана Римом и к участию в Играх стали допускаться римляне, а позже и чужестранцы, слово «Эллада» выпало из официального текста обращения.

Керикс подвёл Дамарета к столику с урной Зевса. Критянин протянул руку за жребием, как вдруг был остановлен громовым возгласом, донёсшимся с верхнего ряда трибун. Зрители повернули головы, пытаясь что-нибудь разглядеть. Однако солнце, светившее с той стороны, откуда послышался голос, слепило глаза. Было лишь видно, что кто-то в зелёном гиматионе спускается вниз по ступеням. Дойдя до конца трибун, он повторил, подняв вверх правую руку:

— Прошу слова!

С первого взгляда на этого исполина становилось ясно, что он — опытный кулачный боец. От него веяло уверенной силой. Свёрнутый нос, многочисленные шрамы на лице и особенно сплющенные, совершенно разбитые уши придавали лицу свирепость. Он скрестил руки на груди, пряча огромные кулаки, и ждал знака, чтобы продолжать. Понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы элланодики и многие из зрителей узнали в незнакомце знаменитого олимпионика Эпикрада из Афин, атлета, оказавшегося победителем в состязаниях по кулачному бою на двух предыдущих Играх кряду.

— Говори, Эпикрад, — разрешил ему элланодик-распорядитель. — Ты возражаешь против участия в состязаниях Дамарета?

— Нет, — ответствовал великан. — Я хочу быть включённым в число участников кулачных поединков.

Ответ Эпикрада вызвал на трибунах шум. Зрители восторженно приветствовали двукратного олимпионика. Те, кто видел его на арене и знал мощь его ударов, уже предвкушали удовольствие, которое они получат от поединков с его участием. Другие спрашивали у сидящих рядом, как может претендовать на участие в Играх поединщик, который не прошёл обязательную для всех тридцатидневную подготовку в Элиде?

Именно этот вопрос задал Деметре Арсен. А Карен добавил с уверенностью:

— Ему, конечно, будет отказано, не так ли, Деметра?

— Увы, — отвечала гречанка, которая с появлением Эпикрада явно заволновалась. — Атлеты, добившиеся титула олимпионика, освобождаются от обязательной подготовки в Элиде и имеют право на участие в состязаниях, если заявляют об этом до жеребьёвки.

Ответ гречанки огорчил братьев. Эпикрад был, несомненно, первым кандидатом на победу в олимпийском турнире. Это был зрелый муж, имевшей опыт множества кулачных состязаний. Его две блестящие победы на Олимпийских играх говорили сами за себя.

Между тем элланодики провели короткое совещание, и распорядитель объявил, что олимпионик Эпикрад включается, согласно правилам Игр, в число участников состязаний. Новый претендент на победу встал в общий строй, а керикс по указанию элланодиков опустил в священную урну ещё один жребий, непарный, с изображением буквы «сигма».

Увеличение числа участников до девяти вызвало дополнительный интерес к розыгрышу жребия. Дело в том, что, согласно правилам, поединщик, вытянувший непарный жребий, получал огромное преимущество: сразу выходил в финал. Ему предстояло провести лишь одну встречу — с соперником, который уже успеет устать в предыдущих трудных поединках. В таких случаях победа, как правило, доставалась более свежему сопернику. Он провозглашался олимпиоником, хотя и получал неофициальное прозвище «эфедр», то есть атлет, вышедший в финал без боя. Такая победа ценилась не очень высоко. Но правило есть правило. К тому же то, что атлет победил будучи эфедром, вскоре забывалось, а титул олимпионика сохранялся у него навсегда.

Всё это время Дамарет с нетерпением переминался с ноги на ногу. Наконец он получил разрешение подойти к священной урне. Элланодик, принявший у него из рук вытащенный им жребий, громко возвестил: «Дельта!» И пока критянин возвращался на своё место, распорядитель вызвал следующего атлета. Им оказался Дамиск, сын Филета из Сицилии. Разумеется, имя его было произнесено на греческий манер: «Дамискос, сын Филетаса из Сицилии». Сопровождаемый традиционным возгласом глашатая, керикс вновь повёл поединщика перед трибунами, положив ему руку на голову. Затем атлет стал тянуть жребий. Ему попался «эпсилон».

А на арену вызывались всё новые и новые участники:

— Эперастос, сын Перонимаса из Олимпии!

— Патакос, сын Марионаса из Галлии!

