Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Орр Бобби

Глава I. Как это получается

День игры
Я думаю об игроках соперника и их особенностях
Команда «Брюинс»
Мои колени

Я не снимал коньков, которые мистер Фернье так любезно мне подарил. Естественно, то не были коньки для профессионалов за сто двадцать пять долларов, о которых в наши дни мечтают некоторые мальчишки, чтобы кататься как Айвен Курнуайе.[1] Но на них можно было кататься по льду, а это было для меня самое главное. Когда лезвия тупились, папа точил их, а мама время от времени чистила ботинки ваксой. Что до меня, то я считал свои коньки лучшими в мире. Они, правда, были мне великоваты. И щитков на ботинках не было. Подумаешь, какое дело. Это были мои коньки. И я был безмерно счастлив.

Дело в том, что шести или семи лет от роду человеку не нужно обязательно иметь самое лучшее, чтобы чувствовать себя хорошо на хоккейном катке. Мало кто из мальчишек Пэрри-Саунда имел коньки, которые были по-настоящему впору, пока им не стукнуло лет десять. А некоторые из нас надевали перчатки, которые принадлежали когда-то нашим отцам — те, конечно же, думали, что давно их сносили. Если у хоккейных перчаток не хватает всего лишь кожи на ладошках, это вовсе не значит, что им пришел конец. Под них я обычно надевал толстые шерстяные перчатки, и рукам было тепло. А клюшки? У нас и в помине не было клюшек с фиброгласовым покрытием нужного веса и высоты: в то время такие клюшки просто не делали. Иногда, чтобы клюшка не развалилась на куски, мы наматывали на нее толстый слой изоляционной ленты.

Вспоминая те дни в Пэрри-Саунде и сравнивая их с нынешними временами, я прихожу к выводу, что мне повезло, так как я вырос именно в то время. И что я рос именно там. В Пэрри-Саунде не было ни одного человека, равнодушного к хоккею. После школы нам не приходилось заботиться о том, чтобы очистить площадку от снега: наши родители обычно делали это за нас. Очень часто желающих поболеть за нас собиралось больше, чем самих игроков. А уж недостатка в тренерах мы никогда не ощущали. То есть всегда находился человек, который сам разбирался в основах игры и, что важнее всего, знал, как научить этому нас. Например, как кататься на коньках, как бросать шайбу, как применять силовые приемы и как выполнять свои функции на поле. В Пэрри-Саунде были такие хорошие тренеры, как Алек Игер, а тренировать сборные команды обычно приглашали Бако Макдональда.

К несчастью для хоккея, такого энтузиазма как с той, так и с другой стороны уже больше не наблюдается даже в Пэрри-Саунде. У детей и их родителей слишком много других развлечений. Я предполагаю, что в Пэрри-Саунде на снегомобилях дети сейчас проводят больше времени, чем на коньках. Отец говорил мне, что сейчас можно по пальцам пересчитать людей, катающихся на коньках по реке или в заливе. Это очень печально. Похоже, что нынче дети предпочитают искусственный лед и, конечно, в помещении. А это значит, что побегать на коньках у них нет возможности. Возьмем обычную команду восьмилетних хоккеистов. Вероятно, им выделяют лед на два часа в неделю. Но вместо того, чтобы кататься, как мы это делали в Пэрри-Саунде, они тренируются звеньями или проводят двусторонние встречи. Так что за час, на который выделяется каток, игрок в среднем находится на льду минут двенадцать-пятнадцать. А это означает, что в течение недели он катается на коньках всего около получаса. Мы же в Пэрри-Саунде бегали на коньках по тридцать часов каждую неделю с конца октября до середины апреля.

