Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Кикнадзе Александр Васильевич

Часть десятая. Посвященная судьям и тем, кто их судит

Глава I. Привередливые люди
Глава II. И не судимы будете?
Глава III. Прохиндей
Глава IV. Искаженные результаты
Глава V. Чистые души

«Я выкинул его из своей жизни». — Повторение давно пройденного. — Съемки скрытой камерой. — Не тот ли это «Педерсон»? — Разыщите Васю Захребова!

Глава I  Привередливые люди

Есть в футболе и вокруг него немало мужей, считающих судей извергами рода человеческого, слишком много власти имеют, против нее не попрешь…

Вот если бы изобрели такой электронный механизм, который мог бы объективно фиксировать каждое нарушение правил, наша бы команда, наша бы команда показала бы на что способна…

А пока… Июль 2000 года, сыграно двенадцать туров чемпионата России.

«Я возмущен судейством. Над нами издеваются. В прошлых играх три наших гола не засчитали. Когда это безобразие закончится?» (главный тренер ЦСКА Долматов после матча, проигранного «Факелу»).

После встречи, проигранной в Ростове, заявляет главный тренер «Черноморца» Байдачный: «Более мерзкого судейства я в жизни не видел. Было преднамеренное убийство нашей команды: из четырех пенальти, на которые мы имели право, нам дали только один».

Особенно не повезло известному рефери Баскакову. «Я выкинул его из своей жизни», — сказал тренер «Динамо» Газзаев. Приговор был вынесен через несколько минут после матча, проигранного «Локомотиву».

По-прежнему множество споров возникает вокруг офсайда — был или не был? Судьи стали осмотрительнее и, как правило, принимают решения в пользу обороняющейся команды. К середине чемпионата России отменено, пресечено, запрещено 500 (пятьсот!) примерно атак. Всегда ли верно?

Так ли уж неправы в категорических суждениях своих обиженные тренеры? Не новая это песня.

Из постановления Всесоюзной секции футбола, вынесенного в июле 1949 года:

«За последнее время выявлены случаи недобросовестного, а то и необъективного судейства игр на первенство и Кубок СССР. Данные факты говорят о необходимости усилить воспитательную работу с судьями, повысить их подготовку, ужесточить требования к допускающим ошибки».

Проходит полвека…

В мае 2000 года Российский футбольный союз, Профессиональная футбольная лига и Коллегия футбольных судей проводят расширенное заседание с участием арбитров, обслуживающих высший дивизион. Повод тревожный — с начала розыгрыша поступило восемнадцать апелляций на качество судейства. Отстранены до конца сезона Давыденко (Невиномысск) и Иванов (Санкт-Петербург), строго предупреждены и наказаны Масляев (Нижний Новгород), Фролов (Раменское), Разринский и Ходарев (Москва).

И далее следует строка, будто бы переписанная из постановления приснопамятной Всесоюзной футбольной секции: «Российский футбольный союз намерен ужесточить требования к судьям, допускающим ошибки в ходе игр чемпионата и Кубка России».

Если так много зависит от судьи, как же не сделать все, что только можно, и что нельзя, чтобы расположить его, заинтересовать в исходе встречи. Тем более, если полагаешь, что соперник уже предпринял «в этом» направлении свои меры.

* * *

Однажды давным-давно редакционная командировка привела меня в большой красивый южный город, память о гостеприимстве которого я хранил еще с юношеских лет.

Но то, что гостеприимство его простирается так далеко, предположить не мог.

Взглянув на мое удостоверение, администратор удивленно вскинул брови:

— А что, разве вас не встретили, ведь поехали же в аэропорт. Неужели разминулись? Не беда, вам забронирован номер. Люкс! Сейчас вас проводят, анкету заполните позже, не беспокойтесь, все будет в порядке.

Если честно, к столь любезному приему я не был готов, ибо имел немалый опыт общения с администраторами отечественных отелей, и пока словоохотливый провожавший говорил мне с каким нетерпением город ждет завтрашнего дня, старался представить, кто мог позаботиться обо мне. Предположим, позвонили из редакции, заказали номер, но почему поехали встречать? Не перепутали с кем-то? А что у них здесь такое завтра? Кажется, футбол… Если так, то в руки сам собой идет забавный сюжет.

Помощник администратора торжественно распахнул дверь в номер, и первое, что я увидел, — рояль в углу, а на столе бутылки вин и коньяка и вазу с фруктами.

— Милости просим, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Вы для нас желанный гость.

Уже через минуту стало ясно все.

— Мы просто из-за этого футбола издергались. Если наши завтра проиграют — вылетят, страшно подумать, что будет. Когда в первом круге на их поле играли, судья ужас, что делал. Но о вас все говорят хорошо, — скромно потупил глаза провожавший.

Это значило, что командировочное удостоверение, выданное мне спортивной редакцией, приняли за удостоверение спортивного комитета.

Небрежно бросив плащ на спинку кресла, я на всякий случай поинтересовался:

— А есть ли у вас другие свободные номера?

— Что вы, бронь на каждое место оттуда дают, — помощник администратора показал глазами на потолок. — Ну я пошел, располагайтесь, пожалуйста, если что-нибудь понадобится, не стесняйтесь, звоните, вы нам только доставите удовольствие.

Недолгий срок спустя я услышал голоса, раздававшиеся за дверью:

— Этот олух администратор принял за вас какого-то корреспондента. Вы, пожалуйста, извините, сейчас мы его оттуда выпрем. — Судя по всему, голос принадлежал человеку, ответственному за прием судьи.

Раздался настойчивый стук, и в комнату ввалилась возбужденная толпа. Помощник администратора, казавшийся таким предупредительным, метал молнии и почему-то перешел на «ты».

— Ты зачем меня обманул? А ну поставь на место бутылку нарзана и вообще будь здоров, это не твой номер, а твой номер не пройдет.