Поединщики в ярких разноцветных гиматионах совершали круг, подходили к урне Зевса и, вытянув жребий, возвращались в строй.

— Вараздатэс, сын Анобаса из Артаксаты!

Атлет в оранжевом гиматионе сделал шаг вперёд, поднял левую руку и улыбнулся. Зрители откликнулись одобрительными возгласами. Однако там, где сидела Деметра с братьями и где находился в окружении соотечественников купец Тироц, послышались свист и улюлюканье. Деметра в растерянности оглянулась на братьев.

— Видишь ли, Деметра, — отозвался на немой вопрос гречанки Арсен, — виновата традиция. Хотя чужестранцы уже давно стали равноправными участниками Игр, организаторы состязаний всё же продолжают произносить их имена на греческий манер. Им кажется, что этим они как бы оберегают Игры от участия в них варваров. Вот почему Вараздат превратился в Вараздатэса, а его отец — в Анобаса. Но это не может нравиться землякам Вараздата.

Шум и возгласы недовольства в окружении Тироца-армена прекратились лишь после того, как Вараздат поднял обе руки ладонями вперёд, прося своих соотечественников успокоиться. И когда керикс повёл его вдоль трибун, ответом на вопросы глашатая было единодушное одобрение публики.

Деметре очень хотелось, чтобы поединщик увидел её. Впрочем, не заметить её было трудно. Она была в очень короткой золотистой эксомиде, её красивые ноги были обуты в такие же золотистые сандалии, чёрные волосы собраны вверху у затылка, шею украшало великолепное ожерелье из небесно-голубого берилла, в ушах горели такие же серьги, а оба запястья были схвачены золотыми браслетами с вкраплёнными в них голубыми камнями. Вместе с темнокожей, изящно одетой Фату они были самым ярким пятном на трибуне.

Вараздат замедлил шаг и едва заметно кивнул. Этот жест, несомненно, относился и к братьям. Но Деметра приняла его целиком на свой счёт и зарделась от удовольствия. Между тем, совершив круг, Вараздат подошёл к столику и опустил руку в священную урну.

На золотой фасолине, которую вытянул поединщик, значилась «альфа» — первая буква алфавита. Вскоре стал известен и соперник Вараздата. Им оказался Филон из столичного города Константинополя, именовавшегося ранее Византием и давшего впоследствии название всей Восточной Римской империи.

Поединщиков поставили рядом. Черноволосый византиец был несколько выше Вараздата и поэтому казался тоньше, если можно так сказать об атлете, вес которого близок к четырём талантам[16].

Жребий определил судьбу большинства поединщиков, когда распорядитель пригласил к столу с урной Зевса олимпионика Эпикрада. Афинянин властным движением руки достал свой жребий и передал его распорядителю.

— Сигма! — воскликнул элланодик.

Публика на трибунах, затаившая на мгновение дыхание, вдруг разом зашумела. Состязания по кулачному бою грозили превратиться в фарс. Фаворит турнира двукратный олимпионик Эпикрад вытащил «сигму» — непарный жребий, опущенный в священную урну словно специально для него. Это означало, что афинянин освобождается от всех боёв и сразу выходит в финал. Одна победа отделяла, таким образом, Эпикрада от исключительной возможности стать трижды олимпиоником. Правда, это была бы победа эфедра. Достойна ли такая победа его, Эпикрада?

Зрители, среди которых было много афинян, а также друзья и близкие Эпикрада бурно выражали свою радость. Однако большая часть публики протестовала против такого оборота дела. Им претило это архаичное правило, дававшее незаслуженное преимущество одному из поединщиков. Вопрос о пересмотре этого положения не раз поднимался в Верховном совете Олимпии, но каждый раз оно оставалось без изменений. Жрецы, номофилаки и элланодики не считали нужным изменять условия олимпийских состязаний, зафиксированные в законах Ликурга. Ими устроители Олимпийских игр руководствовались уже почти двенадцать столетий. Правда, в то время, когда были приняты законы, кулачный бой не входил в программу Игр. Законы жеребьёвки касались бега на стадий. Но позже, с введением в программу Игр 23-й Олимпиады кулачных состязаний, их положения были распространены и на кулачные поединки.

Распорядитель потребовал тишины, подняв руку, и коротко бросил:

— Таков жребий!

