Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Авторы: Бекхэм Дэвид, Уатт Том

6. Не плачьте по мне

«О, так ты ведь футболист, верно?»

Есть в Англии множество футбольных болельщиков, которые предпочли бы увидеть, как их любимый клуб выигрывает премьер-лигу, чем узнать, что национальная сборная победила в чемпионате мира. И я в состоянии понять это. Ведь вы следите за своим клубом 365 дней в течение года, вы думаете и говорите о нем гораздо больше, чем о сборной Англии. Конечно, каждый полон интереса, когда сборная всей Англии выступает на крупных турнирах и проводит важные игры, но зато ваша страсть по отношению к команде, за которую вы болеете, не угасает ни на минуту и все время при вас. Когда я был помоложе, то, пожалуй, тоже вел себя примерно так же. Ведь хотя я и мечтал представлять свою страну на мировой арене, основные мои мысли концентрировались на том, как попасть в «Юнайтед». И до тех пор, пока я не попал на «Олд Траффорд», выступления за сборную Англии действительно не имели для меня значения и вообще выводили за рамки моих более или менее реальных амбиций.

Когда я был мальчикам, папа обычно брал меня на международные матчи школьников, в которых участвовали пацаны моего возраста или немного старше, но я не припоминаю, чтобы мы когда-либо ходили посмотреть игру сборной команды Англии. В десять с небольшим лет я играл в сборных, представлявших мой район и мое графство, но ни единого раза даже не нюхал ничего выше этого уровня. Как только я начал тренироваться в «Юнайтед», то действительно стал получать приглашения на отборочные испытания в общенациональной школе федерации футбола, которая в те времена базировалась в Лиллешеле, графство Шропшир. Я добросовестно приезжал, в то же время хорошо зная, что даже если бы мне предложили там место, я бы не согласился. Как оказалось позже, мне никогда и не требовалось сильно думать и принимать решение: тренеры, работавшие в Лиллешеле, считали, что я слишком мал ростом для шестнадцатилетнего парня. Впрочем, я хорошо знаю футболистов, скажем, моих нынешних товарищей по сборной команде Англии вроде Майкла Оуэна и Сола Кэмпбелла, которые поступили туда, и занятия в ней пошли им на пользу в любом смысле. Но это было не для меня. Существовала только одна школа, где я хотел осваивать мою любимую игру: «Олд Траффорд». Да и кто мог стать лучшими учителями для меня, чем такие люди, как Нобби Стайлз, Эрик Харрисон и Алекс Фергюсон?

Для любого игрока большая честь представлять свою страну. Но ты ведь не можешь силком сделать так, чтобы это с тобой случилось. Все, что можно предпринять, — это сосредоточиться на выступлениях за свой клуб и питать надежду, что ты попадешься на глаза нужному человеку и обратишь на себя его внимание. В юности я в достаточной степени наелся всякого добра, стараясь утвердиться в «Юнайтед». Однако в результате того первого сезона, когда мы сделали дубль, все наши ребята оказались на виду — и нас стали принимать в расчет как потенциальных кандидатов в сборную Англии. Но когда такое случилось со мной на самом деле, приглашение в первую команду страны оказалось для меня неожиданностью и произошло быстрее, чем я мог ожидать. Да и мои чувства в этой связи были более сильными и острыми, чем я позволял себе мечтать, когда все-таки задумывался и надеялся, что это может произойти. Внезапно оказалось, что я прошел путь от многообещающего игрока в собственном клубе до спортсмена, регулярно выходящего на поле в составе сборной команды Англии, которая боролась за место в финальной части чемпионата мира 1998 года во Франции.

Терри Венэйблз покинул пост тренера сборной Англии сразу после «Евро-96» — чемпионата Европы 1996 года. Я уже встречался с человеком, который сменил его, Гленном Ходдлом. Это произошло в конце сезона 1995/96 годов — в ходе проходившего в Тулоне турнира для молодежи в возрасте до 21 года. Мы уже тогда слышали, что Гленна планируют назначить следующим старшим тренером сборной Англии, а посему весьма впечатлились, когда он специально приехал во Францию, чтобы посмотреть несколько игр и познакомиться с нами. Как игрок, Гленн был одним из моих кумиров. Я всегда восхищался не только его технической оснащенностью (вот уж кто действительно был футболистом, который мог, как говорится, обыграть соперников на носовом платке или дать пас через все поле), но и всем его подходом к игре. Помнится, после одного из матчей, где он участвовал, я даже попросил его подписать мою футболку со словом «Англия». Не уверен, был ли тот тулонскии турнир первым случаем, когда он наблюдал за моей игрой, но в тот вечер, когда Гленн специально знакомился с нашими возможностями, я отыграл хорошо. Он тогда ничего не говорил ни мне, ни обо мне, но в начале нового сезона до моего слуха впервые дошли туманные толки о том, что для меня не исключена возможность выступлений за основную команду Англии.

Не так уж много найдется футболистов, на которых приглашение в сборную Англии сваливается абсолютно внезапно, как снег на голову. Получение права надеть форму сборной и представлять свою страну на международной арене очень редко бывает полным сюрпризом. Мне в этом смысле крупно повезло: я играл в успешно выступающей команде «Юнайтед» и забил на стадионе «Сэлхерст-Парк» гол из разряда тех, которые привлекают к тебе внимание окружающих. Разумеется, тренер сборной Англии в любом случае знает все о каждом более или менее приличном футболисте, но применительно ко мне начало сезона означало кучу спекуляций по моему поводу в прессе, где обо мне говорилось как о будущем игроке сборной Англии, которому надлежит быть готовым использовать свой шанс, когда таковой представится. Как раз в то время, точнее в сентябре, нашей сборной предстоял на выезде отборочный матч чемпионата мира с Молдовой. Я хотел поговорить на эту тему с Гэри Невиллом, но воздержался, и тут сыграли роль соображения некой конкуренции: он уже входил в команду Англии, а я нет. У большинства спортсменов имеется наготове история о драматическом телефонном звонке или о том, как старший тренер их клуба отозвал его в сторонку на тренировочном поле, чтобы сообщить радостную новость. Я же узнал о том, что попал в сборную команду Англии, сидя на диване в доме своих родителей. Мы с мамой вполглаза просматривали телетекст, как вдруг заметили интересующую нас информацию. И когда в списке игроков, которых Гленн Ходдл выбрал для своей первой, а потому особенно ответственной игры, я увидел фамилию «Бекхэм», то буквально свалился с дивана. Меня самого удивило, насколько я был взволнован этим сообщением. Мы с мамой стали обниматься, громко и радостно смеясь, а затем я позвонил на работу отцу. По-моему, это было впервые, когда он не нашелся, что сказать, и не мог выдавить из себя ни словечка. Тем не менее, он испытывал гордость. Точно так же, как гордился и я, — тем, что мне предоставили шанс.

Всякий раз, когда в ходе моей карьеры передо мной вставал новый вызов, моя первая инстинктивная реакция сводилась к тому, что внезапно я снова начинал чувствовать себя эдаким школьником. И уж определенно дело обстояло именно так, после того как я стал готовиться впервые прийти в сборную команду Англии. Ведь мне предстояло работать рядом с игроками старшего поколения, уже давно завоевавшими себе имя, — Полом Гаскойном, Дэвидом Симэном, Аланом Ширером. Мне и без того было только двадцать лет, но в тот момент я чувствовал себя еще моложе — чуть ли не ребенком, которому дали шанс встретиться с его героями. Ведь это были игроки, наблюдая за которыми по телевизору, я рос и воспитывался, и вот совершенно внезапно и неожиданно для меня я должен быть готовым тренироваться вместе с ними перед отборочным матчаем чемпионата мира.

Что касается «Юнайтед», то Алекс Фергюсон вел себя выше всех похвал. Он был искренне рад за меня и велел мне только одно — не задирать нос и радоваться:

— Если тебе дадут шанс, играй хорошо. Просто играй так, как ты это делаешь у нас в «Юнайтед».

