Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Авторы: Бекхэм Дэвид, Уатт Том

13. По поводу лояльности

«У вас возникла какая-то проблема со мной?»

Никогда я не чувствовал подобного разочарования. Ведь я действительно верил, что мы в состоянии выиграть чемпионат мира 2002 года в Японии. Не знаю, что давало мне такую уверенность. Моя капитанская повязка? Или вовремя зажившая нога? Или совпадения вроде того, что мне чисто случайно досталось на наших авиарейсах место с номером 7? Все это определенно воспринималось как добрые предзнаменования, указывающие на то, что время Англии пришло. Зато я действительно знаю, что этап, на котором мы вылетели из турнира (и то, как мы это сделали), оставили у меня по-настоящему тяжелый осадок перед началом нового сезона дома, в премьер-лиге. Вскоре после того как сборная команда Англии вернулась в Великобританию, мы с Викторией улизнули на недельку для маленькой передышки, но даже этот отдых никак не изменил моего настроения. Более того, к концу недели он надоел и Виктории.

— Я не знаю, сколько мне еще придется это терпеть, — сказала она. — Что мне за радость быть с человеком, который за целый день ни разу не улыбнется и не проявит никаких эмоций, который с трудом, еле-еле разжимая губы, заставляет себя произнести хоть словечко.

Ей не надо было добавлять, что это несправедливо по отношению к ней. В прошлом я всегда старался сделать так, чтобы не приносить домой неприятности, связанные с работой, и не строить капризы в семье, если дела у меня в «Юнайтед» по той или иной причине не складывались. Но сейчас было совсем другое. И когда пришло время начать предсезонные тренировки, у меня все еще сохранялось такое чувство, словно я вообще не отдыхал, — сплошная усталость, свинцовые ноги, никакой искорки в глазах. Такое состояние не сулило ничего хорошего. Моя работа ведь не совсем обычная, это же не с девяти до пяти, верно? И не спускаться в шахту или целый день крутить баранку грузовика. Играть в футбол, тренироваться — это же то, чем я люблю заниматься, и я отлично понимал, что не должен чувствовать себя так, будто мне вообще неохота возвращаться в «Юнайтед», хотя новый сезон уже был на носу.

Для избавления от такого рода депрессии невозможно ограничиться одним только пожеланием — мол, уходите подальше, уныние и хандра! Твоя голова опущена вниз или высоко поднята в зависимости от того, знаешь ли ты, что должен делать. Футболистам «Юнайтед» повезло в этом смысле, ибо их отец-командир понимает своих игроков достаточно хорошо, чтобы мгновенно распознать их чувства и уловить, где слабина и что у них не пляшет. Возможно, по этой причине предсезонье не стало для нас в этом году таким же трудным чисто физически, как это иногда бывало в прошлом. Но даже невзирая на это, когда мы вступили в новый сезон 2002/03 годов, я все же чувствовал себя как в воду опущенным — утомленным и далеким от готовности к нему. Хотя после того как предыдущий май на «Олд Траффорд» не принес ни единого трофея, на нынешний сезон в клубе делалась большая ставка. Когда ты не чувствуешь себя в норме, то иногда полезно работать упорнее, чем обычно, тренироваться и играть, полностью выкладываясь, чтобы преодолеть себя, и я был готов к этому. Не понимал я совсем другого — как потом выяснилось, многое из того худшего, что ждало меня впереди, не имело вообще никакого отношения к футболу.

Мы с Викторией делаем все, что можем, чтобы хорошо организовать свою жизнь. Мы поступаем так не только из-за стремления не отклоняться от поставленных целей, но и потому, что наше расписание, даже составленное наилучшим образом, уже означает жизнь, достаточно сложную для Бруклина и Ромео. Тем не менее, иногда все равно происходят такие события, которые возникают как бы ниоткуда, так что их никак нельзя учесть ни в каких предварительных планах. Но даже если бы это было возможно, ты не захотел бы так поступать, потому что уже одни только размышления об этих сомнительных сюрпризах могут вызвать желание наглухо запереть парадную дверь и никогда не выходить из дома.

Первая игра, проходившая в ноябре на «Олд Траффорде», была против «Саутгемптона». Увы, эту встречу нельзя отнести к тем, которые остаются в памяти, как это случается обычно с матчами, открывающими сезон на своем стадионе. Мы находились отнюдь не в лучшем виде, и это был один из тех дней, когда ты доволен, что команда все же рубилась не зря, сумев прорваться и взять все три очка. И хотя каждая домашняя игра уже сама по себе является большим событием, особенно когда носишь нарукавную повязку капитана, доставшуюся из-за травмы Роя Кина, в конце данного матча, закончившегося нашей победой со счетом 2:1, я уходил с поля с не очень-то приятным ощущением типа «ну вот, еще одну субботу отработали». Я ждал встречи с Викторией и собирался вечером ехать домой, чтобы побыть рядом с ней и с мальчиками. А это означало, что ситуация, которая ждала меня, действительно свалилась, как снег на голову, и потому ударила еще больнее.

Как только я зашел в раздевалку, отец-командир сказал, что мы с ним должны поговорить у него в кабинете. Не после того как я переоденусь, а чем быстрее, сию минуту. Так что я потопал за ним, как был, в бутсах и в форме. Мы вошли к нему. Я не представлял, какой разговор мне предстоит, но уж наверняка никак не рассчитывал, что нас будет там ждать Виктория. Она выглядела бледной и была вся на нервах. Я все сделаю, но только скажите, что. Я посмотрел на нее, ожидая, что она тут же расскажет о том, что произошло, и испытывал странное чувство — когда уже по одной только напряженности, висящей в комнате, знаешь, что случилась какая-то ужасно плохая вещь, но понятия не имеешь, в чем она состоит. Посмотрел я и на нашего отца-командира — он тоже выглядел не в своей тарелке. Значит, можно было рассчитывать только на других людей, которые присутствовали в кабинете, — их было четверо. Одного я вроде узнал — полицейский офицер из Манчестера — а он познакомил меня с остальными. Все они были из S07 — одного из подразделений в составе отдела по борьбе с серьезной и организованной преступностью — и прибыли из Скотланд-Ярда.

И вот четверо мужчин стояли в своих мундирах и штатских костюмах, а я все еще торчал в своей форме «Юнайтед», и с меня капал пот. Ощущение было такое, словно не только я, но и все остальные ждали, что произойдет дальше. Старший тренер предложил мне сесть и все спокойно выслушать. Что из того спокойствия, если в услышанное все равно невозможно было поверить. Я с трудом пытался осознать то, о чем говорилось: «Этого не может быть. Этого не должно быть».

Я смотрел на Викторию и видел по ее глазам, что у нее в голове вертится такой же вопрос, как и у меня. Что нам делать?