Но хуже всего то, что интерес к тренерской работе тоже пошел на убыль. Поверьте мне, для того, чтобы тренировать команду мальчишек, вовсе не надо иметь высокой квалификации. Нужно лишь знать основы игры: катание на коньках, бросание шайбы, передачи, игру корпусом и игру в зоне. А этому нетрудно научиться. Я знаю немало людей, которые сами в хоккей никогда не играли, но стали хорошими тренерами, прочитав огромное количество книг про обучение игре в хоккей. Например, Скотти Боумен не был профессиональным хоккеистом, однако считался одним из лучших тренеров НХЛ, когда работал с командами Сент-Луиса и Монреаля.

Позвольте мне с самого начала заявить, что хоккей — это игра. Не наука или нечто такое, в чем может разобраться только электронная машина. Роботам в ней нет места. Тед Уильямс[2] утверждает, что в спорте нет ничего более сложного, чем уметь совершить удар круглой битой по бейсбольному мячу. Уилт Чемберлен,[3] наверное, думает, что совершить три штрафных броска по корзине вдвое труднее, чем ударить по бейсбольному мячу. И я убежден, что Джордж Блэнда[4] полагает, будто удар по воротам, когда на тебя несется одиннадцать чудовищ, не сравнится ни с какими бросками по корзине. В общем, я ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь спортсмен во всеуслышание заявил, что есть на свете вид спорта более трудный физически или психологически, чем тот, которым занимается он сам. И это вполне естественно.

Что я думаю? По-моему, нет спорта труднее и мужественнее, чем хоккей. Это — самый быстрый командный вид спорта в мире, в котором игроки носятся по льду с головокружительной быстротой. На игру мы надеваем не менее дюжины всякого рода защитных приспособлений, но лишь немногим в НХЛ удавалось избежать накладывания швов на лице или на теле. Приятно ли, когда противник изо всей мочи бросает тебя на борт? Приятно ли, когда тебя бьют по лицу клюшкой — пусть неумышленно? А легко ли на полном ходу вести шайбу в зону противника, когда пятеро игроков молотят клюшками по твоему телу? А легко ли броситься под летящую шайбу? Говоря о напряжении, подумайте о бедных вратарях. Мы обстреливаем их шайбами в течение всей игры. Иной раз шайба летит со скоростью более ста миль в час. Лучшие голкиперы останавливают восемь из десяти брошенных по воротам шайб, но когда шайба все же пролетает мимо него, за воротами вспыхивает красный свет, оповещая зрителей, что вратарь на сей раз прозевал. Но тот вратарь, который может во время игры расслабиться, — это плохой вратарь. Помните великого голкипера Гленна Холла, защищавшего ворота чикагских «Блэк хоукс» и команды «Сент-Луис блюз»? Он испытывал такое напряжение, что перед каждой игрой его рвало.

Так что не надо говорить, будто играть в футбол, баскетбол или бейсбол труднее, чем в хоккей. Играть во все наши игры трудно!

Я люблю наблюдать игру в футбол по телевизору. Но в отличие от футбола, игры атлетической и трудной, хоккей все шестьдесят минут состоит из импровизаций. Вы видели когда-нибудь хоккейного тренера, который бы со своего места подсказывал игрокам тактические варианты? «Хорошо, ребята, сейчас проведем вариант вбрасывания у синей линии с прорывом правого крайнего к воротам». Или приходилось вам видеть, чтобы хоккейный тренер подавал со своей скамьи условные знаки? «Значит, так, ребята: когда я 1) почешу лоб, 2) дерну себя за галстук, 3) положу правую руку на правый бок и 4) три раза подмигну правым глазом, это будет означать, что шайбу нужно передать Филу Эспозито в двух футах от синей линии». Ничего подобного вы никогда не увидите. Правда, когда мы на льду, то стараемся применять какие-то заготовки. Например, когда Фил Эспозито занимает место напротив ворот, каждый из нас старается передать шайбу ему, а когда справа от вратаря соперников оказывается Джонни Бучик, а мы играем в большинстве, то шайба идет ему. Однако я не помню, чтобы сам когда-нибудь сознательно пытался «сконструировать» подобную ситуацию, — разве можно сделать это за считанные доли секунды?