Я внял его словам, и когда встретился с остальной командой в тренировочном лагере, расположенном в аббатстве Бишем, то мое первое занятие со сборной Англии под началом Гленна было лучшим из всех, какие случались в моей жизни. Я запросто обводил всех подряд, четко навешивал на ворота, и каждый мой пас доходил до адресата. Я даже позволил себе парочку ударов с дальней дистанции, и чуть ли не всякий раз мяч влетал мимо Дэвида Симэна в верхний угол. Это была такая тренировка, о которой можно только мечтать или увидеть во сне: все шло настолько идеально, что казалось даже немного сверхъестественным.

Не знаю, насколько последующее решение Гленна соотносилось с впечатлением, которое я произвел на него во время той тренировки, но на первую и потому особо ответственную для него игру на посту старшего тренера английской сборной Гленн Ходдл поставил меня в стартовый состав, дав тем самым возможность впервые выйти на поле в форме сборной. Конечно, мне очень помогало то, что вокруг меня были игроки, которых я хорошо знал, вроде Гэри Невилла, Гари Поллистера и Пола Инса. И мы отлично начали встречу: Гэри Невилл и я приняли участие в комбинации, которая привела к первому голу, забитому Ником Бармби. Буквально несколько минут спустя Газзи заколотил второй, и мы отнюдь не собирались останавливаться на этом. Во второй половине Алан Ширер добавил еще и третий. Как и положено в дебютной встрече, я не показал ничего особенно захватывающего или эффектного, но в целом я сразу же почувствовал себя абсолютно на месте. Помогал я и в организации третьего гола для нашего шкипера Ширера. Возможно, по той причине, что у меня не было долгих лет нетерпеливого ожидания возможности выйти на международный уровень, нервы не стали для меня в том матче проблемой — я просто продолжал играть в свою игру, как и напутствовал меня наш отец-командир. В общем, 1 сентября 1996 года, в воскресенье днем в городе под названием Кишинев на ухабистом поле и перед аудиторией примерно в 10 тысяч человек я стал футболистом, выступающим за сборную.

Гленн Ходдл, видимо, тоже был вполне доволен мною. С того времени я выходил на поле в каждой встрече отборочного цикла перед чемпионатом мира «Франция-98», и через тринадцать месяцев сложилась такая ситуация, что нам требовалось сыграть в Риме со сборной Италии вничью, чтобы пройти дальше в качестве победителей отборочной группы. После того как у себя на «Уэмбли» мы уступили Италии 1:0 после удара Дзолы, все в команде знали, что нам просто необходимо выиграть ответную встречу, если мы хотим попасть на чемпионат. И перед указанным матчем большинство людей как в самой команде, так и вне ее считало, что, невзирая на обстоятельства, нам это все же по плечу. А «обстоятельства» были таковы: Италия выиграла последние пятнадцать встреч, проведенных на Stadio Olimpico (Олимпийском стадионе), а наш капитан и забойщик Алан Ширер из-за травмы не мог играть, и вместо него на поле в тот вечер вышел Иан Райт. Но даже для английских фанатов, совершивших неблизкое путешествие и веривших, что мы сможем сделать требуемое, реальное развитие событий на поле стало сюрпризом: никто не ожидал, что мы заиграем так, как нам это удалось. Тот вечер превратился для Англии в нечто феерическое.

На трибунах стадиона собралось более 80 тысяч человек, и перед игрой в толпе итальянских тиффози имели место изрядные беспорядки, но к моменту нашего выхода на газон атмосфера была просто прекрасной. В нашей команде было полно молодых игроков, но мы смогли выступить на действительно профессиональном уровне. На мой взгляд, мы превзошли итальянцев в манере, присущей скорее им самим: все проявляли дисциплинированность, каждый знал свой маневр и что он должен делать в данный конкретный момент, а вдобавок мы демонстрировали культуру паса и на протяжении всей встречи просто блестяще держали мяч. Все играли хорошо, но — особенно вначале — тон всей команде задавал Пол Гаскойн. Каждый раз, когда он получал мяч (а Пол не уставал искать его по всему полю), он подолгу владел им и не спешил расставаться. Ему прекрасно удавались финты и обводка, он не раз пробрасывал мяч между ног противника и обходил его, как будто издевался над соперниками или бросал им вызов: «Смотрите, мы играем в футбол ничуть не хуже, чем вы». И это было именно то, в чем нуждались остальные наши ребята.

Мы сохраняли хладнокровие, хотя итальянцы не давали спуску ни себе, ни нам и жестко шли в отбор, стремясь к победе с таким же огромным желанием, как и мы. А потом, уже в конце второго тайма, у них удалили Анджело Ди Ливио. Те, кто сидел на трибунах или наблюдал за игрой дома по телевизору, должно быть, подумали, что для нас дело уже в шляпе. А фактически все обстояло совсем не так. и всерьез я занервничал только после того, как это случилось, причем не мог успокоиться до самого конца встречи. Иан Райт смог проскочить через оборонительные порядки итальянцев, обвел вратаря, но затем с острого угла попал в штангу. Неужто это будет один из наших знаменательных вечеров? Мы так близки к этому. Но что это? Похоже, они прорываются на нашу половину и вот-вот забьют?

В последнюю минуту матча итальянцы действительно ворвались в нашу штрафную, и Кристиан Виери получил возможность без помех пробить головой, но мяч пролетел над самой перекладиной. И буквально через несколько секунд прозвучал финальный свисток. Все, кто сидел на скамейке, повскакивали со своих мест и выбежали на поле праздновать победу вместе с нами. Гленн и его второй номер, Джон Горман, прыгали, как мячики: они и на самом деле потрясающе поработали, готовя нас к этой встрече. Пол Инс с головой, перевязанной до самых бровей, после того как его во время игры ударили локтем, выглядел настоящим героем битвы. Райти танцевал нечто невообразимое, обнимая всех и каждого, до кого только мог дотянуться. Наши болельщики, сидевшие в специально отведенном для них секторе позади навеса для наших же тренеров и запасных, тоже танцевали, сопровождая дикарские телодвижения нестройным пением марша из «Большого побега». Я озирался вокруг, пытаясь осознать все случившееся. Уже более года я играл в сборной Англии, и вот мы здесь чуть ли не сходим с ума, проложив себе путь во Францию на чемпионат мира, который состоится следующим летом. Я был невероятно горд тем, что принял участие во всем этом.

Должно быть, особенно замечательным был этот вечер для Пола Гаскойна. Он вернулся на домашний стадион римского «Лацио» в составе сборной Англии и сегодня праздновал победу. Многие и здесь, и в Англии задавались вопросом, не остались ли уже позади его лучшие годы, и вот сегодня он дал спектакль из разряда тех, которые никогда не забываются. Вспоминая, как Газзи играл в тот вечер — его мастерство, его напор и страсть, — я до сих пор спрашиваю себя, а не этого ли нам позже не хватало на турнире «Франция-98». Я думаю, что у Гленна Ходдла имелись свои причины не включать Пола в состав команды, но все равно считаю, что мы выглядели бы там куда лучше, будь рядом с нами Газзи. Даже если бы он выходил на поле со скамейки для запасных всего лишь на двадцать минут. Bедь Пол умел привнести в команду нечто такое, чего не мог сделать никто другой. Он умел в одиночку изменить характер игры. И я знаю, что нам всем нравилось, когда он был в команде и находился рядом с нами.

Еще хуже повлияли на ситуацию те обстоятельства, при которых Пол и некоторые другие парни узнали, что они не попадают в число двадцати двух, окончательно отобранных для участия в главном четырехлетнем турнире. Поведение администрации сборной немного напоминало мясной рынок: «Тебя берем. Тебя нет». Это было совершенно неправильно, так не делается. Мы, то есть двадцать семь футболистов, которые вместе готовились к чемпионату мира, проводили сбор в Ла-Манге на юге Испании, после чего старший тренер должен был принять решение об окончательном составе команды. Каждый из нас нервничал, постоянно думая о том, кто же не поедет во Францию. Это может быть кто-то из моего клуба или товарищ по команде. А могу быть и я. Однажды днем, после тренировки, всем нам назначили рассчитанные по времени индивидуальные «свидания» в отеле — пятиминутные интервалы, в течение которых мы должны были войти в номер старшего тренера, увидеться с Гленном и узнать от него, что случится с каждым из нас. Почти с самого начала этот график не соблюдался, а потом и вовсе полетел кувырком. Помню, как в какой-то момент я сидел в коридоре на полу вместе с пятью другими ребятами, ожидая своей очереди. Согласитесь, это было просто смешно — отнестись к сборникам таким вот образом.