После конфиденциальной наводки, поступившей из «Ньюс оф зе уолрд», в Лондоне были арестованы четверо мужчин и женщина. Они входили в банду похитителей произведений искусства. Но в тот же вечер и на следующее утро взяли еще четырех человек, которые, как считала полиция, собирались похитить Викторию, Бруклина и Ромео и удерживать их в расчете на выкуп в пять миллионов фунтов стерлингов.

Виктория уже слышала все это и изо всех сил старалась оставаться или хотя бы выглядеть спокойной. Она даже в шутку сказала, что коль они собирались похищать ее, то должны бы прихватить и ее парикмахера тоже. Теперь она заново слушала все подробности и наблюдала, как их воспринимаю я. А я был действительно огорчен — так, что сильнее не бывает. У меня возникло такое чувство, будто мой желудок перевернулся и опустился куда-то вниз. Худшего кошмара невозможно вообразить, ведь не так уж многим людям доводится слушать полицейских, рассказывающих им о подобной угрозе как о чем-то весьма реальном. Уже с самого начала сотрудники из Скотланд-Ярда заявили нам, что относятся к этому делу всерьез. Они успели произвести вышеупомянутые аресты и расставили своих людей вокруг наших домов в Олдерли-Эдж и Соубриджуорсе.

Понятное дело, к тому времени, когда мы добрались домой, в конце переулка стоял полицейский автомобиль, и несколько полицейских дежурили в воротах. Мы двинулись дальше и увидели напротив парадной двери другой автомобиль. Мы с Викторией с трудом старались не запаниковать, и в этом, надо сказать, нам помогло то обстоятельство, что полиция так быстро оказалась на месте и взяла события под контроль. Читая в тот же вечер и на следующее утро газеты и просматривая телепередачи, пораженная страна узнала правду о том, какая беда могла случиться в нашем доме. И хотя мы могли бы уже привыкнуть к разным историям о себе, а также зачастую иметь дело с событиями и обстоятельствами, о которых раньше и понятия не имели, на сей раз все выглядело по-другому. На воротах домов по всему южному Лондону появились фотографии членов банды и подробные сведения об исходивших от них угрозах насчет того, что может случиться с Викторией, если я не заплачу требуемой суммы. От таких мерзостей, причем на пороге моего собственного дома, у меня застыла кровь в жилах. Думаю, это неожиданное происшествие действительно потрясло нас обоих.

Конечно, мы были удручены и напуганы, но ведь невозможно просто спрятать голову в песок и надеяться, что все пройдет само собой. Безопасность семьи для меня — самое важное в мире, как и для любого отца, поэтому в последующие дни мы со всех сторон пытались решить, что можно предпринять и как нам следует поступить. Я потерял счет экспертам, к которым мы обращались за советом. Какое-то время у нас в головах царила полная неразбериха, и мы чувствовали себя погребенными под лавиной обрушившихся на нас рекомендаций. Каждый выдвигал собственные идеи, непохожие на другие, и у меня даже возникло ощущение, что за действиями многих стояли какие-то политические соображения — то есть, люди, предлагая помочь, в то же время ставили на карту свою репутацию или старались ее улучшить. Дело сводилось к тому, что мы не знали, кому можно доверять.

В итоге человеком, к которому мы обратились, стал Тони, отец Виктории. В связи с характером своей работы он всегда проявлял интерес к техническим средствам обеспечения безопасности, и когда мы купили дом в Соубриджуорсе, он сразу и без нашего ведома оснастил его встроенными системами сигнализации, даже не рассказав нам обо всех подробностях, и до сих пор этого оснащения вполне хватало. Указанные меры безопасности были достаточно изощренными, чтобы произвести впечатление на сотрудников Скотланд-Ярда, когда они стали размышлять, чем же следует дополнить уже имевшееся у нас оборудование.

Теперь наша жизнь буквально за пару дней вышла на такой уровень безопасности, о котором мы и не помышляли, перед тем как полиция раскрыла заговор против нас с целью похищения. Это оказалось совсем не легко — не говоря уже о необходимости ездить на работу или выполнять свои общественные обязанности, мы, как и любая другая семья, всегда хотели иметь возможность прошвырнуться в «Маркс и Спенсер» или «Макдональдс». Теперь мы должны были проявлять осторожность, как никогда прежде. Одновременно, стремясь обеспечить нашим мальчикам максимальную безопасность, мы пытались не слишком осложнять их жизнь и не делать ее чрезмерно запутанной. Через день или два после того как заговор был раскрыт, я сказал Бруклину, что полицейский припарковался неподалеку от нас специально для того, чтобы показать ему свой необычный автомобиль. Можно только вообразить, к каким выводам пришел на основании этого мой трехлетний сынишка, — он бегал к патрульной машине каждые десять минут и просился посидеть за рулем, включая и выключая при этом мигалки с сиреной.

Если бы меня тогда спросили, то я бы честно признался, что после той субботы и связанных с ней событий предпочитаю не играть во вторник вечером против «Лестера» в кубке лиги. Да и наш старший тренер сказал, что собирался предоставить отдых тем игрокам, которые, по его мнению, нуждаются в небольшой паузе. Я чувствовал, что окажусь одним из них. В последние годы мы иногда не выставляли для участия в этом соревновании самый сильный свой состав. Это рассматривалось, как возможность для более молодых ребят выйти на поле и показать себя в лучшем виде — подобно моему выступлению в Брайтоне почти десять лет назад. Но моя фамилия присутствовала в заявочном списке на матч против «Лестера», а коль меня выбрали играть за «Юнайтед», то шеф знал, что я никогда не стану перечить.

За каждым решением, которое принимает старший тренер, всегда стоят очень серьезные основания. В тот момент оно может тебе не нравиться (как это было в случае, когда он не выставил меня против «Лидса»), но если ты остановишься и немного подумаешь, то обязательно вспомнишь, что всегда сосредоточен на одном стремлении — предпринимать те действия, которые хороши для команды. Причем часто они потом оказываются хорошими и для игрока тоже. Иногда подобная проницательность шефа в буквальном смысле слова сводит тебя с ума — появляется такое чувство, словно он знает тебя едва ли не лучше, чем ты сам. Он знает, что означает для меня игра в футбол, и принял свое решение, думается, из тех соображений, что в тот вечер мой выход на поле в качестве капитана команды поможет другим ребятам, особенно молодым, и в то же время позволит мне отвлечься от хаоса нескольких предыдущих дней, проведенных вдали от «Олд Траффорда». Но коль я приехал сюда и поставил машину в паркинг, ничто не в силах помешать мне делать свою работу. Старший тренер знал, что ничего такого не произойдет и в этот вечер, а я забил первый гол с одиннадцатиметровой отметки, чем помог закончить встречу нашей победой со счетом 2:0.