Но публика продолжала неистовствовать. И тогда афинянин поднял вверх правую руку и, едва дождавшись тишины, гневно произнёс, чеканя каждое слово:

— Я, олимпионик Эпикрад, сын Крокона из Афин, участвовал бесстрашно почти во всех кулачных состязаниях, проводимых за последние две Олимпиады в Ахайе. В Олимпии глашатаи дважды трубили мне славу и дважды возлагали на моё чело венки из ветвей священной маслины. В Дельфах я потерял ухо. В Платэе мне разбили надбровные дуги, о переломах носа я не говорю — так часто это случалось. В прошлом году в Коринфе я рухнул на песок спустя несколько мгновений после того, как мой соперник признал своё поражение. И всякий раз Крокон, мой отец, вместе с моими земляками был готов унести меня с арены раненым или мёртвым. Я всегда побеждал в честном бою. И если боги решили сделать так, чтобы я бился сразу в финале, значит, такова их воля.

Обведя взглядом притихшие трибуны, Эпикрад продолжал:

— У входа в храм Зевса стоят две статуи, отлитые Афинами в честь моих побед. Об этом говорят надписи на них. Но посмотрите на эти великолепные зевсоподобные изваяния! Разве они похожи на меня, Эпикрада из Афин? Нет, конечно. Потому что лишь третья победа на Играх даёт олимпионику право на портретное сходство. Я молил об этом всех богов Эллады, принёс не одну жертву богине Нике, и вот мои мольбы услышаны. Всемогущий Зевс облегчил мою задачу, предназначив мне непарный жребий. Моя мечта исполняется, и я, подобно легендарному поединщику Диагору, смогу вскоре выставить на обозрение свою портретную статую в полный рост.

Произнеся эти слова, Эпикрад расправил плечи и гордо оглядел трибуны. По умолкнувшим было рядам вновь прокатился гул. Он нарастал и наконец, заклокотав, достиг апогея. Зрители явно разделились на два лагеря. Одни рукоплесканиями и криками приветствовали смелую речь Эпикрада, другие освистывали её, считая похвальбу недостойной олимпионика. К тому же третья победа ещё не была Эпикрадовой, её предстояло добыть. И, наверное, поэтому Эпикрад сделал шаг вперёд и гневно бросил в сторону бушующих трибун:

— Это обо мне сказал моей матери педотриб Янис: «Если тебе скажут, что твой сын умер, можешь поверить этому. Но не верь человеку, который станет утверждать, что он был побеждён на олимпийских состязаниях!»

Шум негодования и возгласы восхищения с новой силой вспыхнули на трибунах. Распорядитель тщетно взывал к порядку. Тогда по его знаку все элланодики поднялись со своих кресел и, сделав несколько шагов, подошли к балюстраде, ограждавшей их трибуну от стадиона. Это привлекло внимание зрителей и заставило их успокоиться. Агонофет вновь поднял руку, добиваясь полнейшей тишины, и сказал, обращаясь одновременно и к зрителям, и к Эпикраду:

— Таков жребий! Эпикрад будет биться сразу в финале. Что касается воли богов, то мы узнаем об этом после решающего поединка. А тебе, олимпионик, — сказал он, обращаясь уже к одному Эпикраду, — не пристало возносить хвалу самому себе: ты можешь прогневить Зевса. Ступай на место.

Эпикрад молча вернулся в строй. Оставшаяся часть жеребьёвки прошла без приключений. Поликар из Александрии вытянул «эпсилон», и ему предстоял поединок с Дамиском из Сицилии. Дамарету с Крита выпало встретиться с карфагенянином Иккосом, которому тоже досталась «дельта». Одинаковые жребии с изображением буквы «зита» достались Патаку из Галлии и Эперасту из Олимпии. После того как был определён жребий судьбы, поединщики освободили арену. Одни остались на трибунах, в специально отведённых для поединщиков местах, другие скрылись в крипте.

В крипте, сумрачном тоннеле длиной в 32 больших шага, было тихо и прохладно. Здесь можно было отвлечься от предстоящего поединка или, пройдя тоннель, выйти в Альтиду, храмы и алтари которой также благотворно влияли на атлетов и поединщиков, взволнованных предстоящим состязанием. Слева у входа в крипту со стороны Альтиды стояли занёс-базы. Те самые, что были поставлены здесь как напоминание о необходимости вести честную борьбу. И те из атлетов, которые предпочли дожидаться начала своего поединка в крипте, по соседству с занами, имели достаточно пищи для размышлений. Так что место для занёс-баз было выбрано отнюдь не случайно. И Вараздат, который тоже находился в крипте, невольно усмехнулся.