Когда, наконец, подошла моя очередь, встреча длилась недолго. Если оглянуться назад, кажется еще более маловероятным, что события развивались для меня именно таким образом, как это произошло, когда чемпионат мира начался. Я вошел, и первые слова Гленна были такими:

— Ну, Дэвид, ты, само собой разумеется, попадаешь в команду.

И этим все кончилось. По крайней мере, мне хоть не назначили второй беседы. Я оказался в числе двадцати двух; но как обстоят дела у остальных? Всевозможные слухи на сей счет циркулировали целый день, что неудивительно в ситуации, когда каждый только и жаждал узнать, какова его судьба. Да и в нашем лагере постоянно имели место какие-то утечки — ведь в газетах то и дело появлялись разные истории, которые могли исходить только изнутри, от кого-либо из сборной Англии. Люди говорили, что в результате всего того отбора не миновать громкого скандала, поскольку одна широко известная и высококлассная фамилия останется за пределами списка. При этом намекали на то, что вроде бы это будет Газзи. Однако наверняка не знал никто — ни пресса, ни игроки. Немного раньше в тот же день мы спустились в бассейн, и я уселся рядом с Полом. Внезапно он повернулся ко мне вместе со своим шезлонгом:

— Знаешь что, Дэвид, — я тебя люблю. Ты отличный молодой игрок и отличный парень. Мне нравится играть в футбол рядом с тобой. Я только и сделал, что посмотрел на него. Это говорилось мне, и говорилось одним из самых великих игроков, которых знала Англия.

— Мне действительно хочется поехать на этот чемпионат мира, Дэвид. Хочется поиграть в нем вместе с тобой. Он повторил эту мысль не один раз. До него, должно быть, дошли слухи, что его могут пробросить. Только позже все мы узнали, что стряслось, когда старший тренер сказал Газзи насчет его непопадания в окончательный заявочный список. После этого Пол буквально обезумел. Гэри Невилл жил в номере по соседству с Газзи и слышал его выкрики и звуки, которые явно издавала расшвыриваемая им мебель. Со своей стороны, я должен честно признать, что к тому времени, когда все эти новости перестали быть таковыми, сделавшись общеизвестными фактами, меня больше беспокоили несколько моих товарищей по команде «Манчестер Юнайтед».

То, что Гэри и Фил Невиллы, Пол Скоулз, Ники Батт и я были очень близкими друзьями, лишь еще более усугубляло ситуацию, когда Фил и Батти не попали в сборную. За несколько дней до этого кто-то из администрации даже подмигнул Филу, как бы давая ему тем самым понять, что он войдет в команду. Из-за этого ему было еще тяжелее вынести постигшее его разочарование. Едва узнав эту невеселую для моих друзей весть, я тут же пошел навестить их. Через час им обоим предстояло вылетать домой, и они стояли в своих номерах с уже упакованными сумками. Я крепко обнял Фила Невилла. Мы пятеро росли и воспитывались вместе, и вот теперь двоих из нас отправляли домой. Думаю, Гэри должен был испытывать еще большие душевные муки, говоря «до свидания» своему брату-близнецу. И когда я размышляю об этом теперь, то понимаю, что у Батти и Фила впереди все же было, как вы понимаете, еще много времени для выступлений на международном уровне. А вот Пол Гаскойн только что упустил последний шанс представлять свою страну.

Огорчения из-за ребят, которых не взяли в сборную, и того способа, каким их поставили об этом в известность, оказались не единственными. На следующее утро нас ждала очередная тренировка, хуже которой я не в состоянии вспомнить. Атмосфера была жуткая. Ожидалось, что мы с ходу станем работать на всю катушку. Я понимал, что чемпионат мира начинается буквально через несколько дней, но чувствовал, насколько всем нам необходимо время, чтобы немного отдохнуть, расслабиться, побыть вместе и ощутить себя единой командой. Но у Гленна интенсивность занятий никогда не снижалась. Да и надзор тоже. Даже когда вечер у нас выдавался свободным, нас всех загоняли и большую комнату с баром на первом этаже отеля, где мы торчали за закрытыми дверями и задернутыми шторами, чтобы никто не мог добраться до нас. А ведь иногда мы нуждались в чем-то совершенно другом: хотелось часок-другой посидеть в холле, подписывая автографы детям и болтая на вольные темы с болельщиками из Англии. По правде говоря, чувствовали мы себя погано и ходили, как в воду опущенные, но никто не вымолвил ни словечка о возникшей ситуации. Часть ребят исчезла, а Гленн молча ждал, пока мы забудем об эмоциональной стороне случившегося, и вел себя так, как будто ничего не произошло. Это все порождало в нас довольно странные чувства, и хотя тренировки шли вроде бы как обычно, мне казалось, что у большинства игроков голова день за днем была занята чем-то другим.

В первые месяцы моего пребывания в сборной Англии Гленн Ходдл относился ко мне по-настоящему хорошо. Я получал удовольствие от методов его работы на тренировках — и, думаю, был в этом смысле отнюдь не одинок, — а также гордился тем, чего мы достигли под его руководством, успешно пройдя отборочную стадию и попав в главный турнир. Почему все это изменилось, причем так внезапно, я не понимал в то время и не пойму, видимо, никогда. О том, что дела в сборной идут совсем не так, как я мечтал и ожидал, размышляя о предстоящем чемпионате мира, мне в первый раз подумалось после товарищеского матча с местной наспех собранной командой, который был организован в нашем тренировочном лагере в Ла-Боле за несколько дней до начала турнира. Встреча прошла на очень низком уровне — хуже некуда. Мы проиграли этот матч, и я первый готов признать, что сам тоже играл далеко не блестяще. Впрочем, ничего страшного вроде бы не случилось. И сказано по данному поводу тоже ничего не было, но я нутром почувствовал тогда, что старший тренер стал относиться ко мне чуть более сдержанно. Иногда при контактах с руководителем у тебя возникает такое чувство, что он имеет на тебя зуб, и ты чувствуешь себя не в своей тарелке — таким образом, словно тобою пренебрегают или тебя почти демонстративно избегают. Именно такое чувство возникло у меня после той ничего не значившей разминочной игры, но я даже на мгновение не подумал, что не буду играть в нашем первом матче на турнире. Ведь я, в конце концов, выходил на поле в каждой встрече из числа тех, которые привели нас на чемпионат мира.

Но я был неправ. Полностью неправ. За несколько дней до нашего первого по календарю матча против Туниса, запланированного в Марселе, старший тренер усадил нас в кружок на тренировочном поле, чтобы поговорить о стартовом составе. Мне в тот момент показалось странным, когда он начал с того, что ожидает от игроков, которые не будут выбраны, чтобы те уклонились от пресс-конференций и вели себя таким образом, как будто команда еще не объявлена. В некотором смысле такой аспект уже известного нам подхода Гленна к своей работе не был для меня неожиданностью. Он вообще любил играть в игру под названием «угадайка». Перед матчем против Италии в Риме я немного шмыгал носом из-за простуды. Гленн сообщил средствам массовой информации, что я чувствую себя плоховато, и даже заставил меня покинуть тренировку за десять минут до ее окончания, чтобы журналистам и всем прочим показалось, будто мое состояние хуже, чем оно было на самом деле. Я не хотел пропускать ни одного занятия, но он настаивал. Ему казалось, что мы получим психологическое преимущество, если итальянцы не будут до последней минуты знать, кто у нас выйдет на поле. Тем не менее, здесь, в Ла-Боле, за два дня до начала чемпионата мира его тактика стала иной. И я, конечно, почти сразу понял, что игра, которой Гленн развлекался на сей раз, состояла совсем не в стремлении заставить прессу или тунисцев заняться гаданием. Его интересовало нечто другое: он хотел проверить молодого игрока на изгиб, — и для меня это определенно делало ситуацию более трудной, чем она должна была и могла быть.