Заодно я получил возможность сделать перерыв в своих выступлениях на поле, но совсем не тот, в котором нуждался. За несколько минут до конца указанной встречи я вступил в борьбу за мяч с их центральным нападающим, Тревором Бенджамином, крепким парнем с большими габаритами, и он обрушился на меня сверху. Я остался сидеть на земле, сразу поняв: случилось нечто серьезное, поскольку я с трудом мог дышать. Сразу после этого эпизода и потом на протяжении нескольких последующих дней медики «Юнайтед» заявляли, что я просто ушиб себе ребра, хотя и довольно сильно. В общем, я продолжал тренироваться и даже отыграл весь матч в уик-энд. Врачи думали, что если бы у меня произошел перелом, то я бы не смог сделать ничего такого. Но я все же был уверен, что ощущавшаяся мною сильная боль вызвана чем-то посерьезнее ушиба, и когда мы провели более тщательное обследование, рентген показал, что у меня действительно сломано одно ребро.

До этого я никогда не имел проблем, связанных с травмами, если не считать разных пустяков, а тут меньше чем за год заработал себе вторую. Другое дело, что этот конкретный случай был, возможно, из разряда тех неприятностей, которые неожиданно оборачиваются благом, — что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло. Раньше мне никогда не хотелось пропускать игры, «сачковать», но сейчас еще до начала сезона я чувствовал себя после возвращения из Японии страшно усталым — как морально, так и физически. А теперь у меня не было никакого выбора, кроме как отдыхать. Я присоединился к сборной Англии для участия в небольшом празднике в рамках особой международной недели. Потом всю команду пригласили в Букингемский дворец, а уж это было такое событие, которого я никак не мог пропустить. Я испытывал невероятную гордость, когда меня снова представляли Ее Величеству королеве — на сей раз в качестве капитана английской команды. Она спросила о моей травме (думаю, имелась в виду нога, сломанная в предшествующем сезоне, а не ребро, которое пострадало в этом) и о том, какие меры мы предпринимаем после заговора о похищении. К этому инциденту ее величество явно проявляла особый интерес, поскольку личная безопасность являлась одной из тех проблем, о которых она много знала по собственному опыту.

А потом — кажется, впервые с незапамятных времен — мы взяли мальчиков вместе с собой в отпуск на Барбадос, для чего удалось выкроить недельку. Подготовка к этому мероприятию заставила немного понервничать: куда ехать, кому рассказать об этом и все такое прочее. Мы приняли решение в самую последнюю минуту и сообщили о нем вроде бы только родным, но к тому времени, когда мы прибыли на место, газеты уже выследили нас. Кто знает, каким образом это происходит? Кто-то увидел тебя в самолете или в аэропорту — и тут же дал знать журналистам? В результате нам пришлось проводить почти все время в огороженном частном бассейне, куда вход был строго ограничен. В самый последний день я взял Бруклина на пляж, находившийся всего в нескольких ярдах от нашей виллы, но там нас уже ожидали камеры. Понимаю, что вообще-то мне сильно повезло, поскольку я в состоянии вылететь в красивую местность, где много солнца, и наслаждаться там роскошью. Но какое же это везенье, если я, попав туда, не имею возможности провести несколько часов в море, развлекаясь вместе с семьей? Так или иначе, было прекрасно побыть здесь какое-то время, расслабившись и общаясь только между собой, пока жизнь, как мы понимали, текла своим чередом, омывая волнами задний двор нашего лондонского дома.

Я возвратился свежим и не мог дождаться, чтобы снова играть в футбол, хотя должно было пройти еще несколько недель, прежде чем я смогу выйти на поле. Однако за время моего отсутствия нечто все же изменилось. Почти сразу после того как я начал работать в Каррингтоне над восстановлением своей физической формы, в атмосфере нельзя было не почувствовать некого холодка, причем не в клубе с ребятами, а во взаимоотношениях между мной и Алексом Фергюсоном. Так бывает часто, когда ты травмирован. Просто выпадаешь из повседневного общения и как будто действительно перестаешь существовать. Совершенно очевидно, что отцу-командиру приходится добиваться в футбольных матчах побед с теми игроками, которыми он располагает, и чье-либо отсутствие не может его радовать.

Однако в данном случае у меня возникло какое-то совсем другое ощущение. Возможно, если бы я знал, что произойдет в последующие несколько недель, то предпринял бы какие-то меры, прежде чем события выйдут из-под контроля. Но как после десяти самых счастливых лет жизни, проведенных мною на «Олд Траффорде», я мог даже вообразить, что вскоре все начнет запутываться, причем весьма быстро, и я окажусь в такой ситуации, когда передо мной возникнет вопрос: а не лежит ли вообще мое будущее вдали от «Юнайтед» или даже вдали от футбола как такового?

На тренировках шеф теперь редко обращался ко мне. После месяца намеренно безразличного, ледяного отношения к себе я решил, что должен выяснить, что, собственно, происходит. В прошлом любая встреча с шефом пугала меня, едва только я начинал думать о ней. Совершенно автоматически я сразу становился перед ним навытяжку, и прежде, чем успевал вымолвить хоть слово, моя нижняя губа уже начинала дрожать. Я всегда был упрямцем, но теперь стал старше и более зрелым. И что самое важное, ощутил гораздо больше уверенности в себе. За это мне следует поблагодарить свою жену, которая верит в меня. Итак, я узнал у отца-командира, могу ли увидеться с ним, и затем спросил у него напрямую:

— Есть проблемы? У вас возникла какая-то проблема со мной?

У него действительно была проблема, причем большая. Конкретнее, в его глазах она заключалась в том, что вместо немедленного отъезда прямо в отпуск я отправился с остальными игроками сборной Англии в Букингемский дворец. Он считал, что я скорее при шел бы в норму, если бы не ожидал этого визита несколько дней перед вылетом на Барбадос. Я попробовал изложить свои соображения. Насколько я понял наших докторов, человек не в состоянии сделать ничего такого, что ускорило бы выздоровление после сломанного ребра, — надо отдыхать четыре недели, и все тут. Что же касается посещения Букингемского дворца, то и здесь я попробовал объясниться:

— Я ведь капитан сборной Англии. Даже не говоря о том, что я и сам с гордостью воспринял приглашение явиться на встречу с королевой, газеты смешали бы меня с грязью, если бы я на ней отсутствовал. Во дворец прибыла вся команда, ездившая на мировой чемпионат, в полном составе. Я тоже считал себя обязанным быть там. Эшли Коул получил от прессы нагоняй по первое число, поскольку явился в такое место в тренировочных брюках. Тогда что бы поднялось, если бы я вообще не пришел?

Фразу, которую отец-командир сказал после этого, я не забуду никогда:

— Когда я увидел тебя там, у меня возникло сомнение в твоей лояльности по отношению к «Манчестер Юнайтед».

Эти слова обожгли меня. Честно говоря, я не мог поверить услышанному. Как ни крути, меня связывали с этим клубом тринадцать лет жизни.