Над толпой возвышалась знакомая улыбающаяся физиономия судьи всесоюзной категории Николая Павловича.

Дружески хлопнув помощника администратора по плечу, он пропел басом:

— Ничего не произошло, не волнуйтесь. Мы прекрасно устроимся вдвоем, если мой товарищ не будет возражать, только распорядитесь принести второй комплект белья, а все это возьмите с собой.

Николай Павлович, хорошо понимая, что находится в холодильнике, открыл его, вынул из испарителя запотевшую бутылку водки, приплюсовал ее к бутылкам, стоявшим на столе, передал их помощнику администратора и ласково закрыл за визитерами дверь.

Мой неожиданный сосед спросил, когда мы остались одни:

— Как вам нравится? Они считают, что если бы не ошибка администратора, я бы выпил все это и вышел завтра судить матч, не желая обидеть хлебосольных хозяев, иначе как им в глаза глядеть? У меня уже была одна похожая история в этом городе. А знаете, от кого все идет? Избрали председателем городской секции футбола директора местного коньячного завода… не потому, что он необыкновенный знаток игры… он мастер других игр: незаменим, когда надо встречать судей.

На следующий день я пошел смотреть игру. Она была важна для обеих команд: гости могли стать призерами розыгрыша, хозяева — сохраниться в группе, и это было бы для них не меньшим счастьем. Сидел недалеко от местного начальства. На председателе футбольной секции (могло показаться, что он явился на стадион после хо-ро-шей дегустации) не было лица. Хозяева проиграли 0:2. Перед уходом председатель окинул меня взглядом, в котором было мало ласки. А судье он устроил разнос.

Наивное было время. С годами искусство совершенствовалось.

Глава II  И не судимы будете?

Человек, который судил футбол и испытал на себе все, чем одаривает и угнетает это рискованное занятие, не может избавить себя от одной въевшейся привычки. Все смотрят, что делают на поле двадцать два участника представления, а он не сводит глаз с двадцать третьего: насколько прав в своих решениях человек со свистком, объективен ли, не поддается ли одуряющему воздействию трибун, ведь известно, что подавляющее большинство игр (возьми хоть более или менее спокойную Россию, неистовую Италию или сдержанную в проявлении чувств Японию) заканчивается в пользу хозяев поля. Невеселыми бывают порой наблюдения. Много честных судей живет на белом свете, а сколько рядом с ними прохиндеев от футбола, научившихся разом делать два дела — терять имя, но наживать капитал.

Весной 1949 года в Баку открывался новый — Республиканский — стадион. Праздник приурочили ко дню рождения крупного партийного руководителя. Испортить ему настроение было предосудительно, хотя тут к месту больше пришлось бы слово «наказуемо». На свою беду приехала открывать сезон команда вильнюсского «Спартака». Сперва судья не засчитал гол, забитый гостями. Те горестно всплеснули руками, но быстро погасили страсти («нам, прибалтам, не привыкать») и еще дружнее взялись за дело. Потом судья назначил пенальти. Форвард хозяев, угодив мячом в штангу, чуть не лишился чувств: на правительственной трибуне осуждающе кивали головами. Пришлось рефери сочинять еще один пенальти.

(Я подумал в тот момент: как хорошо, что за несколько лет до того я выкинул в море свой судейский свисток: ведь могло засосать).

Удастся ли узнать, что стоил победителям матч?

Недолгий срок спустя на встречу с корреспондентом «Советского спорта» пришел администратор той самой команды. Его фамилия Духовный как-то не очень подходила к делу, которым он занимался. Изгнали его за то, что он недостаточно умело распоряжался финансами, которыми располагал. Говоря иными словами, плохо обеспечивал результат. А если еще проще — клал в свой карман те деньги, которым следовало лежать в карманах судейских.

Открыв толстую тетрадь в коленкоровом переплете, Духовный жалобно вещал:

— Ну чем я виноват? Команда не умеет играть, а все беды — на мою голову. Вот поглядите: тут все расписано точно и честно: кому, когда и сколько. Все основывалось на доверии. Расписок, как понимаете, я брать не имел права, да и какой придурок оставил бы расписку. Укорили за то, что администраторы других команд работают умнее, у них на своем поле команды проигрывают редко, а наши продули два матча из трех. Не поверил и даже в то, что я почти каждому судье покупал билет на самолет… До Москвы стоит пятьсот, а до Ленинграда — все шестьсот… Хотя ленинградцы берут редко, там живут совестливые люди, — философски заметил самый совестливый на свете администратор.

— Не могли бы вы вспомнить, кто брал наиболее часто, вам-то теперь терять нечего?

— Профессия научила меня держать язык за зубами. Вы напишете, сославшись на меня… привлекут за клевету, ведь доказать я ничего ровным счетом не могу. Хотите, назову тех, кто никогда не брал? Называю по алфавиту: Алов, Латышев, Цветков… Удивляюсь только, как смогли они столько лет продержаться в нашем футболе.

Произнеся «в нашем», Духовный опустил книзу уголки губ.

— А про того судью, который… ну когда открывали Республиканский стадион, не вспомните ли?

— Это когда обштопали вильнюсский «Спартак»? Какие помнить?

Слегка послюнявив пальцы, перелистал страницы и быстро нашел то, что искал.

— Вот, пожалуйста. Здесь все точно зафиксировано. Он попросил для жены лакированные туфли сорокового размера, четверть топленого масла и себе отрез на зимнее пальто… Все, больше ничего.

Отвлекшись от текста, заметил:

— Между прочим, с этими туфлями морока получилась изрядная. По всему городу искал и сороковой размер. Курьеров в

пригородные магазины отправили. Судья был очень доволен, во время ужина, мы его устроили в стороне от посторонних глаз, жалел, что раньше не бывал в Баку, клялся в любви к бакинцам, мечтал снова проводить наши игры. Было бы, конечно, хорошо, да вот, не сбылось. Субчика схватили за спекуляцию… Нам показалось, что мы осиротели.