Он объявил состав, которому предстояло начать игру против Туниса, — просто прочитал фамилии игроков из списка, составленного заранее на листочке бумаги. Как мне кажется, я знал, точнее, чуял где-то глубоко внутри, что случится именно таким образом. Уже несколько дней все шло наперекосяк. Но тем не менее, когда невзирая на все плохие предчувствия, моей фамилии действительно не оказалось в числе одиннадцати отобранных, у меня возникло такое ощущение, словно кто-то врезал мне под дых. Я боялся, что меня вырвет и даже какую-то долю секунды надеялся, что просто не расслышал, когда Гленн произнес «Бекхэм». Потом посмотрел на Гэри Невилла. Он ответил мне взглядом. Стало быть, он тоже был удивлен? Или всего лишь наблюдал за моей реакцией? Конечно, это был удар по моей гордости — такой удар, которым проверяется, достаточно ли ты зрел, чтобы выдержать его. Но что меня действительно поразило, так это возникшая где-то на задворках сознания мысль о том, что я совершенно не понимаю, почему старший тренер принял такое решение. Я всегда старался относиться к тренировкам профессионально. Я люблю их почти в такой же мере, как играть. Однако в то утро это была пустая трата времени. Я чувствовал себя невероятно скверно. И был настолько зол, что не мог принудить себя работать надлежащим образом. Гленн, вероятно, и сам разобрался, что я не справляюсь с теми упражнениями, которые мне велено было делать. А вдобавок я почти наверняка знал, что случится дальше, — как только мы закончили занятие, он объявил, кто будет в этот день отвечать на вопросы прессы. И конечно, в том списке стояло мое имя. Это было ужасно. Я никогда не принадлежал к тем, кто умеет хорошо скрывать свои эмоции. Если у меня плохо на душе или чувствую себя как в воду опущенный, окружающие сразу ощущают это. Я участвовал в той пресс-конференции и не сказал ничего из ряда вон выходящего, но, по-видимому, газетчикам было почти очевидно, что многое идет как-то не так. После ее окончания нескольким другим игрокам сразу позвонили журналисты, которым эти ребята помогали готовить дневники чемпионата мира. «Что случилось с Дэвидом? — спрашивали они. — Его убрали из команды?»

Многие из старших тренеров играют в психологические игры с прессой и с командами противников. Здесь же, как мне показалось, старший тренер сборной Англии разыгрывал некий психологический спектакль с одним из собственных игроков. Именно это расстраивало меня больше всего. В тот момент я возможно, не понимал этого со всей отчетливостью но в любом случае после этой злополучной пресс-конференции я уже не мог в полной мере наслаждаться своим участием в турнире, который пресса кратко именовала «Франция-98». И не знал, как мне вести себя. Я даже не мог решить, с кем бы мне поговорить в надежде получить поддержку или совет. Первым делом я позвонил Виктории. Она была потрясена и — думаю, чисто инстинктивно — сказала, что мне надо уезжать и немедленно отправляться в Америку где гастролировали «Спайс Герлз». Правда, она не настаивала, и это было хорошо: ведь я чувствовал себя настолько скверно, что ее предложение почти соблазнило меня, и я мог поддаться искушению. Потом я побеседовал с отцом. Он тоже не мог поверить услышанному, но крайних мер не предлагал, а лишь успокаивал и просил, чтобы я не реагировал слишком бурно или резко. А еще он сказал мне, что ему очень понятно, поему я так огорчился.

Я осознал, что должен поговорить с Гленном. До сих пор помню, как я стоял в вестибюле отеля, не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг. Затем я увидел, что мимо идет старший тренер, направляясь поиграть в гольф.

— Мне нужно переговорить с вами об этом. Почему Вы не включили меня? Я должен знать причину.

Гленн посмотрел на меня:

— Не считаю тебя в достаточной мере собранным.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять сказанное.

— Как вы могли подумать такое? Как вы могли подумать, что я не сосредоточен на самом крупном футбольном соревновании в мире? Я же не помышляю ни о чем другом. Да и как может быть иначе?

Только позже я узнал, что именно, скорее всего, скрывалось за всем случившимся. На предыдущей неделе мы получили свободный день, чтобы отдохнуть, расслабиться, поиграть в гольф, повидаться с семьями и вообще делать все, что нам хочется. Большинство ребят отправились на трассу с лунками. Я не больно великий специалист по гольфу, не говоря уже о том, что в любом случае хотел использовать представившуюся возможность, чтобы побыть с близкими. Виктория прилетела на этот день во Францию, и мы вдвоем провели все это время неподалеку от нашего жилого комплекса, плавая, загорая и бегая друг за другом. Гленну это пришлось не по душе. Все другие ребята играли в гольф. А я нет. И в его глазах это означало, что я не сосредоточился на делах сборной Англии до такой степени, как ему бы того хотелось: «Они все вместе играют в гольф, а он развлекается со своей подружкой — это не может быть полезным для духа товарищества, необходимого в команде».

Мне такая логика представляется бессмысленной, и я по сей день так и не понимаю ее. Если он хотел чтобы мы все находились в одном месте, и считал это настолько важным, то зачем тогда предоставил нам выбор? Возможно, для него это был еще один способ проверить игроков и, в частности, меня. Но для чего нужно вообще играть в подобные психологические игры с 23-летним парнем — или с кем угодно в команде, — особенно если учесть, что ты сам считаешь наличие в нашем лагере командного духа таким важным фактором?

И вот, стоя в холле отеля, я чувствовал себя так, словно меня выбросили за борт на волю волн. Но такого я просто не мог позволить.

— Знаете что? Я абсолютно не согласен с вами. Моя карьера еще не слишком длинна, но у меня такое чувство, что вся она выстраивалась к этому турниру. Как вы можете думать, что я приехал сюда, беспокоясь о чем-то другом? Ведь это же чемпионат мира. Вот какие у меня на сей счет чувства. А вы можете делать, что хотите.

Впрочем, Гленн так и поступал. Сперва он убрал меня из команды, а теперь спешил уйти, чтобы поиграть в свой гольф. Его явно не интересовало, что я имею сказать. Мои соображения его не волновали, и он, думается, не испытывал в них нужды. На меня повеяло холодом, страшным холодом.

— Видишь ли, я просто не думаю, что ты собран. Вот и все.

Нам предстояло отправиться на стартовую игру в Марсель, и я обнаружил, что не больно рвусь туда. Конечно, болельщику, сидящему во мне, хотелось увидеть, как сборная Англия выступит успешно, и я совсем не хочу, чтобы мои слова звучали так, словно я относился ко всему происходящему только с эгоистической точки зрения. Тем не менее, не могу и не хочу притворяться: меня полностью выбил из колеи тот факт, что я остался за бортом основного состава. У меня дома есть фотография, где я стою рядом с навесом для запасных во время встречи с Тунисом, и выражение моего лица говорит о многом: оно такое, как будто я собираюсь все это бросить и вообще отказаться от участия в чемпионате. До такой степени я был разочарован. А также приведен в замешательство и сбит с толку — я чувствовал себя потерпевшим большую жизненную неудачу и в возникшей ситуации ощущал самый настоящий стыд. Ведь чемпионат мира — это самое крупное событие, в котором только может участвовать футболист, а мне было жаль, что я вообще туда попал.

Уже сам факт непопадания в команду был достаточно плохим. Но что меня действительно убило, так это предполагаемая причина, по которой меня пробросили. Неужто я очутился на скамейке запасных только потому, что хотел провести тот день с Викторией? Разве Гленну или кому-либо другому есть до этого дело? Даже те, кто мог бы критиковать мой образ жизни вне футбола, согласятся, что как только дело касается выступлений за команду, ничто не в состоянии помешать моей сконцентрированности на игре. Каким же образом наш старший тренер мог настолько неверно оценить меня?