— Я люблю «Юнайтед». И хочу здесь быть. Но если вы не испытываете желания, чтобы я тут оставался, то должны сказать мне об этом, — сказал я.

Шеф ничего не ответил. Я вышел. И в последующие дни все выглядело так, словно этой беседы вообще никогда не было. Но на тренировках у меня не исчезало чувство, словно я попал в полосу самой жесткой критики, причем независимо от любых моих действий и без какой-либо реальной причины. Наш отец-командир никогда не боялся коренных перемен в составе «Юнайтед». В конце концов, я получил свой шанс выступать в первой команде только потому, что он продал Андрея Канчельскиса.

Теперь у меня самого начинало возникать такое чувство, словно уже я оказался тем, кого готовят на вылет, намереваются сделать отрезанным ломтем. Все мы привыкли получать накачки от отца-командира — в течение многих лет это был у него чуть ли не единственный способ добиться от своих игроков максимальной отдачи. Но на сей раз дело выглядело совсем иначе. Тут с его стороны имел место личный выпад, причем оскорбительный. И хоть я старался, как мог, вести себя таким образом, будто ничего не случилось, эта ситуация меня доставала. Спросите Викторию. У нее и без того имелась куча собственных забот с Ромео, который был тогда совсем маленьким. И тем сильнее ее раздражало то обстоятельство, что я все время огорчался и ходил, как в воду опущенный. Разве это была ее ошибка, ее вина? Но именно она оказалась той, в чьи уши страдающий муж день за днем вливал все свои неприятности.

Упомянутая встреча с отцом-командиром ничего не решила. Даже после того как я полностью вернулся в строй и снова играл в команде, впечатление складывалось такое, что, на его взгляд, нет такой вещи, которую я мог бы сделать правильно. На тренировочном поле я получал гораздо больше втыков, чем составляла причитающаяся мне справедливая доля, а за пределами футбольного газона меня не покидало такое чувство, что любой мелочи или ошибки достаточно, чтобы ввергнуть меня в еще большие неприятности. Перед Рождеством все наши игроки посещали местные больницы, раздавая подарки детям. В прошлые годы я занимался этим делом самостоятельно, то есть с командой, и лишь однажды вместе с Викторией отправился в совсем другое медицинское учреждение — онкологическую больницу «Кристи» в Манчестере. На сей раз я совершил ошибку, спросив, не сможем ли мы снова поступить так же. Шеф усмотрел в этом пренебрежительное отношение к остальной команде, желание выделиться и стремление лучше выглядеть в глазах других (все это не имело ничего общего с истиной), после чего отвел меня в сторонку, чтобы влепить мне по первое число и изложить свое мнение по данному вопросу. Потом началась очередная эпопея. В день нашего матча против «Челси» на «Олд Траффорде» в рамках кубка лиги, Бруклин должен был впервые выступить в своем детском садике в рождественской инсценировке евангельского сюжета. Мы потренировались утром и должны были собраться в час дня, чтобы готовиться к игре. Я спросил у шефа, можно ли прибыть на несколько минут позже — постановка начиналась ровно в полдень и продолжалась около часа. Возможно, мне следовало самому догадаться, что тут даже спрашивать не о чем. Если бы у меня был другой характер, то, не задавая никаких вопросов, я спокойно и молча пошел бы в садик, а затем объявил виновными в своем пятнадцатиминутном опоздании на работу исключительно автомобильные пробки. Но я ведь не единственный папа в мире, который рвался поприсутствовать в детском саду своего сына на подобной премьере, и потому надеялся, что шеф меня поймет. В худшем случае, подумалось мне, он просто скажет «нет» — мол, у нас ответственная встреча, и он не хочет, чтобы я шел туда и отвлекался. Но он с ходу впал в ярость:

— Черт возьми, Дэвид, что тебе нужно? Чего еще тебе хочется?

И прежде, чем я смог хоть что-нибудь произнести, он просто повернулся на каблуках и быстро ушел. Мне оставалось только воспринять этот поступок сразу как два ответа — его и мой. Жаль было, конечно, пропускать пьесу с участием Бруклина, но я понял нашего старшего тренера так, что у него нет желания отпускать туда своего игрока в день матча. Чего я не понимал, так это того, почему мой вопрос показался ему настолько принципиальным и вызвал столь бурную реакцию. Заводить отца-командира было последним, что я хотел бы делать.

Но мое желание тут уже не имело значения. Казалось, эта тупиковая ситуация только углубляется, затягиваясь до бесконечности. Последующие три месяца были наихудшими, которые мне доводилось провести на «Олд Траффорде». Шеф, если только не наезжал на меня, вообще, казалось, игнорировал мою персону. И я чувствовал себя все более подавленным. И на тренировках, и дома я испытывал лишь одно желание — спрятаться в свою скорлупу, замкнуться в себе. Я почти перестал разговаривать, а все, что мне говорили, влетало в одно ухо и тут же вылетало в другое. Он игнорировал меня, а я, как выяснилось, игнорировал его и, кроме того, многое другое тоже. Разумеется, я рассказывал Гэри, Виктории и Тони Стивенсу о том, что происходит у меня с шефом. Но мне действительно не хватало в клубе того, кто смог бы выступить в качестве посредника между мною и отцом-командиром, — Брайана Кидда, Стива Маккларена или Эрика Харрисона, короче, человека, который умел бы смотреть на вещи с точки зрения как нашего отца родного, так и футболистов, того, кто действительно понимал бы ситуацию и мог дать разумный и адекватный совет. Наш новый тренер номер два, Карлос Куэйрош, был великолепным специалистом, тут нет вопросов, но — возможно, по причине языкового барьера или из-за его прошлого в качестве самостоятельного старшего тренера высокого полета — он не принадлежал к числу тех, с кем я чувствовал себя настолько комфортно, чтобы вступать в такого рода беседы. Не думаю также, что Карлос счел бы подобные вопросы частью своих служебных обязанностей. Что же касается самого шефа, то он совершенно очевидным образом не желал говорить со мной. Впервые на протяжении своей карьеры в «Юнайтед» у меня в клубе не оказалось никого, к кому я мог бы обратиться за помощью.