Задумался Духовный, тяжело вздохнул. И снова завел грустную песню о том, как несправедливо отрешили его от любимого футбола и любимой команды… катись теперь она ко всем чертям.

* * *

Сердце радуется, когда видишь хороший футбол. Но оно радуется вдвойне, когда видишь, как хороший футбол судит хороший неподкупный человек. Нелегка, сверхответственна профессия его, один лишь неверный свисток, и погрузится в траур целая страна; быстрый ум, бычье сердце, железную волю и сто других достоинств надо иметь рисковому слуге футбольного закона!

* * *

Ну что за молодчина этот испанец Антонио Лопес Ньето, проводивший 17 мая в Копенгагене финальный матч на Кубок УЕФА-2000 между стамбульским «Галатасараем» и лондонским «Арсеналом». В самом начале дополнительной тридцатиминутки, когда на табло уныло горели нули, он удалил с поля за невероятно грубый прием лучшего турецкого игрока Хаджи. Оказавшиеся на грани поражения бились отчаянно, мечтая довести дело до послематчевых пенальти и при том не свалиться от усталости с ног. Выстояли! В какую сторону пробивать одиннадцатиметровые? Ньето, ни секунды не раздумывая, указал на ворота, за которыми сидели стамбульские страдальцы (среди них было, между прочим, сто восемьдесят депутатов парламента… Где еще, как не на такой игре, можно показать соотечественникам свой патриотизм и завоевать на грядущих выборах симпатии?). Английский капитан потребовал определить ворота жребием. Но ему объяснили, что выбирает судья. Разве трудно было понять его? Справедливый человек выбрал в советчики совесть: «турки уже были наказаны».

Когда к одиннадцатиметровой отметке подходили англичане, зрители что было сил размахивали руками, отвлекая их. Когда свои — смиренно затихали. «Арсенал» забил лишь один гол из трех. «Галатасарай» не промазал ни разу.

Турция первый раз выиграла европейский кубок, праздник в стране длился несколько дней и ночей. А стамбульское радио, готовое было в горячем репортаже с места события проклинать Ньето, в конце концов, насколько мне дано было это понять, посчитало его справедливейшим в мире рефери.

Я тоже когда-то думал об этом судье очень плохо. Разве не он сделал себе рекламу на весь свет, заявив, что перед одним важным матчем в Киеве его решили подкупить, предложив две (а может быть, и три) очень дорогих шубы. Ну и наплел, до чего принизил украинскую сообразительность! Если бы они захотели предложить что-нибудь ценное, выбрали бы подарок поизящнее, а то тяжелые шубы… Как их повезешь, как объяснишь коллегам: откуда, на какие гривны?

Несчастную украинскую команду исключил и из розыгрыша, унизили без меры. Судью без меры возвысили за демонстративную непорочность. Ему бы молча отказаться от взятки (разве можно было исключить, что предлагал ее провокатор?), отсудить как надо и с чистой совестью возвратиться домой. Так нет, ударил себя кулаком в грудь: глядите, какой я принципиальный.

Но 17-го мая, глядя в благородное лицо Ньето и соглашаясь с его вердиктом — в какие ворота пробивать пенальти, — я подумал, что потомок честолюбивых иберов тогда, в Киеве, не мог поступить по-другому. В финале же Кубка он был безупречен с первой до последней минуты.

Вспоминаю о Ньето потому, что перед глазами немало вершителей футбольных судеб иного разбора.

* * *

В 1970 году, едва закончился печальный матч СССР—Уругвай, я спустился с трибуны «Ацтека» в пресс-центр, чтобы услышать мнения коллег о голландском судье.

— Всем было видно, что мяч прежде, чем побывать в ваших воротах, выкатился за лицевую линию. Ясное дело, судью купили, — как о чем-то само собой разумеющемся, произнес на чистом русском журналист-болгарин.

— Ес вар зер шмуциге шпиле — это была очень грязная игра, — добавил журналист из ГДР, имея в виду «игру рефери».

То были наши товарищи, и им сам Бог велел разделить возмущение судейством.

А вот что сказал турок:

— Сон дереджеде биябырчылык — безобразие высшей степени.

А вот что сказал испанец:

— Паразито грандиозо.

И как бы заключил:

— Арбитро? Гранде ассурдито! (Большая, мол, была бессмыслица).

В этот момент меня разыскал ответственный сотрудник всесоюзной федерации Алексей Парамонов. Лицо этого спокойного в общем человека хранило отблески гнева. Едва переведя дыхание, он вымолвил:

— Пишем протест, Валентин Александрович просит вас принять участие. Надо подавать срочно, бежим.

Если бы было дозволено вставить в дипломатический документ характеристики, которые предлагал Гранаткин, то слова «продажная тварь» и «бессовестное дерьмо» оказались бы в ряду самых изысканных. Толмач долго тер лоб, безуспешно пытаясь найти более или менее приемлемые обороты.

— Для чего все это нужно, Валентин Александрович? — спросил я. — Ведь поезд ушел. Протест не поможет.

— Надо сделать все, чтобы ублюдка больше не подпускали к футболу.

(Забегая вперед, скажу, что этого удалось в конце концов добиться…. да только нашей команде стало ли легче?)

Вручив по всем правилам протокола протест руководителю коллегии судей, Гранаткин вернулся и спросил меня:

— Помнишь наш разговор в самолете, когда возвращались с английского чемпионата… четыре года назад? Я показал тебе кое-какие фотографии, а ты спросил меня, как сегодня, для чего, мол, все это надо? Теперь понял, для чего?