Наш следующий матч был против Румынии, и поскольку мы обыграли Тунис, было трудно ожидать, чтобы в победивший состав внесли изменения и, в частности, выбрали на эту игру меня. Я говорил о случившемся с Гэри, с отцом и Алексом Фергюсоном — все они отнеслись ко мне весьма благожелательно и поддержали в трудную минуту. И проявили полное единодушие в том, что со мной поступили нехорошо. А судя по информации, поступавшей из страны, у меня сложилось впечатление, что болельщики хотят видеть на поле более молодых игроков вроде меня и Майкла Оуэна и ждут от тренера, чтобы тот дал нам шанс. Когда во время матча против Румынии стоя возле боковой линии я испытал настоящий прилив сил, когда услышал болельщиков Англии которые скандировали мое имя. Вдобавок случилось так, что после получаса начала этой встречи Пол Инс получил травму, и вместо него вышел я, сыграв весьма достойно. Примерно то же самое произошло и с Майклом, причем, хотя мы и проиграли 2–1 он в самом конце матча забил гол.

Я был счастлив начать свои выступления в финальной части чемпионата мира и гордился тем что болельщики так дружно и шумно приветствовали меня когда я выходил на поле в той игре — второй для нашей команды. Но на «Франции-98» все было не ясно. Я смог почувствовать, что дела начинают идти в соответствии с моими надеждами, как меня ждал очередной удар. Гленн Ходдл сообщил прессе, что в нашей третьей встрече, против Колумбии, планирует с самого начала выпустить на поле Майкла Оуэна и меня, с тем чтобы мы играли оба тайма. Он, видите ли, надеялся, что к тому времени мы уже в любом случае попадем в следующий раунд турнира. Из его речей получалось, что нам двоим дают возможность стать более или менее полноправными членами команды лишь поскольку старший тренер хочет дать отдохнуть своим ведущим игрокам. Впрочем, в любом случае было приятно узнать, что я смогу отыграть весь матч. Другое дело, что объяснение Гленна насчет того почему он нас выставил на игру, снова добавляло к этой радости привкус горечи.

На нашей базе в Ла-Боле было маленькое тренировочное поле, которое использовалось не слишком интенсивно. Это позволяло иногда выйти на него с мячом и без помех позаниматься самостоятельно. За день перед игрой с Колумбией я купил несколько батареек и прихватил с собою большой переносной стереопроигрыватель. Но не только — нес я и две сумки с мячами. День выдался ужасно жаркий, солнце стояло еще достаточно высоко, так что на мне были только шорты и майка. Я поставил свой стереоаппарат чуть подальше, зарядил в него компакты американского рэппера по фамилии Тупак, запустил это дело на полную катушку и затем провел несколько часов, самостоятельно занимаясь штрафными ударами: ставил мяч на всевозможные точки и затем раз за разом подрезал его в углы ворот.

Игра пришлась на день рождения моей мамы, И перед тем как отправиться на стадион, мы с ней разговаривали по телефону:

— Забей для меня гол, — попросила она.

Штрафной удар в игре против Колумбии был моим первым голом, забитым в форме сборной Англии. Думается, я навечно запомню о нем буквально все: и само нарушение, и выстроившуюся стенку, и довольно острый угол, под которым наносился удар. Но даже непосредственно в тот момент он означал для меня нечто более важное, чем просто гол. Едва пробив, я уже понял, что у этого удара есть шанс, — и через секунду помчал к угловому флажку, чтобы праздновать успех. Грэм Ле Со пытался ухватить меня за талию, а потом Сол Кэмпбелл запрыгнул мне на спину. Сола я знал с тех пор, как нам обоим было по двенадцать лет, когда мы вместе тренировались в «Тоттенхэме». Он, как и все остальные ребята, понимал, насколько этот мяч был для меня важным в тот момент. Впрочем, даже забив, я не мог просто и естественно радоваться удаче. Какая-то часть меня хотела побежать к скамейке, где сидел Гленн Ходдл, и прокричать: «Вот, получите! Ну, и что вы скажете теперь?»

Жалко, что я этого не сделал, поскольку по дороге к нашему навесу я бы, возможно, вспомнил о необходимости сделать обещанное перед игрой: если я забью, подойти и обнять Терри Бирна и Стива Слэттери, массажистов сборной Англии. Терри и Слэтти говорили со мной — и выслушивали меня — во время всех взлетов и падений, которые я переживал до этого момента. Они были отличными компаньонами и, главное, честными: они говорили только то, что думали, а не то, что, по их мнению, мне хотелось услышать. И с готовностью выслушивали мои соображения до тех пор, пока у меня было, что сказать. Терри стал мне за эти годы действительно близким другом. После игры я позвонил каждому из них. Я был страшно доволен и собственными действиями, и тем, что мы, победив, прошли в следующий раунд. Что же касается моих взаимоотношений со старшим тренером, то я чувствовал, что тем штрафным ударом тоже доказал ему кое-что.

Но попаду ли я в основу на игру против Аргентины, которая предстояла нам на следующем этапе турнира? Я все еще не до конца разобрался в том, как относится ко мне старший тренер. А у нас с ним, прежде чем мы переехали в Сент-Этьенн, случился еще один не больно приятный эпизод. Иногда Гленн хотел, чтобы мы после обеда прогулялись, чтобы отдохнуть и отвлечься, просто походили в спортивных костюмах и кроссовках. На сей раз, однако, мы отправились на тренировочное поле, и он внезапно объявил, что хочет отработать новый способ розыгрыша штрафного удара, при котором кто-либо легонько подбросит мне мяч, а я ударом с лета переправлю его через стенку в ворота. Меня волновало чрезмерное напряжение подколенных и ахилловых сухожилий — ведь фактически никто из нас перед этим не разогрелся. Поэтому, когда тренер велел мне сделать задуманное им, я просто перебросил «свечку» через стенку, вместо того чтобы ударить по мячу в полную силу. Тут Гленн всерьез рассердился:

— Ты что, не можешь сделать этого? Ладно, раз не можешь, забудем об этом.

Я же не выполнил то, чего он от меня хотел, только потому, что травма уж точно была последним, в чем я нуждался в тот момент. В результате, хотя Гленн впоследствии и не упоминал о случившемся на тренировочном поле, атмосфера отношений между нами снова накалилась. Да и вообще это была одна из таких стычек, о которых игроки помнят долго, причем не только те, кто был в нее непосредственно вовлечен, но и их товарищи по команде, стоявшие рядом и вроде бы только наблюдавшие за происходящим. Несмотря на это, я чувствовал, что заработал себе место в следующей игре, и просто-напросто скрестил указательный и средний пальцы, чтобы не сглазить.

Англия против Аргентины — это всегда острейшая встреча, причем по самым разнообразным причинам, Далеко не все из которых связаны с футболом. Эта конкуренция — одна из самых старых и самых драматичных в футболе. В Аргентине то, что мы называем «дерби», именуется classicos; это не только игры между соседями вроде матчей «Манчестер Юнайтед» против «Манчестер Сити» или Англии против Шотландии, но и любые противостояния, имеющие за собой длительную и непростую историю, наподобие игр «Юнайтед» с «Ливерпулем» либо сборных Англии и Германии. Но в их номенклатуре числится только один такой classico между командами с двух разных континентов, и это как раз матч, где встречаемся Мы и Они. Неудивительно, что он всякий раз становится большим событием, и игра в Сент-Этьенне, состоявшаяся в 1998 году, не являлась в этом смысле исключением. Я чувствовал себя действительно на взводе и с нетерпением ожидал предстоящей встречи. Конечно, за время, прошедшее с начала турнира, мне «помогли» проникнуться неуверенностью и нанесли несколько эмоциональных травм. Но в данный момент я не испытывал ничего, кроме ощущения готовности к матчу против Аргентины. И, разумеется, даже не представлял, что заготовила мне судьба как на время этой встречи, так и после нее.