Я уже упоминал, с каким трудом мне удалось справиться с разногласиями между моими родителями. Само собой разумеется, что по мере того как ситуация между ними обострялась и в конечном итоге привела к разводу, мои отношения с родителями тоже не могли оставаться прежними. Любые сын или дочь, которым довелось пережить распад родительской семьи, знают из опыта, к какому разладу он приводит. Особенно изменились в то время мои взаимоотношения с отцом. В прошлом он был первым человеком, которому я докладывал обо всем, что случалось со мной на «Олд Траффорде». Теперь перед ним была куча собственных проблем, которые надо было решать ему самому, и мне казалось неправильным обращаться к нему за советом в такое и без того нелегкое для него время. Поскольку моя мама (равно как и Джекки, мама Виктории) принадлежит к числу лучших в мире приходящих нянь и вообще специалисток по уходу за детьми, то я про должал часто видеться с нею и в тот период, когда в «Юнайтед» многое для меня пошло совершенно не так, как надо. Я всегда знал, что они с папой ходили на стадион ради меня, но вообще-то, если говорить о моей судьбе в футболе, мама оказывала мне моральную поддержку, в то время как папа, на мой взгляд, во многом руководил мною и направлял меня. Однако теперь мама могла лично убедиться, насколько тупик в отношениях с шефом мучил ее сына и насколько вредно отражался упадок моего настроения на ее невестке и внуках. И вот, не поставив меня в известность, мама решила взять это дело в свои руки и как-то повлиять на то, что происходит на работе у сына.

Нам предстояло выступать против «Вест Хэма» в кубке, и мама пришла на «Олд Траффорд» посмотреть игру. Тогда я впервые почувствовал, что подавленность повлияла на мою игру. Я участвовал в матче, и мы победили 6:0, но я не получил от этого большого удовольствия, тем более, что шеф в перерыве опять наехал на меня по какой-то мелкой причине. Помню, что после свистка об окончании встречи я постарался переодеться и покинуть нашу спортивную арену как можно скорее. К тому времени, когда я сидел в машине с Викторией, у меня было такое чувство, словно что-то на меня давит. Я ощущал себя совершенно бессильным и просто сидел в салоне, уставясь прямо перед собой в струи дождя, которые заливали ветровое стекло, и пытался подавить рыдания. Мама покинула «Олд Траффорд» немного позже — она и Джоан возвращались в Лондон отдельно от нас — и позвонила из своей машины:

— Я должна была увидеться с ним.

Моей первой реакцией было машинальное: «Увидеться с кем?»

Но и не дожидаясь маминого ответа, я уже знал, что она подразумевала шефа, и потому разозлился. Сама мысль о том, что моя мама намерена увидеться с шефом, казалась мне абсурдной. Однако она объяснила, что это произошло случайно. Мама столкнулась с отцом-командиром в коридоре и посчитала своим долгом изложить ему свои соображения по поводу происходящего. А мне-то казалось, что в свои 27 лет я должен быть в состоянии и сам разобраться в собственных проблемах, возникающих на работе. Поэтому для меня было самой настоящей неожиданностью, что она поступила так, как поступила. Догадываюсь, для отца-командира тоже. Она рассказала мне о том, какие темы затрагивались в их разговоре, и одна фраза шефа запала мне в голову:

— Знаете, Сандра, беда Дэвида в том, что теперь каждый подкатывается к нему, а ему это нравится.

Ничто из возможных его высказываний по моему поводу не могло нанести мне более чувствительного удара, чем это. Я всегда верил, что независимо от того, каким образом кто-либо другой высказывается или думает о тебе, ты должен оставаться верен самому себе. Когда я был ребенком — играл в «Риджуэй Роверз», тренировался со «Шпорами», начал заниматься в «Юнайтед», и папа за что-либо сердился на меня или считал мою установку неправильной, он знал, что нужно сказать, чтобы действительно достать меня: «Ты изменился».

Эта элементарная фраза, исходящая от него, всегда уязвляла меня хуже любых нотаций: за ней стояло, что я обманывал свой футбол и собственную жизнь, притворяясь кем-то или чем-то таким, к чему на самом деле не имел отношения. Папа знал, как меня пронять, и Алекс Фергюсон тоже. Словами, сказанными моей маме после той игры с «Вест Хэмом», шеф по-своему выразил то же самое, что говорил мне отец много лет назад. Я и без того знал, насколько эти два человека похожи — и прежде всего, своим упрямством. Возможно, ни один из них по-настоящему не понимал, что я унаследовал и позаимствовал от обоих это упрямство или, если хотите, упорство, и оно стало чертой моего характера. Но в любом случае я не мог позволить, чтобы меня, как говорится, без меня женили. Поэтому меня разозлил мамин поход к шефу, хотя, с другой стороны, ее поступок заставил меня понять, что если я так расстроен и разочарован случившимся, то следовало мужественно смотреть ситуации прямо в лицо и противостоять ей, вместо того чтобы позволить событиям довести меня до ручки.

Несколько дней спустя шеф попросил меня зайти. Он хотел поговорить о ходе подготовки к товарищескому матчу сборной Англии против Австралии, имея в виду, что со Свеном у него было достигнуто взаимопонимание по поводу того, что ведущие игроки клуба будут задействованы только на 45 минут. Конечно, как капитан английской команды я должен был знать, что в ней происходит. В общем, здесь мы потолковали прекрасно. Теперь была моя очередь. Начиная с матча против «Вест Хэма», я долго и упорно размышлял о том, что же хочу сказать отцу-командиру и услышать от него в ответ. У нас образовалось в «Юнайтед» несколько свободных дней, и это дало мне время обдумать кое-какие вещи и самому прийти к определенным выводам. Первым делом мне надлежало выяснить, хочет ли он моего ухода из «Юнайтед». И если такого намерения у шефа нет, но он собирается по-прежнему трактовать меня так же, как сейчас, то мне хотелось довести до его сведения, что у меня имеется иной вариант поведения. Я не мог себе вообразить, что на самом деле поступлю подобным образом, но это было вполне возможным — у меня лежала в банке достаточная сумма, чтобы позволить себе принимать решения, не очень-то думая о деньгах. Вместо того чтобы ломать себе жизнь и тратить нервы на занятия игрой, которую я продолжаю любить, но без взаимности, я могу вообще уйти из футбола. Я зашел в своих размышлениях настолько далеко, что уже обсуждал данный вопрос с Викторией. Тем не менее, мне не хотелось верить, что дело может дойти до этого:

— Скажите, шеф, мы можем разобраться в нашей проблеме?

— В какой проблеме? Разве у нас есть проблема?

— Да, есть. Не может быть, чтобы я оказался в том состоянии, в котором сейчас нахожусь, без всякой причины. А я ведь оказался в разобранном виде из-за того, как вы поступаете со мной.

— Я ничего тебе не сделал, — сказал он. Затем продолжил:

— Ты относишься ко мне аналогичным образом — игнорируешь и даже не смотришь на меня во время бесед с командой.

Это было верно, но только потому, что иногда такое поведение казалось мне единственной возможностью хоть как-то скрыть ту подавленность, которую я ощущал. Если ты не в состоянии справиться с чем-либо, то пытаешься вообще не замечать этого.

— Шеф, ваше нынешнее отношение ко мне продолжается уже многие месяцы. По крайней мере, еще с того момента, когда я сломал себе ребро, и после той истории с посещением Букингемского дворца. Я не получаю удовольствия от тренировок. Не получаю удовольствия от футбола. Я просто не могу и дальше жить в таком же духе.