Хоккей — это игра профессионального чутья и ошибок. На льду я ищу подходящую ситуацию. В этом — суть. Когда такая ситуация возникает — например, наш игрок выкатился на свободное место или я знаю, что могу обвести защитника, потому что он повернулся не в ту сторону, — я немедленно реагирую на нее. Быть может, у меня реакция лучше, чем у других игроков, не знаю, но, как только я вижу возможность для атаки, я использую ее. А тогда — до свиданья! Поверьте, ни один из моих поступков на льду не является результатом генерального плана. Овладев шайбой позади своих ворот, я не принимаю решения: пройти по правому краю, пересечь центр по диагонали, выйти к синей линии с левого фланга и бросить шайбу щелчком, чтобы она влетела в ворота на высоте двух дюймов ото льда и в дюйме от ближней стойки. Я просто подбираю шайбу и иду, куда мне подсказывает чутье.

По телевизору часто слышишь такие рассуждения футбольных комментаторов: «Его главный партнер был прикрыт, так что он направился к второстепенному и сделал передачу». В хоккее нет главного партнера; все четверо — то есть вся команда — являются главными. В защите я тоже полагаюсь на чутье. Я вижу, как ко мне приближается игрок противника, и действую автоматически. Шайба у него, поэтому мои действия зависят от его действий. Было бы глупо, например, стараться прижать его к борту, когда видно, что он хочет пройти с внутренней от меня стороны. Я не решаю — и не могу решить, — какие защитные действия предпринять, покуда передо мной нет живого противника. И тогда я действую. Я знаю, что все это звучит не очень убедительно, но это факт.

Много раз, сидя в раздевалке после игры, я спрашивал себя, почему я поступал так, а не иначе. Как правило, я не мог ответить на собственные вопросы. Помню, смотрел как-то видеозапись только что проведенной игры и не мог поверить собственным глазам. В одном игровом эпизоде я пытался прорваться к воротам между двух защитников. Мне это не удалось, и я оказался на льду. Смотря видеозапись, я думал, до чего же глупо было идти напролом. Но чем больше я думал, тем лучше понимал, что не так уж все это было глупо. Телекамеры были установлены сбоку, на льду же игровой эпизод разворачивался прямо передо мной. Иными словами, то, что видел я, не видели камеры, и наоборот. Я вспомнил, что один из защитников сделал движение в сторону, будто решил, что я буду его обходить. Заметив это, я рванулся по центру, где должно было образоваться открытое пространство. Но то был всего-навсего финт защитника, и я на него попался. Не все же время выигрывать. Иногда я просто не могу объяснить, что делаю на льду и для чего это делаю. Помню встречу, на которой я почему-то вел себя очень странно. Находясь на половине противника, я владел шайбой, а отобрать ее пытались два его игрока. В следующее мгновенье я вдруг оказался один на один с вратарем. Признаюсь откровенно, не знаю, как это у меня получилось. Во всяком случае, я сам так был удивлен, что бросил шайбу мимо ворот. Позже, просматривая видеопленку, я понял, что ушел от защитников, внезапно обойдя их по дуге против часовой стрелки. На следующий день меня пригласили на лед сделать несколько рекламных снимков для какой-то брошюры, и фотограф предложил мне «крутануться, как вчера вечером». Минут двадцать я пытался воспроизвести этот маневр, но у меня ничего не получилось. Как же это вышло во время встречи? Благодаря чутью, рефлексу. Я вовсе не собирался делать этот маневр, во всяком случае не обдумывал его. Он вышел у меня сам собой, вот и все, что я могу сказать.

Я верю своему чутью. Когда оно подсказывает мне, что надо поступить так, а не иначе, я не думаю о последствиях, если по каким-то причинам игра не клеится. По амплуа я — защитник, но не одобряю оборонительной тактики игры. Еще в Пэрри-Саунде я понял, что хоккей — это вид спорта, в котором ошибки допустимы. Понимаете, в хоккее вратарь призван исправлять большинство ошибок, допущенных нападающими и защитниками. Но иной раз ошибки, которые мы делаем, вовсе таковыми не являются.