Вечер начался очень хорошо: отличная игра, и мы, как минимум, ничем не уступаем соперникам. После того как Аргентина вышла вперед, когда всего через пять минут после начала матча Батистута забил пенальти, Алан Ширер сравнял счет, также с одиннадцатиметровой отметки. Прошло уже больше года с тех пор, как он в последний раз пробивал пенальти в составе сборной Англии, но мы все знали, что если придется, это дело будет поручено именно ему. Затем, пять минут спустя, я послал мяч вперед на Майкла Оуэна, который забил тот знаменитый, фантастический второй гол. Они ответили результативным ударом, и на перерыв мы ушли при счете 2:2. В раздевалке было сказано несколько слов о способах защиты при штрафных ударах, с одного из которых Занетти забил нам второй гол. Во всех остальных отношениях события развивались нормально, надо было только, когда встреча возобновится, не ждать их ошибки, а самим идти вперед: этот матч мы вполне можем и должны выиграть. Откуда мне было знать, что меня ждала впереди самая настоящая катастрофа?

Я считаю Диего Симеоне хорошим игроком. Хорошим, но при этом еще и отлично умеющим вызвать раздражение и злость у того, против кого он играет: всегда он где-то около тебя и действует очень плотно, не жалея твои лодыжки и все время прихватывая тебя. Такими замашками он, что называется, «доставал» игроков многих команд-соперниц и сам знал об этом. Возможно, знал он также и о высказывании Гленна Ходдла перед турниром насчет того, что его беспокоит мой характер и психологическая устойчивость в ситуациях, где на меня оказывают сильное давление. Но по ходу игры у меня действительно не возникало никаких проблем или неприятностей, но только до тех пор, пока почти сразу после перерыва Симеоне не врезался в меня сзади. А затем, пока я лежал на земле, он наклонился ко мне и сделал такое движение, как будто ерошит мои волосы. И при этом сильно дернул их. В ответ я совсем несильно пнул его ногой. Это была инстинктивная, хоть и неправильная реакция. Ты просто не можешь себе позволять какие-либо ответные меры. Разумеется, меня спровоцировали, но почти в тот же самый момент, когда я совершил свое ответное действие, я уже понял, что не должен был делать этого. А Симеоне, конечно, тут же рухнул, как подкошенный.

Я совершил сейчас большую ошибку. Меня могут выгнать. Гэри Невилл подошел ко мне сзади и шлепнул по спине:

— Что ты натворил? Зачем ты это сделал?

Он вовсе не наезжал на меня. Гэри всего лишь хотел знать, почему я ударил Симеоне ногой. Но в тот момент — да и по сей день — я не знал ответа на этот вопрос. Рефери, Ким Нильсен, не сказал мне ни слова. Он только вытащил из своего кармашка красную карточку. Я не забуду этого зрелища никогда, пока буду жив. Теперь можно посмотреть все это на видео: Симеоне, который выглядит и ведет себя так, словно находится в отделении интенсивной терапии; Верона, докладывающего судье, что здесь, по его мнению, произошло; самого арбитра с этой злосчастной карточкой в руке; Батистуту, кивающего головой и словно бы показывающего этим, что правосудие восторжествовало; и меня, без затей уходящего с поля, с глазами, уже нацеленными на туннель. Я не выглядел и не был разозленным. Одного взгляда на мое лицо было достаточно, чтобы понять: я пребывал совсем в другом мире. Симеоне подложил мне свой капкан, а я прыгнул прямиком в него. И что бы еще ни случилось со мной в жизни, те шестьдесят секунд всегда будут со мной.

Даже раньше, чем я достиг боковой линии, Терри Бирн уже бежал ко мне со скамейки. Он положил мне руку на плечо и вместе со мной спустился в раздевалку. Как только мы добрались туда, я тут же позвонил Виктории в Штаты. Разумеется, я не видел неоднократных повторов этого момента по телевизору, и мне для начала хотелось знать, что случилось. Она наблюдала за игрой в каком-то нью-йоркском баре. В том, что она рассказала, было нечто нереальное. Никто не мог осмыслить того факта, что меня удалили с поля. Почему это случилось? Но тут не очень-то было, что сказать.

Терри остался со мной. Я пошел принять душ. Долгий-долгий душ, словно я намеревался каким-то образом смыть с себя все это. Внезапно к нам влетел Стив Слэттери с криком:

— Мы забили! Сол забил!

Я выскочил из-под душа, но несколько мгновений спустя он вернулся и сообщил, что гол не засчитали. Я надел тренировочный костюм, и тут зашел какой-то француз, должностное лицо ФИФА, и сказал мне, что я должен пройти в специальное помещение для проверки на допинг и наркотики. Там хоть, по крайней мере, стоял телевизор, так что я мог досмотреть матч. Когда девяносто минут истекли, они мне сказали, что я могу идти, после чего я ушел и наблюдал за тем, как развивались события в дополнительное время, из туннеля, ведущего на поле. Не могу сейчас пересказать того, что разворачивалось передо мной: состояние у меня было такое, как будто удаление с поля стерло из памяти все иные воспоминания, какие могли бы остаться после этой встречи. Но тот момент, когда Дэвид Батти смазал свой пенальти, и аргентинцы, помчавшиеся к их вратарю, чтобы праздновать победу, — это запечатлелось. Завтра я поеду домой.

Тот вечер был худшим в моей жизни, но вскоре меня ждало нечто по-настоящему потрясающее: встреча с Викторией, которая ждала нашего первого ребенка. В тот день, когда сборная Англии прибыла в Сент-Этьенн перед игрой с Аргентиной, мы вышли из самолета, и тут на моем мобильном телефоне появилось следующее сообщение:

— Дэвид, это Виктория. Свяжись со мной, пожалуйста, как можно быстрее.

Я вошел автобус и тут же перезвонил ей.

— У меня есть для тебя кое-какие новости, — сказала она.

— Какие именно?

— Мы беременны.

Я не мог поверить этому. Мне хотелось встать на своем месте во весь рост и кричать об этом всем и каждому. Это была просто фантастика. Я не мог поверить тому, что мне сказала минуту назад моя дорогая девочка. А чтобы разрядиться, зашел в крошечный туалет в автобусе и стал там прыгать, как безумный, радуясь и поздравляя себя. Я был так счастлив, что не передать. И хоть моя новость была из разряда тех, которыми хочется поделиться с окружающими, я, разумеется, не мог рассказать о ней ни единой душе.

В моей памяти осталось о том вечере в Сент-Этьенне кое-что конкретное, высвечивающееся перед моим умственным взором настолько ясно, как будто я вижу это все в лучах прожекторов, горевших тогда по периметру стадиона: само удаление и свой уход с поля, разговор по телефону с Викторией, во время которого я ни на секунду не забывал, что мне предстоит стать отцом, и потом, с отцом в паркинге. Но все остальное? Вероятно, ради сохранения моего душевного здоровья оно как бы само по себе смазалось в памяти: я вроде бы и вижу ход игры, но так, словно наблюдаю за происходящим через противоположный конец подзорной трубы. Помню, хоть и туманно, собственный гнев, разочарование и ощущение позора. А также неспособность поверить, что такое могло случиться со мной.

Когда все кончилось, игроки сборной Англии пошли к той трибуне, где собрались наши болельщики. Я не чувствовал в себе сил принимать хоть какое-то участие в этом, а потому, повернувшись, вернулся в раздевалку. Как раз в это самое время Гленн Ходдл давал телевизионное интервью, в котором он сказал, что если бы игра шла одиннадцать на одиннадцать, Англия наверняка бы победила. Газеты и все прочие, конечно же, перетолковали эти слова таким образом, как будто он заявил, что только по моей вине Англия проиграла Аргентине.