Когда я спросил у него, действительно ли он считает, что окружающие всячески подкатываются и подлизываются ко мне и что я изменился из-за этого, то, как мне показалось, этот вопрос застиг его врасплох. Это был странный момент — момент неуверенности, — совершенно не похожий на то, как складывались отношения между нами прежде. Возможно, его удивило, что мы с мамой обменивались мнениями по поводу их беседы, или же изумило, что я не боюсь поставить его в известность о подобном разговоре между мною и мамой. Сначала он отрицал, будто говорил нечто такое, а затем попытался объяснить, что он имел в виду.

Насколько я мог видеть, наш отец-командир не уловил сути моих претензий.

— Я не согласен с вами, но отложим это в сторону. Даже если вы не одобряете того, как ведут себя другие люди по отношению ко мне, разве правильно обвинять в этом меня?

Думаю, он согласился с этим. Во всяком случае, в основном. Однако для меня данный вопрос был слишком важным, чтобы просто остановиться на этом:

— Мне теперь 27 лет. Думается, я немного вырос и повзрослел. И теперь, как мне кажется, лучше откликаюсь на ободрение и воодушевление, чем на упреки. Возможно, то, как вы поступали со мной на протяжении нескольких последних месяцев, и могло в прошлом подействовать на меня, но сейчас такое обращение со мной перестало срабатывать. Если я теперь и играю хорошо, то только благодаря самому себе и той поддержке, которую получаю дома. И вовсе не благодаря тому, как вы относитесь ко мне, а несмотря на это.

Шеф заверил меня, что не придирался ко мне умышленно и что он не относится ко мне хоть сколько-нибудь иначе, чем к остальным игрокам. Я знал, что на самом деле это обстояло не так, но у меня не было никакого иного выбора, кроме как поверить отцу-командиру на слово и воспринять его заявления всерьез. Я высказал основное из того, что должен был довести до его сведения, и мне показалось немного странным, что отец-командир не набросился на меня. Его сегодняшнее поведение ни на мгновение не искажалось гневом. Возможно, именно поэтому наша встреча не привела к тому, на что я рассчитывал, — к подлинному улаживанию разногласий и примирению или же к моему заявлению о намерении уйти. Вместо этого он сказал, что хочет продолжить нашу совместную работу:

— Ты общайся со мной. Я стану общаться с тобой. Будем оба профессионалами и продолжим с того места, где мы сейчас находимся.

Я встал и направился к выходу из кабинета. Тут шеф обратился ко мне в том полушутливом и слегка саркастическом тоне, как он это умеет:

— Прежде чем ты начнешь плакать, подойди ко мне и пожми мою руку.

Я не испытывал желания плакать. Не уверен также, что это был удачный момент для рукопожатия, но я сделал, как он просил. У меня наш разговор оставил такое чувство, что ничего не было решено и ничего в действительности не изменилось.

Тем не менее, следующим утром на тренировке у меня сложилось впечатление, словно что-то все же сдвинулось с мертвой точки. Отец-командир держался со мной совершенно по-иному (во всяком случае, так мне показалось) — позитивно, ободряюще, даже дружелюбно.

В течение некоторого времени все выглядело прекрасно. Создавалось впечатление, будто наша встреча, в конце концов, привела к той цели, которую я себе ставил. Я вроде бы получил все, в чем нуждался, чтобы прекратить свое сползание во мраке, которое ощущал в последние месяцы, и снова увидеть перед собой свет. Поскольку мне перестали каждый день костылять по шее, то я смог снова тренироваться и играть так, как мне это не удавалось на протяжении многих недель. У меня появилось такое чувство, словно я и шеф сумели оставить позади ту полосу напряженных отношений, которые имели место между нами, начиная, как уже говорилось, со сломанного ребра и моего посещения Букингемского дворца.

Я был неправ. На самом деле это было затишье перед бурей.

В воскресенье, незадолго до моего отъезда на сборы команды Англии, мы играли у себя дома с «Манчестер Сити». Ранее в этом же сезоне мы проиграли дерби на стадионе «Мэйн Роуд» со счетом 1:3. Я тогда не выходил на поле, так что данное поражение никак не могло быть моей виной. Уже хорошо. На следующий день после той неудачи Гэри Невилл рассказывал мне, что в раздевалке отец-командир был таким злым, каким он его никогда не видел после матча. Увы, на «Олд Траффорде» результат оказался не намного лучше. Мы пропустили гол незадолго до конца игры, которая в итоге завершилась ничьей 1:1. Впоследствии в раздевалке старший тренер выбрал именно меня в качестве объекта для критики, утверждая, что я слишком часто терял мяч. Сам я мог вспомнить только несколько пасов, которые не доходили до адресата. Я не выступал, а просто сидел и давал ему возможность высказаться, но потом в течение всей недели сожалел, что поступил так. Если бы я в тот день постоял за себя вместо того, чтобы дожидаться следующей домашней игры, то, возможно, того взрыва, который тогда произошел, не было бы, и события развивались бы не столь бурно.

В народе говорят, что перемена занятий — тоже отдых. Но та неделя, когда сборная Англии уступила 1:3 Австралии на «Эптон Парке», таковой, конечно же, не была. Первую половину этой встречи отыграли футболисты постарше, но мы ни минуты не действовали с огоньком. На поле царила довольно странная атмосфера, когда мы заранее знали, что по истечении 45 минут вместо нас выйдут молодые ребята — абсолютно другая команда. Австралийцы, большинство из которых играли в футбольных клубах Англии, отлично уловили наше настроение, постоянно шли вперед и к перерыву лидировали в счете, забив два гола. Я был поле. Едва мы вернулись в раздевалку, я спросил у Свена, можно ли мне сыграть, по крайней мере, хоть часть второго тайма. Я считал, что мы обязаны реабилитировать себя в глазах болельщиков сборной Англии и в собственных тоже, то есть попробовать исправить ситуацию. Он ответил отрицательно, объяснив, что такова была предварительная договоренность, и вообще моя просьба не является хорошей идеей. Это товарищеская встреча, дававшая ему возможность взглянуть в деле на ребят вроде Уэйна Руни. И если подумать об отборочном матче к турниру «Евро-2004», состоявшемся позже в том же сезоне против Турции на «Стадионе света», и о том вкладе, который внес в указанную встречу этот семнадцатилетний паренек, то никто, мне думается, не сможет сказать, что решение Свена в матче против Австралии не было правильным.