В 1970 году команда «Брюинс» завоевывает Кубок Стэнли, нанеся поражение клубу «Сент-Луис блюз», не проиграв ни одной из четырех игр. В четвертой встрече было назначено дополнительное время с игрой до первого гола, и вскоре после вбрасывания мы перевели шайбу в зону противника. Я быстро занял свою точку справа у синей линии в зоне «Сент-Луис». Один из их защитников подхватил шайбу и послал ее вдоль борта в моем направлении. Поскольку игра велась до гола, безопаснее всего было бы вернуться в свою зону. Но я, не раздумывая, бросился к шайбе. Ошибка № 1. Если бы игрок «Сент-Луис» перехватил шайбу, то, несомненно, двое игроков противника вышли бы к нашим воротам против одного защитника. К счастью, я первым оказался у шайбы и послал ее в угол Дереку Сендерсону. Затем инстинктивно покатился к воротам «Сент-Луис». Ошибка № 2. Я должен был возвратиться на свою точку, потому что она была свободной. Но, совершив рывок к воротам противника, я получил прекрасный пас Сендерсона и вышел один на один с вратарем «Сент-Луис» Гленном Холлом. Когда Гленн стал падать на лед, я должен был перебросить шайбу через него и забить гол. Вместо этого я повел шайбу по льду. Ошибка № 3? Быть может. Но когда голкипер опускается на лед или перемещается в створе ворот от одной стойки к другой, у него между ног образуется достаточно пространства. Шайба, пущенная мною по льду, прошла у него между ног прямо в сетку ворот, и мы выиграли Кубок Стэнли.

День игры

За один сезон мы проводим десять товарищеских матчей, семьдесят восемь календарных встреч и двадцать одну игру в финале розыгрыша Кубка Стэнли. Как и большинство хоккеистов, я привык начинать сезон с середины сентября, когда мы прибываем на сборы, и заканчивать его после финалов Кубка Стэнли весной.

С 1966 года, когда меня приняли в команду «Бостон брюинс», я выработал собственную систему поведения в день игры и ни разу ее не нарушил.

Если мы не играли накануне вечером, я просыпаюсь в половине десятого и завтракаю, то есть съедаю одно яйцо всмятку, два тостика с маслом и выпиваю чашку сладкого кофе с молоком. Я люблю тосты. Летом из диетических соображений я предпочитаю подсушенный тост, а в течение игрового сезона мне все равно что есть из-за тех нагрузок, которые мы получаем. Если же накануне вечером у нас была игра, то я сплю до одиннадцати и на завтрак пью только чашку кофе. Утром игрового дня нас обычно не собирают для обсуждения плана игры, но иногда я сам приезжаю в «Бостон гарден», чтобы минут десять-пятнадцать покататься на коньках. Вместо этого я иной раз иду на прогулку или делаю какие-нибудь покупки, в общем, стараюсь побольше двигаться. Но что бы я ни делал, к двенадцати я уже дома, чтобы перед игрой съесть бифштекс как обычно.