* * *

Не обойтись без отступления.

Незадолго до войны на кубковый матч не то с «Темпом», не то со «Строителем» в Баку приехал московский «Локомотив».

Его вратарь Валентин Гранаткин отыграл здорово, отчет об игре в «Молодом рабочем» я назвал «Победа вратаря Гранаткина»; дальние родственники Валентина, жившие в Баку, ему эту газету послали… Когда в 61-м коллегия Спорткомитета утвердила меня в должности члена редколлегии «Советского спорта», Валентин Александрович, отличавшийся завидной памятью, бесхитростно спросил меня: «Это ты, что ли, двадцать лет назад описал одного локомотивского вратаря?», я едва заметно кивнул…

Возобновившееся знакомство постепенно переросло в товарищество, между иностранным отделом «Советского спорта» и управлением футбола установились нормальные деловые отношения, поссорились же мы нелепо: Валентин Александрович не мог простить мне «Затворников», решив, что статья была направлена против него персонально.

Но почему в час, последовавший за ошеломительным проигрышем Уругваю, вспомнил Гранаткин о разговоре в авиарейсе Лондон—Москва?

Валентин Александрович уже знал, что Москва признала выступление той нашей сборной удовлетворительным, как-никак впервые возвращались с чемпионата мира «медаленосцами», был он в приподнятом расположении духа и пригласил к себе в салон скромно отметить удачу.

Когда же мы остались вдвоем, он вынул из бокового кармана несколько фотографий и, прежде чем показать их, спросил:

— Ну, как тебе показалось судейство? Наших не давили?

— Вроде бы нет, наоборот, в матчах с венграми и итальянцами мне показалось… — ответил я, не совсем понимая, к чему клонит мэтр.

— В том-то и дело, что не показалось.

Гранаткин замолк, глянул в иллюминатор, задумался, как бы сомневаясь — говорить или не говорить, оглянулся, вблизи никого не было.

— Все дело в том, что мы постарались перенять чужой опыт. Спросили себя — что, им можно, а нам — нет? Одним словом, сделали все, чтобы обезопасить наших ребят от… — снова задумался, подыскивая слово, — нечистоплотных судей. Товарищи постарались и, как будто, с делом справились неплохо.

Три с половиной десятилетия прошло, а та сцена крепко держится в памяти. Что за фотографии хранил Гранаткин? Одна сделана на фоне ресторана «Арагви», другая — на фоне гостиницы «Москва», а третья — на фоне какого-то еще ресторана, но сюжет был общий: пока наши беседовали с гостями, в багажники «Волг» загружались ящики с надписями «Коньяк», «Водка» и «Икра».

Валентин Александрович спросил:

— Узнаешь господ?

— Нет.

— А ты внимательней приглядись.

— Судьи, что ли?

— В том-то и дело.

Снова задумался:

— Теперь все ясно?

— Далеко не все.

— Ну вот, а еще в писателях числишься, сочинителем именуешься, неужели не можешь присочинить концовку к моему рассказу?

… Вот что узнал я на высоте десяти тысяч метров, вдали от грешной земли, то ли над Бременом, то ли над Варшавой.

За несколько месяцев до открытия чемпионата мира-66 группа мудрецов из управления родимого футбола постаралась с наибольшей вероятностью определить рефери, которым будет поручено («доверено» как-то не подойдет) обслуживать игры в разных городах Великобритании. Наметив же кандидатов, стал и ломать голову как превратить этих потенциальных недругов в союзников, как расположить их, как задобрить. Насколько мне было дано понять, к «мероприятию» были подключены кадры из более серьезных управлений. Совпало: двум из трех судей, посетивших в свое время Москву, пришлось в Англии проводить наши матчи. Еще я узнал, что этих уважаемых господ приглашали в Москву якобы для участия в работе семинаров, а фотографии, оказывается, сделали для спецотчетов о финансовых тратах.

Было бы неправдой сказать, что познавшие знаменитое на весь мир московское хлебосольство подыгрывали «ребятам Гранаткина». Но они и не судили (как это делали и делают до сих пор некоторые представители некоторых западных стран) против наших.

…Тем разговорам было суждено всплыть в памяти двадцать четыре года спустя на чемпионате мира-90, проведенном в немилосердно знойной Италии.

* * *

До того, как международную политическую сцену покинул Союз Советских Социалистических Республик, покинул стеснительно, круша домашние памятники и как бы извиняясь перед мировым сообществом за содеянное, с международной спортивной арены ушла его сборная футбольная команда.

Эти ребята первый раз встретились друг с другом летом девяностого года (так можно было подумать) на последнем своем чемпионате мира. Они не понимали друг друга, будто артельщики, собранные наспех с бору по сосенке, каждый тянул свою лямку, показывая при этом, какая тяжелая обязанность быть футболистом. А на тренерской скамейке сидели люди, окосевшие от горя: знали бы, какой позор ожидает их команду, от предложений возглавить ее открестились бы без раздумий.

…Верховоды, в одночасье разрушившие великую страну, наивно полагали: вот теперь нас зауважают во всем мире, нам будут помогать и мы сможем, двигаясь по новому пути «вперед-назад», явить вся свою доблесть и мощь. В нашей слабости — наша сила! Привыкшие верить в ими же сочиненный девиз «человек человеку — друг товарищ и брат», кремлевские мудрецы и представить не могли как бьют ротозеев и саморазрушителей. Посмотрели бы на этот футбол, многое поняли бы! Колотили наших бедняг нещадно. Все, кто только мог. В их дырявые ворота влетали безответные мячи. Игроков в форме «Чи-чи-чи-пи» (так звучит по-итальянски «СССР») освистывали даже самые миролюбивые тиффози. О них с жалостью и презрением рассказывали радио, телевидение и пресса. «Конечно, хилого каждый норовит унизить, — грустно замечал мой товарищ по путешествию журналист Борис Чернышев. — Ты на судей, на судей погляди. Совсем распоясались. Один Педерсон (так переименовал скандинава Борис) чего стоит».