Все наши ребята вернулись в раздевалку, и в ней повисла смертельная тишина. Рядом со мной присел Алан Ширер. «Прости, Ал», — только и смог я выдавить. А Алан опустил голову и уставился в пол. О чем тут было говорить? Только каждый конкретный игрок знает, какие мысли бродили у него в голове после той игры. Я никогда не забуду, что единственным, кто специально подошел ко мне поговорить, был Тони Адамс. Когда я в первый раз попал в состав сборной Англии, Тони напугал меня буквально до смерти. Помню, как в Грузии, где нам предстояло сыграть на выезде отборочный матч, он за несколько минут до того, как надо было выходить на поле, поднялся в раздевалке и произнес: «Держитесь, мужики! Это наш матч. Мы его заслуживаем. Мы приехали сюда с одной целью — выиграть!» И дело не только в том, что Тони говорил громогласно, — его голос переполняли страсть и решимость. Я прямо не мог поверить в жесткость, даже свирепость его тона. Это было одно из тех мгновений, когда ты по-настоящему потрясен и одним рывком выходишь на совершенно новый уровень преданности делу и чувства долга. И не то чтобы ты не понимал этого раньше или оно тебя не волновало. Но возможность находиться здесь, в раздевалке, и оказаться свидетелем того, насколько все эти вопросы важны для Тони, несомненно, воодушевляла парня, который только начинал свои выступления в составе сборной. Поражение Англии в Сент-Этьенне было для Тони таким же горьким и тяжким испытанием, как и для любого другого сборника, и даже еще усугублялось его опасениями по поводу того, что ему уже больше никогда не удастся выступить за свою страну. Словом, в раздевалке царила в тот вечер гнетущая атмосфера. Не могло быть большего разочарования, чем то, которое нас постигло. Но Тони все же подошел и положил мне руку на плечо:

— Что бы здесь ни произошло, я все равно считаю, что ты — отличный парень и превосходный молодой игрок. Я горжусь, играя с тобой за сборную Англии. Благодаря случившемуся ты можешь даже стать сильнее. И можешь после этого сделаться лучше как спортсмен.

Мы покинули стадион и направились к автобусу, перед которым меня ждали мама и папа. Я рухнул в объятия отца и разрыдался. Буквально не мог остановиться. Сейчас, думая об этом, я испытываю некоторое смущение, но в тот момент ничего не мог поделать с собой. В конце концов я все же успокоился, и папа затолкал меня в автобус. Я сел и подставил голову прохладному ветерку, дувшему из окна. Гэри Невилл тоже вошел и сел рядом со мной. Он, конечно, видел, как я плакал. И чувствовал, что вот-вот я могу начать снова.

— Не позволяй никому видеть тебя в таком состоянии. Нечего раскисать. Ты не сделал ничего плохого. Что случилось, то случилось, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Виктория беременна.

Глаза у Гэри открылись чуть пошире.

— Ну и прекрасно. Отправляйся туда и будь с нею. Это самая лучшая новость, какую ты только мог услышать. Думай только об этом. То был всего лишь футбольный матч. А это — новая жизнь.

Помню, когда в «Юнайтед» пришел Себа Верон, мы с ним говорили о реакции аргентинских игроков или, по крайней мере, некоторых из них, когда они увидели меня в тот вечер рядом с моим отцом. И когда их автобус выруливал с автостоянки, мы могли видеть, как они, голые по пояс, оглядываются на автобус сборной Англии, смеясь и размахивая футболками над головой.

Мы отправились прямиком в аэропорт и затем прилетели обратно в Ла-Боль на свою последнюю ночевку в турнире «Франция-98». Некоторые из ребят сразу пошли в свои номера, другие отправились чего-нибудь выпить. Я оказался в комнате для игр — вместе с Терри, Слэтсом и Стивом Макманаманом. Обычно мы после матчей пили горячий шоколад и вскоре после полуночи укладывались спать. Однако в этот вечер Терри велел мне выпить что-нибудь покрепче. Я решился на пару кружек пива. Как правило, я не пью, но в тот момент алкоголь помог хоть чуть-чуть снять боль. Так мы и торчали вчетвером, не особенно и разговаривая между собой — не очень-то и было, о чем, — и я, насколько помнится, досидел где-то приблизительно до четырех утра, невзирая на то, что в девять нам предстояло встать и готовиться к обратному полету в Англию на «Конкорде».

Я позаботился о том, чтобы в тот же вечер вылететь в Штаты. Англия тоже вылетела — из чемпионата мира. Я хотел провести с Викторией как можно больше времени до начала тренировок перед новым сезоном. Мои родители вылетели в Англию прямо из Сент-Этьенна и на следующий день должны были встретить меня в лондонском аэропорту «Хитроу». Когда «Конкорд» приземлился, кто-то в аэропорту был настолько любезен, что предложил нам воспользоваться своим кабинетом в течение тех нескольких часов, которые оставались до вылета моего самолета в Штаты. Тем временем я разыскал родителей, отдал им часть своих вещей и совершил все формальности для последующего полета в США. Я знал, что не увижусь с родителями, по меньшей мере, две недели, а ведь у меня имелась для них новость, которую хотелось сообщить им лично, а не по телефону. В общем, я сказал им, что Виктория беременна.

Они выглядели очень удивленными. И взволнованными тоже. Возможно, потому, что уже каким-то образом настроились на то, чтобы как-то сгладить мою реакцию на удаление с поля, когда я окажусь в кругу близких. Джоан приехала вместе с родителями, она обняла и поцеловала меня, но мама не проронила ни слова, а папа, помнится, только и сказал:

— А ты уверен, что это не слишком быстро?

Мы должны были попрощаться. Я без всякой спешки и суеты отправился в зал вылетов, предварительно обратившись туда, где должен был сдать свой багаж и пройти контроль. Меня предупреждали, что пресса будет искать встречи со мной, но все выглядело так, словно все пройдет тихо. Пройдя положенные процедуры, я считал, что дело в шляпе и никто из журналистикой братии не сможет прорваться на ту сторону, где находятся пассажиры, уже прошедшие иммиграционный и паспортный контроль. И ошибался. Краем глаза я увидел изрядную группу фотографов и несколько операторских бригад с камерами, направляющихся в мою сторону вслед за невысоким парнем, которого я распознал по нашим предыдущим контактам: он всегда бежал вприпрыжку рядом и шептал тебе всякое разное, пытаясь спровоцировать хоть какую-нибудь реакцию.

— Ты думаешь, что подвел команду, Дэвид? Или подвел всю страну? Ты хоть понимаешь, что ты наделал, Дэвид? Разве ты должен уезжать из страны именно сейчас?

До моего зала мне требовалось прошагать примерно метров двести. Я забросил свою сумку через плечо, смотрел прямо перед собой и маршировал в нужном направлении, не проронив ни слова. Со стороны это, должно быть, выглядело диковато — я, а за мной куча всякого сопровождающего меня народу. Возможно, в газетах или по телевидению это тоже смотрелось плохо — вроде того, что я пытался сбежать. Но я знал, что должен не обращать внимания и продолжать идти вперед. В нынешней ситуации я никак не мог себе позволить отреагировать неверно. И мне абсолютно не нужны люди, рассказывающие мне, как плохо я должен себя чувствовать. Я и без них уже чувствовал себя далеко не лучшим образом, причем с каждой минутой все хуже. Мне хотелось закрыть глаза и оказаться наедине с Викторией. Что я мог сделать, кроме как отворачиваться от камер?

Я пересек долгожданную финишную черту и через несколько минут снова очутился на борту «Конкорда». Поток настырных грубиянов, накинувшихся на меня в аэропорту «Хитроу», позволил мне хотя бы отчасти представить, что меня ожидало, останься я дома. Когда сверхзвуковой лайнер оторвался от взлетной полосы, я подумал, что оставил все случившееся позади — не только свое страшное разочарование в Сент-Этьенне, но и ту назойливость, с которой средства массовой информации старательно совали мне все это в лицо и вешали на меня всех собак.

Было немного страшновато прилетать в Нью-Йорк, в аэропорт Кеннеди. В Америке я уже бывал, но на сей раз впервые приехал сам по себе, один. Не спеша прошагал к контрольно-пропускному пункту, где проверялось все, связанное с безопасностью. Там стоял персонал из соответствующей службы, с оружием и в темных очках. Выглядели они действительно серьезными парнями, которые хотели знать, что у меня в этой сумке и что в той. Я позаботился, чтобы меня встретил водитель. Но не успел я выйти через вращающиеся двери в зал прибытия, как увидал целую толпу фоторепортеров, телеоператоров и представителей прессы, которые меня поджидали. Это же Нью-Йорк. Такого не может быть и не должно.