Меня поражает, что едят в день игры некоторые новички НХЛ. Дик Шонфелд, например, обожает холодное спагетти или равиоли прямо из консервной банки. Бр-р-р! Хотя большинство хоккеистов съедают свой бифштекс или — спагетти — часа в два дня, я предпочитаю играть на пустой желудок и потому ем рано. Я отнюдь не гурман, но за первые семь лет игры за «Бостон» я научился готовить довольно приличные бифштексы. Сейчас с этим успешно справляется моя жена Пегги, которая подает их непрожаренными — как раз так, как я люблю. Иногда к бифштексу я готовлю салат, а если на завтрак не ем яйцо, то добавляю к бифштексу и его. После обеда я ненадолго — на час, не больше — ложусь поспать. А в половине второго встаю, одеваюсь и иду в «Гарден». В раздевалку я всегда прихожу первым. В Бостоне игры начинаются в половине восьмого, но я, как правило, приезжаю в два — в половине третьего. Однажды я попытался побыть дома до половины шестого, как это делают все наши игроки, но ни спать, ни расслабиться не мог. В раздевалке я минут тридцать проверяю экипировку: обматываю лентой верх своих клюшек, чтобы их удобнее было держать (я не люблю клюшек с выступом на конце), проверяю, не нуждаются ли в ремонте щитки, и смотрю, правильно ли заточены коньки. Пожалуй, перед игрой я просто ищу, чем бы себя занять. В самом деле, я вовсе не хочу думать о ней за пять часов до начала. Иначе, как говорится, перегораешь. Через некоторое время мы с помощником тренера Фрости Форрестолом играем несколько партий в карты. Мы с ним играем уже лет семь, и счет у нас 67 246:67 231 в его пользу. Когда-нибудь я попробую проверить, правильно ли ведется подсчет очков. Через час тренер Дэн Канни и Фрости начинают заниматься своими тренерскими делами, а я раскладываю пасьянс и смотрю телевизор: старые фильмы, мелодрамы, мультфильмы, словом, что угодно, лишь бы не думать о хоккее. Часов в пять я начинаю разминать мышцы ног, и если они продолжают побаливать, то зову на помощь нашего массажиста и врача Джока Сэмпла. К тому времени подъезжают остальные ребята, и в четверть седьмого я начинаю облачаться в форму.

На одевание у меня уходит не менее получаса. Покончив с этим, я тихонько сажусь на скамью и беру в руки утяжеленную клюшку. Минут пятнадцать я перекатываю ее с руки на руку, чтобы как следует ее почувствовать, отчего моя обычная игровая клюшка кажется потом пушинкой.

Я думаю об игроках соперника и их особенностях

Занимаясь с утяжеленной клюшкой, я начинаю думать о команде, с которой нам предстоит играть в этот вечер. Учтите, я вовсе не думаю о том, как мне играть против этой команды. Нет, я вспоминаю ее игроков и все их повадки. Ведь у каждого хоккеиста НХЛ, когда он овладевает шайбой, есть свой любимый ход. Правда, с моей стороны было бы глупо рассказывать о своих наблюдениях — ведь мне еще предстоит играть против всех них. Но, скажем, мы играем с «Монреаль канадиенс». У меня сама собой возникает тревожная мысль, что Жак Лемэр любит занимать позицию прямо перед воротами; что как Курнуайе, так и Фрэнк Маховлич любят врываться в зону соперника в надежде на длинный пас от своего защитника и что младший брат Фрэнка Питер Маховлич любит сделать вид, будто бросает по воротам, а сам, не сбавляя хода, обводит меня. А если против нас играет «Буффало», я думаю о молодом талантливом центре Жильбере Перро, о его хитроумных перемещениях и финтах, о быстром левом крайнем команды Ричарде Мартине с его коварными бросками и о том, что он обычно проходит по моей стороне. А есть в одной команде широко известный левый крайний нападающий, который не доставляет мне много хлопот, потому что он всегда делает одно и то же движение: ужасный финт внутрь поля и прорыв вдоль борта. После второй или третьей встречи ему не многое удается, когда его команда играет против нашей. Перед игрой мы выходим на разминку ровно в семь часов, но, прежде чем выйти на лед, я беру свою игровую клюшку и обхожу раздевалку, постукивая товарищей по щиткам голени, желая им удачи. Теперь я к игре готов.