Глава III  Прохиндей

Групповой турнир начался матчем с Румынией. Пока наши, пыхтя и отдуваясь, знакомились друг с другом, их соперники провел и несколько острых, хорошо задуманных и организованных атак. Но мячи пролетали рядом с воротами, судье это, похоже, не понравилось; улучив момент, когда Хидиятуллин сыграл рукой за пределами штрафной площадки, он назначил пенальти.

До этого вскидывали руки лишь отдельные наши игроки, привлекая всеобщее внимание к промаху товарища, давшего неточный пас или забежавшего в офсайд. А туг дружно всплеснула руками вся команда, заклиная судью изменить решение. Тот был неумолим (какой судья-дуралей сделает этот на чемпионате мира?). Ребята, державшиеся такими молодцами в домашних товарищеских встречах, оказались на поверку не в меру впечатлительными. Пока приходили в себя, в их ворота влетел второй мяч.

Надо было отыгрываться на аргентинцах. Как же, на них отыграешься! Первый мяч — в воротах СССР. Но второй-то должен быть в противоположных. Аргентинский голкипер, рассчитывая пресечь атаку, покидает свой пост, Алейников бьет в пустой угол ворот, но каким-то образом оказавшийся здесь Марадона рукой отбивает мяч с самой линии. Похоже, играть время от времени рукой становится хобби знаменитого форварда. Один раз забил рукой — гол засчитали. А вот теперь отбил рукой, и гол не засчитали.

А судья был рядом.

* * *

Эту историю я услышал в разные годы от трех московских судей. Версии отличались второстепенными деталями, главная же канва была общей. Слухи? Возможно. Но скорее всего — нет, не слухи.

— Жил-был в одной скандинавской стране некий маклер, с детства увлекавшийся футболом. Ради него был готов на все, школьные занятия пропускал, на завтраках экономил, чтобы купить себе новые бутсы, выносил на тренировки огромные авоськи, набитые мячами, часами на скамеечке просиживал, терпеливо ожидая, когда ему разрешат наконец выйти на поле. Но тренеры его энтузиазма упорно не замечали… понимали, что из этого увальня толка не получится. Парня снедала зависть. И тогда решил наш герой стать судьей. Совсем как та девочка, которая возмечтала стать учительницей только для того, чтобы выставлять двойки противным подругам, ходившим в отличницах. Вот где оценили прилежность и настойчивость: молодому человеку разрешили поначалу чудить игры районного масштаба, потом — городского и, наконец, выпустили на международную арену. Дела в его посреднической конторе шли не очень, смекалистый служитель футбольной Фемиды понял, что вторая его профессия может в определенной степени возместить финансовые потери первой. Чего-чего, а умения налаживать связи и находить общий язык с кем надо, было ему не занимать. Много ли лет прошло или не очень много, но однажды послали его проводить отборочный матч в страну, расположенную южнее и давно соскучившуюся по футбольным победам. Во время ужина к нему подсел некий интеллигентного вида господин, который в самом конце трапезы как бы между прочим назвал цифру девятьсот. Гость едва заметно опустил ресницы, несколько удивившись крупному дополнительному гонорару, в несколько раз превосходившему официальный. На следующий день провел игру с умом, хозяева выиграл и с минимальным счетом, в аэропорт его провожал знакомый интеллигентный господин, выйдя из машины скандинавский друг ощутил в боковом кармане конверт, приятно щекотавший нервы. А следующая сцена видится такой. Едва самолет набрал высоту и пассажирам разрешили отстегнуть ремни безопасности, он вышел в туалет и… обнаружил в конверте не девятьсот американских долларов (как принято между джентльменами) и даже не швейцарских франков, а девятьсот советских рублей. И будто бы поклялся обиженный в лучших чувствах законник рано или поздно рассчитаться с недостойными обманщиками. Великая цель породила великую энергию, и вот настал заветный час: его допустили к чемпионату мира. Небо услышало мольбы: «в клиенты» угодила советская команда. И что он сделал в ней в одном матче…

Судья был рядом, когда Марадона рукой вынес мяч из собственных ворот. И сделал вид, что ничего не заметил. Окрыленные милостью судьи аргентинцы заиграли с удвоенной энергией, наши же размагнитились окончательно, в конце концов пропустили второй гол и… заняли в своей отборочной группе четвертое место.

А вообще, был тот чемпионат мира самым скудным на впечатления. В полуфинале западные немцы одолели англичан в серии пенальти (основное время — 1:1), аргентинцы тоже по пенальти взяли верх над итальянцами (основное время закончилось с таким же «счетом», как и началось — при нулях), а в финале команда ФРГ, получив право на сомнительный пенальти, на последних минутах вколотила гол аргентинцам. На церемонии вручения медалей Марадона демонстративно отвернулся от президента ФИФА Авеланжа и не пожал ему руку.

Команда СССР расставалась с чемпионатом мира навсегда. Как и судья-прохиндей, которого наконец схватили за руку.

Глава IV  Искаженные результаты

Есть люди, которым нельзя поручать никакого серьезного дела; из-за неумейства, лени или природной опасливости будут долго утрясать вопрос, что-то с кем-то согласовывать, запасаться руководящими визами, сделают все, чтобы избавить себя от ответственности. А если все же, несмотря на старания, работа пойдет и станут видны ее результаты, схватятся за голову шефы и кураторы: что мы наделали, на кого положились? и, почесав затылки, чтобы возбудить извилины, управляющие подотделом окончательных решений, изрекут: этому бездарю ничего серьезного больше не поручать.