До наших следующих, настоящих отборочных встреч оставалось еще несколько недель, так что пока еще никто не смотрел настолько далеко вперед. После поражения в игре с Австралией, состоявшейся в тот февральский вечер, старший тренер сборной Англии и ее футболисты получили в печати изрядный нагоняй. Свена начали критиковать еще в первые дни после чемпионата мира. Наш стартовый отборочный матч к европейскому чемпионату 2004 года, проходивший на выезде в Словакии, оказался по-настоящему трудной игрой, к тому же на ужасном поле. Мы победили, но для газетчиков этот факт, казалось бы, не имел значения — нас критиковали в СМИ за отсутствие всякого стиля и игру без капли страсти. Что же касается меня, то я считал эти три очка прекрасным достижением. Затем, выступая дома против Македонии, мы, хоть и показывали в ходе встречи отдельные фрагменты хорошего футбола, ограничились всего лишь ничьей в матче против команды, которую, по всем прогнозам, должны были разгромить. У нас явно сбился прицел, и внезапно именно те люди, которые в свое время не одобряли назначения Свена на пост тренера английской сборной, увидели в ничейном итоге со «слабаками» свой шанс устроить над ним судилище и в результате настоящей травли выгнать его с работы.

Основная критика сосредоточилась на том, что мы выставили две совершенно разные команды, а также на дебатах, посвященных вечной теме «клуб или сборная». При этом говорились просто смешные вещи типа упреков, будто Свен недостаточно силен, чтобы мужественно противостоять зубрам, занимавшим посты старших тренеров в командах премьер-лиги. Для меня лично вообще не существовало выбора: играть в «Юнайтед» или в сборной Англии. «Юнайтед» был всей моей жизнью, если говорить о футболе, но это отнюдь не означало, что я не испытываю гордости каждый раз, защищая честь моей страны, тем более в качестве капитана сборной. Читая и слушая разные мнения, порожденные исключительно суетой, некомпетентностью и волнением по пустякам, я задавался вопросом, какие выводы сможет сделать из всей этой возни наш отец-командир. Мне было любопытно, может ли моя футбольная карьера на международном уровне — равно как и образ жизни в качестве мужа и отца — являться частью «проблемы Дэвида Бекхэма», какой ее видел старший тренер «Манчестер Юнайтед». Разумеется, я мог только предаваться размышлениям на все эти темы, но в данный момент не мог предпринять на сей счет ничего конкретного. Важным обстоятельством была необходимость возвращения в Каррингтон для подготовки к домашней встрече с «Арсеналом» в пятом круге кубка.

Помню, как шеф заранее собрал нас всех вместе. Присутствовали не только ребята из сборной Англии, которые сравнительно давно не появлялись на «Олд Траффорде» по причине своих международных обязательств.

— Теперь вы вернулись в клуб, — сказал тренер. — Нам предстоит в субботу ответственная встреча. Позаботьтесь о том, чтобы хорошо настроиться на нее и не думать ни о чем постороннем.

Если говорить о наших с ним отношениях, то в воздухе снова повеяло холодом. Какая-то мелочь опять разозлила отца-командира. Я только не знал, какая именно. Единственным, что я знал, а точнее, ощущал, была напряженность между нами, и я был убежден в скором наступлении неких неожиданных событий. Помню, как в пятницу вечером, перед игрой с «Арсеналом» я говорил кому-то из товарищей по команде:

— Все идет вкривь и вкось. Что-то влезло ему в голову, и завтра нечто должно случиться.

Игра у нас совершенно не пошла. «Арсенал» забил, хоть и благодаря везению — удачному для них рикошету после штрафного удара. В перерыве шеф сказал, что он не в восторге от моих действий на поле. Мол, это не моя работа — играть на позиции правого защитника. Я должен выдвинуться вперед, поближе к форвардам, к Эшли Коулу — вот как он сказал. Я не мог понять, что имеется в виду. Посмотрел на Гэри, который, конечно же, играл позади меня, и увидел, что тот тоже не согласен с шефом. Но мне не было никакого резона сейчас что-нибудь говорить. Мы проигрывали только 0:1, владели мячом не меньше соперников, и в нашем распоряжении имелось в данный момент еще целых 45 минут, чтобы направить игру в правильное русло.

Но на самом деле все стало только хуже. В начале второго тайма Эду, пройдя вперед, мягко прокинул мяч в глубину нашей обороны на Вильтора, и «Арсенал» был уже на два гола впереди. Я играл не здорово. Впрочем, и остальные тоже. После финального свистка мы двинулись всей толпой в раздевалку. Я уже давно снял свои бутсы и щитки, потому что получил удар по ноге и был заменен. Шеф вошел, закрыл за собой дверь, снял куртку и повесил ее на крючок. Первые его слова были такими:

— Дэвид! Как насчет второго гола? Что в этот момент делал ты?

Значит, он винил меня? Его слова застали меня абсолютно врасплох.

— Это была не моя ошибка. Их парень убежал от кого-то еще в центре поля, сразу же за средней линией.

Шеф продолжал наступать:

— Мы говорили тебе об этом перед игрой. Проблема с тобой в том, что ты никому не позволяешь обратиться к тебе. Ты не слушаешь.

Я не мог поверить своим ушам. Ведь я внимательно слушал — и хотел слушать — на протяжении всей моей карьеры. Я слушал отца-командира с первого дня, когда мы встретились, и продолжал делать это теперь.

— Дэвид! Когда ты неправ, то должен уметь признаваться в этом, — сказал тренер.

— Шеф, прошу извинить. Я в данном случае не сделал ничего неправильного. Это не было моей ошибкой, и я не беру на себя вину за гол.

— Нет. Ты как раз и должен взять вину на себя.

Каждый из присутствовавших в раздевалке отлично слышал, что происходит. Конечно, все знали, что прав был я; можно было показать пальцем на полдюжины наших ребят, кто так или иначе поспособствовал второму голу «Арсенала». И нечего было валить все на меня, как поступал шеф. У меня было такое чувство, что надо мной измывались, причем публично, и старались загнать в угол — но без всякой другой причины, кроме злобы шефа. Меня заманили в ловушку и поймали. И тут я стал говорить то, чего никакой игрок, и уж конечно, никакой игрок «Юнайтед» не должен выливать на старшего тренера. Когда я мысленно возвращаюсь к тому дню, то происшедшее в эту минуту все еще кажется мне чем-то нереальным.

Шеф сделал шаг или два по направлению ко мне. На полу валялась бутса, он размахнулся и что было сил пнул ее. В меня? В стену? Она могла полететь куда угодно — так он был разгневан. Я почувствовал острую боль немного выше левого глаза, куда угодила бутса, прижал к этому месту руку и вытер с брови кровь. И тут я пошел на отца-командира. Не знаю, терял ли я когда-либо в жизни контроль над собой до такой степени. Несколько ребят вскочили — сначала меня схватил Гиггзи, потом Гэри и Рууд ван Нистелрой. Вдруг все происходящее стало напоминать какую-то безумную сцену из гангстерского кино — они держат меня, а я пытаюсь добраться до шефа. Он отступил назад — думаю, и сам потрясенный и шокированный случившимся. Вероятно, вспышка гнева продолжалась у него никак не больше минуты. Я тоже немного успокоился и прошел в комнату для лечебных процедур.