То, как я веду себя после игры, зависит от се исхода. При поражении я становлюсь злым и раздражительным. В течение семи лет я «увозил такие игры с собой домой», и мне нечего было беспокоиться, что я расстрою кого-нибудь. Когда я женился, надо было привыкать «оставлять эти игры в раздевалке». Но каков бы ни был исход игры, после нее я долго в раздевалке не задерживаюсь. Выпью пару стаканов воды или сока, переоденусь — и домой. Хоккейные комментаторы Бостона да и других городов, жалуются, что после игры меня трудно заполучить, потому что я быстро ухожу из раздевалки и не хочу делиться своими соображениями о состоявшейся встрече. Скажу прямо: если репортер хочет задать мне вопрос, пусть задает — я постараюсь на него ответить. Но я никогда не буду рассиживать в раздевалке в ожидании этих вопросов и, уж конечно, никогда не буду сам их задавать или предлагать ответы. Это не в моих правилах. Я не хочу вступать в споры. Поверьте, я не люблю судить ни о хоккеистах, ни о других спортсменах. Если какой-нибудь журналист или хоккеист начнет ругать меня в печати или по телевидению — это его дело. Ведь стоит одному хоккеисту выступить публично против другого, как на следующем матче он все три периода горько будет сожалеть об этом. Так было с Брэдом Парком из «Нью-Йорк рейнджерс», когда он перед финалом Кубка Стэнли в 1972 году выпустил книгу с нападками на некоторых игроков «Брюинс», и особенно на Фила Эспозито. Пресса тогда много писала об этом, и я знаю, что к началу финальной серии Фил завелся как пружина. В марте против «Рейнджерс» он не забросил ни одной шайбы, но зато сделал девять голевых передач, выиграл почти 95 процентов вбрасываний и хорошо играл в меньшинстве. После серии Фил нелестно отозвался о Парке. Так вот, я не желаю ввязываться в подобные дрязги. Стоит мне только возгордиться и пытаться сделать что-то самому, как мне тут же здорово попадает. Я бы не хотел, чтобы обо мне плохо думали. Мне повезло, что у меня есть талант и что в Бостоне я был в окружении отличных хоккеистов. А вообще — кто я такой, чтобы судить о других? И я убежден, Парк понял, что не стоит дергать нервы другим. Хоккей и без этого трудная игра.

Команда «Брюинс»

Несколько лет назад какой-то хоккеист не то из Нью-Йорка, не то из Монреаля представил «Брюинс» «компанией чудаков и дегенератов, которые ладят друг с другом». И верно, у нас в команде издавна установились хорошие отношения между игроками, что же до «чудаков» и «дегенератов», то это чушь. А однажды один журнал назвал нас «стаей диких животных». Когда в начале и середине шестидесятых годов команда «Брюинс» была слабой, тогда никто ничего не писал и не говорил о нас. Но мы стали играть хорошо, и на нас посыпались всевозможные прозвища. Иной раз такие, что и в словаре не сыщешь.

Что мне больше всего нравится в «Брюинсах», так это умение вовремя перейти от шутки к делу. Согласитесь, что сезон НХЛ так долог и так труден, что каждый божий день быть серьезным невозможно. Попробуйте сегодня вечером играть в Миннесоте, затем сразу же лететь домой, а следующую игру проводить в Бостоне. Если все время оставаться серьезным и напряженным, то в мае едва ли тебе достанется Кубок Стэнли. Горди Хоу как-то сказал мне, что детройтская «Рэд уингз» была веселой командой, когда в пятидесятых годах несколько раз завоевывала Кубок Стэнли. И я знаю, что монреальская «Канадиенс» тоже весело шла к своим кубковым победам.

Скажите, могла ли наша команда быть просто-напросто бандой неудавшихся актеров, если она фактически побила почти все рекорды НХЛ? Например, за сезон 1970–1971 года мы установили рекорды:

1. По количеству очков, завоеванных командой за один сезон, — 121.

2. По количеству побед — 51.

3.. По количеству побед на своем льду — 33.

4. По количеству заброшенных шайб — 399.

5. По количеству шайб, заброшенных при игре в меньшинстве, — 25.

6. По количеству голевых передач — 697.

7. По количеству очков за заброшенную шайбу — 1096.

8. По количеству игроков, забросивших более 50 шайб, — 2 (Фил Эспозито — 76 (рекорд) и Джонни Бучик — 51).