Над тем, чтобы не дать Юрию Ведмецкому работы по его специальности, ломали головы руководители рангом повыше. В том числе: министр иностранных дел, начальник Генерального штаба, министр обороны, председатель правительства… и Президент тоже. За что немилость? Ведь Юрий Яковлевич честнейший в мире мастер своего дела, за его плечами академия. Коллеги считают его человеком справедливым и смелым, не привыкшим уходить от ответственности. А ему не разрешают заняться работой, которой отданы десятки лет.

И очень хорошо, что не разрешают.

А разрешили бы хоть раз всерьез продемонстрировать свое искусство, я бы этой книги не написал, а ты, читатель, ее бы не раскрыл.

Юрий Яковлевич Ведмецкий полковник ракетных войск. А на какие цели были направлены ракеты его дивизии еще недавно, можно догадаться без труда. Да здравствует такая безработица! Он всегда был занят выше головы, и только уйдя в отставку, смог отдаться двум давним своим пристрастиям — шахматам и футболу.

Подобно А.П. Старостину, Ведмецкий считает, что между этими двумя видами спорта есть много общего: умение просчитывать варианты, держать оборону, находить уязвимые места в чужом построении, наносить быстрый удар, ценить секунды. Да только судить королевскую игру легче, чем игру народную, там все — от закона, здесь все — от судьи. Глядя на финал Российского Кубка-2000 между «Локомотивом» и ЦСКА, когда судья Левников, ни за что ни про что, удалил с поля армейца, мой товарище грустью произнес:

— Увидишь, после этой игры Левникову выставят оценку, равную школьной единице (сбылось). Армейцы, победившие в полуфинале «Спартак» и получившие ответный удар от Левникова, покатятся вниз (сбылось и это: после нескольких поражений в чемпионате России подал заявление об уходе Олег Долматов, третий раз вернулся в армейский клуб Павел Садырин, но и при нем ЦСКА схлопотал один за другим два нуля). А Левников, как нив чем не бывало, выйдет судить очередные игры (сбылось). Кстати, не знаешь ли ты случайно почему наших арбитров так редко приглашают судить крупные турниры? Похоже, не будет их и на чемпионате Европы (сбылось и это предвидение).

…О том, что судейство — проблема нелокальная, а международная, свидетельствовал и сам чемпионат Европы. Едва он начался…

Считанные минуты остаются до конца безрезультатного матча Голландия—Чехия. И тут в штрафной площадке чехов, театрально раскинув руки, падает де Бур. Чтобы так правдоподобно изобразить происшествие нужны месяцы не тренировок, нет, репетиций. Его никто не толкал, никто не сбивал с ног. Все было исполнено хитрецом де Буром так, что попался на удочку даже многоопытный итальянский судья Коллина, указал рукой на одиннадцатиметровую отметку, все кончено, итог матча, в котором чехи показали себя с самой лучшей стороны, предопределен.

И румыны достойно держатся против немцев, взяли под плотную опеку их наиболее опасных форвардов, сами атакуют широко, варьируя комбинации, отчаянно борются за каждый мяч. К исходу первой половины — 1:1. Продравшись через частокол, к воротам ФРГ устремляется Илие, его сбивают в штрафной, защитник Линке возводит руки к небу: видит Бог, я не виноват, это он сам упал. Датский судья Милтон-Нильсен едва заметно кивает головой, как бы давая понять: я верю тебе, сын мой, и… пенальти не назначает.

— Обрати внимание, — говорит Юрий Яковлевич, — в обоих случаях арбитры помогали командам, скажу так, богатых стран. Я давно начал замечать… превращается в тенденцию. Нельзя утверждать, что это делается всегда сознательно, но, похоже, какой-то внутренний голос все же подсказывает. Разве не ясно, устойчивая экономика дает той или иной стране устойчивое положение в различных международных организациях, в том числе, и в Международной федерации футбола и многочисленных ее подразделениях, от которых зависит, например, выдвижение и назначение арбитров.

Предположение справедливого человека Ведмецкого подтвердила и встреча Италия—Турция. И здесь равная борьба, к исходу семидесятой минуты счет 1:1, но вот в штрафную площадку турков врывается Индзаги, в борьбу с ним — плечо к плечу вступает защитник Огюн, и снова сцена из спектакля: оттолкнув турка, Индзаги не хуже де Бура демонстрирует искусство выклянчивать пенальти. Шотландский судья Даллас без зазрения совести назначает победителями итальянцев.

…Одновременно с европейским чемпионатом проходят очередные туры первенства России. И младенцу ясно — чем и как отличаются баталии и поля, на которых проходят они. Но есть и что-то общее — судейство! Нарекания, уничижительные оценки, протесты.

— Посмотри, что получается. Наконец мы признали футбол делом профессиональным. С игроками заключаются контракты, они несут свою ответственность перед клубом, клуб — перед игроками. Все более или менее справедливо. А судьи? Они у нас по-прежнему ходят в любителях. Вот и встречаемся так часто с любительским, облегченным отношением к делу. И еще, кажется, было бы разумно приглашать к проведению заключительных матчей на Кубок или наиболее важных матчей чемпионата России известных своей честностью судей из-за рубежа, от которых, собственно, и можно ждать наиболее объективной работы.

Предложения Юрия Яковлевича свидетельствуют о том, что он внимательно следит за отечественной спортивной прессой. Эти мысли родились не сегодня, с ними согласны многие ведущие футболисты и тренеры. Да только в высших организационных структурах по примеру ФИФА не любят, ох не любят ломать налаженное производство».

Глава V  Чистые души

У Юрия Ведмецкого — сотни миллионов единомышленников, живущих во всех частях света. Пусть у каждого «своя команда», но команда-то это футбольная… Своими взлетами она дает новый жизненный импульс и горячит кровь, а падениями учит жить верой в будущее и надеждой на то, что придет настоящий день (не это ли объясняет возросший интерес к футболу у народов, отучившихся верить клятвенным заверениям вождей о грядущей счастливой жизни?)