Я вскочил в автомобиль и хотел закрыть дверь, но какие-то люди вцепились в нее, не давая этого сделать. Это было просто смешно. Я занимался перетягиванием каната с неизвестными личностями, державшими дверцу с другой стороны. Затем, когда мне, все-таки удалось ее захлопнуть, кто-то рывком распахнул дверь с другой стороны машины, и женщина-фотограф начала лихорадочно снимать меня сидящим на заднем сиденье. Я не мог поверить в происходящее. Мне думалось, что как только я доберусь до Америки, все у меня будет в порядке. Вместо этого я очутился в центре того, что напоминало сцену из плохого кинофильма; мне никогда не доводилось испытывать ничего подобного у себя дома.

Когда мы, наконец, смогли после долгой борьбы закрыть двери и запереть их изнутри, появилась возможность отъехать от аэровокзала, и мы направились прямиком в знаменитый зал «Мэдисон Сквер Гарден» на концерт «Спайс Герлз». Я ни о чем не позаботился заранее и не организовал свой приезд как следует, так что даже не знал, каким образом мне туда войти и как попасть в нужное место. Мы подкатили к главному подъезду, и я долго блуждал в поисках служебного входа, пока не натолкнулся на одного из менеджеров гастрольного турне. Он завел меня внутрь, и мы отправились по длинному коридору к раздевалкам Спайс-девушек.

А затем случилось нечто весьма странное: мы себе шли, и вдруг навстречу мимо нас процокала каблучками Виктория, которая спешила по каким-то своим делам. Она не узнала меня — я был в незнакомой ей широкой куртке и в шляпе, низко надвинутой на глаза после того безумия, с которым довелось столкнуться в аэропорту. Виктория не ожидала, что я появлюсь там так рано, и ей понадобилось несколько мгновений или, скорее, несколько ударов сердца, чтобы понять случившееся. Я обернулся ей вслед, а она уже бежала ко мне. И тут я буквально вцепился в нее и не хотел отпускать. Мы прошли к их гримерной, где я поприветствовал других девушек. А затем Виктория и я следом за ней прокрались в крошечную душевую, примыкавшую к основному помещению, и она показала мне изображение нашего ребенка, полученное на УЗИ. Это было нечто потрясающее. На картинке наш малыш походил на маленькую горошинку: сканирование было сделано намного раньше того времени, когда его разрешено производить в Англии. Я весь трепетал от волнения и возбуждения. Любой отец подтвердит, что это чувство невозможно вообразить, пока его не испытаешь сам.

Мы возвратились в комнату, где были остальные девушки, и внезапно они всей стайкой налетели на меня, обнимая и целуя. Я едва мог взять в толк все происходящее.

— Ой, я хотела кое-что сказать. Через минуту сюда должны прийти, чтобы встретиться с нами, — сказала Виктория.

И почти сразу вошла Мадонна. Она села и стала непринужденно болтать с Викторией и другими девушками, а я тем временем сохранял спокойствие и старался следить за тем, чтобы у меня не отвисала челюсть и вообще рот был по возможности закрыт. Но тут она сама обратилась ко мне:

— О, так ты ведь футболист, верно?

Откуда Мадонна знала, кто я такой? Не могу сказать, что я не испытал в этой связи некоторого удовольствия. Что же касается ответа, то я малость остолбенел уже до этого, а тут и вовсе онемел. Подумать только, Мадонна секунду назад обратилась ко мне так, словно знакома со мною. Это была одна из тех ситуаций, когда ты уверен, что независимо от того, какие слова ты произнесешь, они все равно покажутся глупыми:

— Да.

А теперь девушкам уже пора было поспешить на сцену. Концерт получился классным. «Спайс Герлз» всегда выглядели на сценических подмостках великолепно: их энергия, талант и вложенный труд — все это высвечивалось и сияло ярким блеском. Идет ли речь о футбольном состязании или о поп-концерте, но люди, которые купили билет на подобное мероприятие, заслуживают того, чтобы за свои деньги получить нечто ценное и достойное. И «Спайс Герлз» каждый раз давали это своим зрителям. Я стараюсь во всех своих действиях на поле быть профессионалом. Виктория с подругами тоже относились к своим представлениям с невероятным профессионализмом. В течение двенадцати дней я превратился для «Спайс Герлз» в фаната номер один. Этот мой отпуск оказался далеко не столь бездельным, как большинство тех, которые мне приходилось проводить до сих пор, но я был в восторге от каждой его минуты: от разъездов на автобусе по разным точкам маршрута, где проходило турне, от времяпрепровождения с Викторией в роскошных гостиничных номерах, а затем, причем каждый вечер — от возможности в очередной раз восхищаться их удивительным Концертом.

Никогда не забыть, как в тот первый вечер в «Мэдисон Сквер Гарден» я, не отрывая глаз, следил за Викторией и радовался, что на огромной сцене, перед плотно забитыми рядами зрителей в одном из самых известных в мире концертных залов она смотрится и звучит просто блестяще. И в то же самое время в центре всех этих огней, шума и многих тысяч восторженно подпрыгивающих зрителей существует одно небольшое тихое местечко, целиком принадлежащее мне, где, как я знал, внутри Виктории спрятан наш с ней ребенок. И весь тот вечер в голове у меня жило и переливалось первое увиденное мною изображение нашего Бруклина.

Весьма возможно, что вплоть до того лета 1998 года жизнь, которую я вел, можно назвать волшебной. В самом деле, с какими разочарованиями мне доводилось сталкиваться до сих пор? Я рос, мечтая играть в «Манчестер Юнайтед», и эта мечта сбылась. Едва попав на «Олд Траффорд», я сразу очутился в одной команде с целой группой воодушевленных мальчиков моего возраста, и мы без особых проблем выигрывали по нарастающей разные чемпионаты и кубки, все более и более значимые. А затем почти неожиданно меня пригласили выступать в сборной Англии по футболу и принять участие в целой серии матчей, позволивших моей стране попасть в финал самого престижного из всех турниров. Задним числом можно сказать, что госпожа удача всегда была на моей стороне. Вместе с тем у меня не было большой практики сверхответственных встреч и того давления, с которым мне пришлось недавно столкнуться. Я знаю, как разочарованы были тем вечером в Сент-Этьенне и игроки сборной Англии, и ее болельщики. Оказавшись в центре шторма, я тоже был раздавлен случившимся. И уж к чему я наверняка не был готов в свои двадцать три года, так это к тому, чтобы всю вину за поражение во встрече против Аргентины свалили исключительно на меня.

Моя жизнь, как и у всякого другого человека, полна уроков, которые надо из нее извлекать. Ведь с карьерой высококлассного футболиста, каждый шаг которого привлекает к себе общественное внимание, неразрывно связана одна особенность, и состоит она в том, что мне отведено меньше прав на ошибки и меньше времени на то, чтобы смириться с ними и достичь внутреннего согласия. И нечего тут жаловаться на случившееся, поскольку тот же самый вихрь, который пронесся через мою жизнь после удаления с поля и матче против Аргентины, вполне мог промчать следом за мною через Атлантику и вырвать меня из рук той женщины, которую я любил. Спустя двадцать четыре часа после наихудшего момента моей жизни, какой только можно было вообразить, я сидел в «Мэдисон Сквер Гарден» с шершавым и как-то по-больничному выглядящим «Полароидом» в кармане, такой же возбужденный и счастливый, каким мог бы чувствовать себя на моем месте любой парень. Да, в один далеко не прекрасный вечер на одном из футбольных полей во Франции моя жизнь вдруг разбилась на мелкие кусочки. Но уже на следующий вечер, несмотря на эту душевную рану, я позволил себе погрузиться в самое лучшее чувство из всех, какие только возможны: мне предстояло стать отцом. Я не мог знать того, что ждало меня дома, в Англии, или предвидеть, как мне удастся совладать со всем этим. Но если я собирался стать хорошим отцом для того маленького комочка новой жизни, который был виден на фотографии УЗИ, то теперь для меня настало время учиться тому, как быть мужчиной.