Один из медиков остановил кровотечение возле глаза. Я пробыл там примерно пять минут — столько сколько потребовалось врачу и физиотерапевту чтобы удостовериться, что я не вернусь и не начну эту свару снова. В конце концов, я сказал им, что все в порядке и прошел в раздевалку, быстро оделся и собрался уходить. Когда я подошел к двери, там уже стоял отец-командир:

— Извини, Дэвид. Я не хотел сделать этого.

Я даже не мог заставить себя посмотреть на него — настолько был еще разозлен тем, что произошло — и не хотел никак реагировать на его слова. Так ничего и не сказав, я просто прошел мимо него и дальше в зал для игроков. Виктория уже ждала там. Я хотел одного — выйти с «Олд Траффорда» и отправиться домой.

— Что случилось? Что ты сделал со своим глазом? Я ответил Виктории, что расскажу ей попозже, но она хотела знать сразу же, немедленно. Я объяснил. как развивались события, и внезапно Виктория рассердилась ничуть не меньше меня, ведь ей предстояло жить до конца сезона с человеком, которого довели и унизили до предела. И теперь она сочла, что в этом положении может и даже должна что-то совершить:

— Он не имеет права относиться к тебе подобным образом. Я хочу немедленно его видеть.

Не знаю, что Виктория могла бы сказать или сделать, если она действительно собиралась что-то предпринять, но мне совсем не хотелось повздорить с женой, да еще в такой момент. Я понимал, что оставаться здесь сейчас не следовало, и потому настоял, чтобы мы немедленно уехали. Позже в тот же вечер глаз снова начал кровоточить, и мне пришлось вызвать доктора. Он пришел и заклеил травмированное место несколькими полосками лейкопластыря.

Я знал, что нас ожидает. В наше время трудно удержать что-либо в секрете, и даже раньше, чем игроки «Арсенала» и «Юнайтед» покинули в этот день «Олд Траффорд», история об инциденте, случившемся в раздевалке (или, по крайней мере, какие-то ее обрывки) попали в прессу. Так что когда на следующее утро я вышел из дома на Олдерли-Эдж, убрав волосы назад, чтобы они не спадали на ранку над глазом, то буквально тут же кто-то успел меня щелкнуть, и эта фотография в понедельник появилась во многих газетах. Вдобавок ко всем другим эмоциям, которые на меня обрушились, я еще чувствовал себя эдаким самым убедительным подтверждением происшествия с бутсой, его наглядной иллюстрацией и, если хотите, основным вещественным доказательством.

В любом случае не стоит вступать в конфликт со своим боссом. Еще сложнее ситуация и еще труднее восстановить испорченные отношения, когда миллионы людей стоят у вас за спиной и смотрят из-за плеча в надежде увидеть, что произойдет, и одновременно размышляют вслух по поводу возможного развития событий. По крайней мере, в течение нескольких дней дела обстояли именно так. Если я не впал в оцепенение и не бродил кругом, размышляя о том, каким образом и почему отношения между мной и шефом дошли до такой стадии, то меня одолевали мысли о том, был ли его поступок в раздевалке нечаянным и чисто случайным или нет. И хотя сразу же после этого он извинился и высказал сожаление, теперь, когда этот эпизод стал предметом общественного внимания, я был твердо убежден, что извинение отца-командира тоже должно носить публичный характер. И уж, конечно, я не считал себя тем, кто должен сделать первый шаг.

За пределами «Олд Траффорда» все только об этом и говорили. Все те, кто высказывался на сей счет и доводил до сведения публики свое мнение (независимо от того, насколько эти люди знали или понимали, что произошло в действительности), в некотором смысле заставили меня тщательно и всесторонне проанализировать нашу ссору и помогли мне понять, чем она была на самом деле. Мы крепко поспорили, я и шеф. По ходу я сказал много такого, чего не должен был говорить. Он отреагировал, причем плохо, даже ужасно. И вот теперь у меня была рассечена бровь. За эти мгновения разом взорвалась вся напряженность, копившаяся на протяжении нескольких последних месяцев. Только сам шеф мог сказать, какие чувства он испытывал в тот момент, но я знал (и он сказал об этом сразу же, не медля ни минуты), что Алекс Фергюсон не хотел попасть в меня бутсой, как бы зол он ни был. Так что в значительной степени это получился, как говорят бильярдисты, фукс — случайный удар, неожиданно оказавшийся точным попаданием. Я все основательно обдумал: в середине недели «Манчестер Юнайтед» предстоял невероятно важный матч против «Ювентуса» в Лиге чемпионов, и я не хотел, чтобы личная проблема, возникшая между мной и шефом, помешала нашим приготовлениям.

Я понимал, что независимо от слов или действий отца-командира у меня есть возможность перед игрой, предстоявшей в среду вечером на «Олд Траффорде», немного разрядить ситуацию, снять ее остроту. Мне казалось, что это будет правильно и хорошо для всех — для меня, для моих товарищей по команде и для клуба. Я опубликовал заявление, где говорилось, что произошедшее было чистой случайностью, так сказать, несчастным случаем, а теперь все это осталось позади, и перед нами стоит единственная задача — сосредоточиться на победе над «Ювентусом», которую нам и удалось достичь, со счетом 2:1. Наш шеф после этого матча, высказываясь публично, особо подчеркнул, что я играл по-настоящему хорошо, и я оценил данное заявление. И когда мы в следующий раз собрались поговорить, речь шла только о футболе. Не было никакого крупного разговора или чего-нибудь в этом роде. Мы просмотрели видеозапись нашего поражения от «Арсенала», и шеф указал, где, по его мнению, я ошибся в выборе позиции, когда мы пропустили второй гол, но одновременно признал, что в этом эпизоде неправильно выбрала себе место на поле фактически половина команды. Такой подход был близок к признанию шефа в том, что критика в мой адрес, прозвучавшая в раздевалке после того матча и сделавшая меня единственным виновником гола в наши ворота, была несправедливой.

На любой другой стадии моей карьеры в качестве игрока «Юнайтед» мы бы тут же, на месте покончили с той стычкой, которая произошла между нами в раздевалке. А уже месяц спустя все выглядело бы так, словно ничего и никогда не случалось. Однако в первые несколько дней после той игры с «Арсеналом» я еще не понимал того, что знаю теперь, — шеф и я уже достигли в своих взаимоотношениях той точки, откуда не было никакого возврата. Принял ли Алекс Фергюсон уже тогда окончательное решение по поводу Дэвида Бекхэма? Действительно ли он не хотел больше видеть меня в клубе? Даже если и так, все равно готов держать пари, что это ничуть не помогло ему лучше, нежели мне, подготовиться к тем событиям, которые произошли через шесть месяцев.