Если сравнивать коллективный разум тех, кто направляет мировой или европейский футбол, возглавляет команды и судит их, кто рассказывает о бесчисленном множестве розыгрышей , с теми, кто бесхитростно любит свою команду, знает ее историю и тихо ненавидит арбитров-врагов, кто убежден, что только его взгляды и оценки непогрешимы… Чья возьмет верх?

Писали (если не врали), что перед чемпионатом мира 1966 года бразильский тренер Феола получил около ста тысяч открыток-предложений: кого взять в основную команду и кого на пушечный выстрел к ней не подпускать. А когда закончился поздний телевизионный репортаж о всем памятном матче 99 года Франция—Россия, нагрузка в российской электрической системе резко упала: страна умиротворенно укладывалась спать. Все помнят и шок, потрясший Россию после того как закончил свой полет по маршруту «Шевченко — Филимонов — ворота» ненавистный мяч. Российские почитатели игры уже привыкли к тому, что жизнь впитывается в них маленькими капельками яда. Перенесли и украинское оскорбление. В краях же с более темпераментным климатом случается и такое…

Турция «откликнулась» десятками инфарктов, когда ее игрока несправедливо удалили с поля в разгар четвертьфинальной встречи на первенство Европы-2000. Великая нагрузка выпала на долю испанской скорой помощи через несколько минут после того, как Рауль не забил архиважный пенальти в борьбе с французами за выход в полуфинал.

А вот история, которая случилась немало лет назад в небольшом английском городке Гиллингхэме, где жил всем известный фанат Терри Милен малоизвестной здешней команды. Он не пропустил ни одного ее матча, разъезжая с нею по всей стране. И однажды, когда судья назначил несправедливый пенальти в ее ворота, умер от разрыва сердца. В его кармане нашли завещание: прошу развеять мой прах над полем родного стадиона в Гилленгхэме. Волю выполнили. Терри Милена помнят и по сей день.

И все же футбольные переживания жизнетворны. Подверженные им — счастливые люди.

* * *

В стылом Норильске, где оставили о себе добрую память братья Старостины, выселенные в годы гонений, довелось повстречаться с «Семьей «Спартака»». Возглавлял это деятельное сообщество шофер самосвала с Талнаха Виктор Буденный. Он нередко обменивался «полученными данными» и новой информацией с директором городской библиотеки Константином Аптекманом, перенесшим ленинградскую блокаду; вокруг него группировались поклонники «Зенита» (в Норильске жило и живет много инженеров и рабочих с берегов Невы). Были в Норильске и сторонники тбилисского «Динамо», не стоило удивляться тому, что они собирались в доме директора городской школы-интерната Карло Цамалаидзе. Памяти норильских ревнителей футбола могли бы позавидовать историки, а точности подсчетов — чиновные статистики, умевшие переиначивать государственные показатели на нужный «для данной политической обстановки» лад. Игру не переиначишь — гол есть гол, а очко — очко, попробуй соврать, улучшить результаты родной команды, засмеют и ославят на весь город. Мне показывали таблицы всесоюзных розыгрышей разных лет, вырезки из газет и журналов, альбомы фотографий, программки, которые привозились с Большой земли. В Норильске можно очень мало играть в футбол, но зато — многой преданно его любить.

В «не более теплом» Серове встретился с приверженцами московского армейского клуба и «Динамо»; в Екатеринбурге же довольно большая группа молодых и не очень молодых людей делила симпатии между местным «Уралмашем» и московским «Торпедо». А киевским и тбилисским динамовцам, выигравшим европейские кубки, было бы интересно узнать, сколько у них друзей в далеком Владивостоке.

Как не вспомнить именно в этом месте повествования о двух совершенно фантастических футбольных фанатах, знакомство с которыми произвело неизгладимое, иначе не скажешь! впечатление. Хотя с первым из них, к сожалению, знакомство оказалось заочным.

* * *

Задавшись целью описать подвиг Василия Захребова, я не представлял еще, как трудно будет это сделать. Слова, приходившие на ум, казались застиранными, не способными даже отдаленно передать восхищение выдумкой и мастерством, которые он проявил в дни Токийской Олимпиады.

Японию трудно удивить, она сама привыкла удивлять мир. Нашему славному земляку это удалось. Имя его бросалось в глаза на дальних подступах к знаменитому отелю «Отани», затмевая выбитое на скромной бронзовой пластинке имя архитектора, создателя неподражаемого высотного здания.

У Захребова была своя высота. Великая цель рождала великую энергию. Перед его глазами были, надо думать, воодушевляющие примеры. Пожилой француз, переплывший в одиночку на утлом челне Атлантический и Тихий океаны. Итальянец, поднявшийся без кислородной подушки на одну из величайших вершин земли. Индус, пролежавший во имя славного учения йогов чуть ли не весь день без воздуха в стеклянном склепе. Все они как бы бросали вызов Василию: «Ну, а ты, ты-то на что способен?». Он знал, что рано или поздно придет его час. Готовился к нему еще в родных краях. Можно, не перенапрягая воображения, представить, как учился он лазить по высоченным столбам с помощью рук и ног, укрепив за спиной миниатюрный распылитель.

В его распоряжении были считанные часы: создавать свой шедевр он мог только ночью. Подобно Микеланджело, расписывавшему потолок Сикстинской капеллы при неверном свете факела, он старался представить, как заиграет его произведение днем.

…Давно выбран объект — флагшток высотой метров пятнадцать. Наступает рассвет десятого дня октября 1964 года. У флагштока замедляют ход машины. Удивленно вскидывают головы полицейские: что за странная надпись сползаете его верхушки?

Около восьми утра, подъезжая к отелю «Отани», я увидел, как полицейский, забравшись в лукошко подъемника, пытался замазать длинной кистью два десятка русских знаков.

На столбе было написано: «Вася Захребов. «Спартак»». Вот только восклицательный знак дорисовать Васе не удалось. То ли ему изменили силы. То ли его стащили полицейские. Во всяком случае, столь необходимая для полного эффекта точка отсутствовала.

Поклонники «Спартака» новой генерации! Забудьте хотя бы на время все прочие заботы, бросьте всероссийский клич: «Ищем Василия Захребова!». Ваши филиалы есть в разных городах, а фамилия «Захребов» встречается не так уж часто. Попробуйте, а вдруг удастся разыскать человека, которому сегодня наверняка за шестьдесят.

Пусть он поделится опытом и расскажет вам, как можно молча на весь мир демонстрировать преданность любимой команде. И одновременно портить жизнь стражам порядка.

Большая просьба: разыщите пенсионера Василия Захребова, обязательно пригласите на встречу с ним и меня.

В Токио повидаться, к сожалению, не удалось.

— Какой симпатичный человек драматург Гольдфельд, — сказал мне давним осенним днем прозаик Гусейн Наджафов, потерявший на войне руку, но не способность весело воспринимать жизнь. — Вчера на станции я долго ждал автобус, Владимир Александрович увидел меня, развернулся на своих «Жигулях», довез до Переделкина… Я дал ему большое яблоко, он заметил, что плата слишком велика, вынул из бардачка яблоко поменьше, протянул мне: «Это вам сдача». Знаешь, как радуюсь, когда таких встречаю людей, ведь мы не были знакомы.

— Гусейн, дорогой, ну что за привычка составлять мнение о человеке с первого взгляда. Если хочешь, давай на пари: сегодня вечером ты резко изменишь свое представление о нем.

— Я? Ни за что! Ставлю бутылку «Гек-Геля».

— А я — бутылку «Енисели». Только небольшое условие: ты обещаешь ровно без одной минуты семь выполнить мою пустяковую просьбу. Согласен? Тогда встречаемся в холле у телевизора.

Владимир Александрович мой давний добрый знакомый, уже не первый год наши семьи снимают на лето соседние дачи, одно его хобби мне известно слишком хорошо. Я был абсолютно уверен в том, что выиграю пари.

… В семь вечера по второй программе передавался репортаж о матче «Спартак» — «Торпедо». За десять минут до начала Гольдфельд с комфортом расположился у экрана, сделав вид, что соседние кресла заняты, чтобы на них случайно не уселись один шамкающий критик и один болтливый поэт, демонстративные почитатели «Торпедо». Ушел в себя, приготовился ловить кайф.

Без одной минуты семь я тихо попросил Гусейна подойти к телевизору, извиниться перед публикой и сказать, что по другой программе идет «Ленинский университет миллионов», и что ему крайне необходимо эту передачу посмотреть, потому что во вторник у него экзамен в Академии общественных наук.

— О чем ты говоришь, при чем Академия, при чем экзамен, что за ерунду мелешь? — всей душой возмутился, правда, негромко, один из самых правдивых граждан, каких я только знал.

— Гусейн, ты обещал.

Испугавшись, что ему придется провести вечер в одиночку (а наедине с самим собой он никогда не пил), Наджафов через силу поднялся и двинулся к телевизору.

Почему я позволил себе, прямо сказать, малопочтенную шутку?

За несколько дней до того осанистый и ироничный драматург подсел ко мне и в присутствии шамкающего критика завел разговор о том, что его доблестный «Спартак» без особых усилий намылит шею автозаводским иждивенцам и популярно объяснил, почему все другие варианты исключаются. Бросив на Гольдфельда испепеляющий взгляд, критик демонстративно поднялся, бросив на ходу:

— Слишком много развелось знатоков. Слушать противно.

Мой товарищ сделал вид, что пропустил реплику мимо ушей. Этот разговор я и вспомнил, когда предложил Гусейну пари.

…Вообще-то Владимир Александрович не без основания считал себя знатоком спорта. Только иногда слишком уж оригинально откликался на некоторые события и корректировал их по-своему. Иногда подсаживался к телевизору посмотреть на хоккеистов ЦСКА. В этой команде выступал хороший игрок Брежнев. Но стоило тому дать неточный пас или проиграть единоборство, наш ценитель не отказывал себе в удовольствии сокрушенно произнести:

— Какое все же недоразумение, этот Брежнев, давно пора менять, а его все держат и терпят.

Что поделать, таковы уж были образцы юмора поры блаженных сновидений.

Если говорить по правде, Владимир Александрович не слишком чтил хоккей, называя его игрой носорогов. Другое дело — футбол и его неповторимый «Спартак». Основных и запасных игроков этой команды он знал и уважал куда больше, чем основных и запасных членов Политбюро. Каждый матч «Спартака» был его праздником. В такие дни он не принимал гостей и не ходил в гости, не выступал на семинарах молодых драматургов, а однажды опоздал на свою премьеру.

Итак, вот-вот начнется матч с «Торпедо». «Спартак», без сомнения, выиграет и вернет себе лидерство. Но за минуту до начала репортажа к ящику подходит черноволосый однорукий писатель и, для вида извинившись, нагло, бессовестно, возмутительно просит переключить телевизор на другую программу. По лицу Гольдфельда расплываются протуберанцы. Он вскакивает с места и в сердцах восклицает:

— Какой, к чертовой бабушке, университет миллионов! Уберите отсюда этого него… этого наха… Иначе я за себя не отвечаю!

— Гусейн, ты проиграл пари! — выкрикиваю я в ту же секунду.

…Две бутылки коньяка мы втроем ликвидировали без труда: «Спартак» выиграл.