9. По количеству игроков, забросивших более 20 шайб, — 10 (Эспозито — 76, Бучик — 51, Кен Ходж — 43, Орр — 37, Джонни Маккензи — 31, Дерек Сендерсон — 29, Эд Уэстфолл — 25, Фред Стэнфилд — 24, Уэйн Карлтон — 22, Уэйн Кэшмен — 21).

10. По количеству игроков, забросивших 100 или более шайб, — 4 (Эспозито — 152, Орр — 139, Бучик — 116, Ходж — 105).

А однажды, играя против ванкуверских «Канукс», мы установили особый рекорд, за три секунды забросив три шайбы. Значит, не все у нас было плохо.

Ну а развлекались мы, как могли. Заводилой у нас был второй вратарь Джерри Чиверс, который нередко шуткой умел разрядить обстановку. Однажды во время встречи с чикагскими «Блэк хоукс» Чизи пропустил десять шайб. Когда в раздевалке кто-то его спросил, что случилось, Чизи под общий хохот ответил: «У розовой картошки зеленая ботва, нам забили десять, а мы им только два». А в другой раз он поспорил в раздевалке со своим другом Джо Монаханом. Чизи очень любит лошадей, кстати, у него их несколько, и все свое свободное от хоккея время он проводит на ипподроме. И вот он пытался убедить Монахана, что одна из его лошадей — самая высокая в мире. Монахан никак не хотел поверить, покуда Чизи не сказал: «Джо, это такая большая лошадь, что жокею приходится прыгать с нее с парашютом».

Но особенно Чизи был хорош в сезон 1970–1971 года, когда к нам пришел Майк Уолтон по прозвищу «Шейки» (трясучий). Зная, что во время своей бурной карьеры в торонтской «Мэйпл лифс» Шейки однажды был у психиатра, Чиверс поставил большую кушетку как раз напротив скамьи Уолтона в нашей раздевалке, «чтобы Шейки чувствовал себя как дома». Уолтон в свою очередь подыгрывал Чизи. Они отработали сценку «посещение психиатра», которую разыгрывали в гостиницах или вестибюлях аэропортов. Чиверс, изображавший врача, садился посреди комнаты, а Уолтон растягивался возле него на полу и, не смолкая, что-то говорил, а Чизи делал вид, что все за ним записывает. Однажды в ванкуверском аэропорту, где мы застряли на несколько часов, из-за их представления образовалась настоящая пробка.

Наш первый вратарь Эдди Джонстон не такой весельчак, как Чиверс, но и он был не прочь иной раз пошутить. К концу сезона 1972–1973 года в команду «Брюинс» пришел Жак Плант из «Мэйпл лифс» и, по слухам, в Торонто, в качестве компенсации, должен был перейти Эдди Дж. Эдди поверил слухам, которые, кстати, оправдались, и во время нашей последней поездки в Торонто зашел в магазин в «Мэйпл лифс гарден» и купил себе форменный свитер клуба «Мэйпл лифс». В тот вечер во время тренировки он вышел на лед последним именно в этом свитере. Мы буквально со смеху покатились, и тем, кто наблюдал за тренировкой, шутка тоже понравилась. Единственные, кому эта шутка пришлась не по вкусу, были, судя по их вытянувшимся лицам, руководители обоих клубов.

Фила Эспозито к разряду весельчаков не отнесешь, и от нас ему достается за то, что он так верит в приметы. Я не встречал человека более суеверного, чем Эспозито. Послушайте, что он делает, прежде чем одеться на игру. Сначала становится перед красным рогом, висящим у него над скамьей, и несколько раз ему подмигивает. Этот рог — подарок бабушки Фила, и сила его в том, что он хорошо отводит «малоккио» — дурной глаз. Фил лучше выйдет на игру на двухполозных коньках, обвешавшись мешочками с песком, чем откажется подмигнуть своему рогу. Усевшись на скамью, Фил натягивает на себя задом наперед старую черную майку, предварительно вывернув ее наизнанку, а затем пристегивает к подтяжкам медальку с изображением святого Кристофера.

После этого он старательно укладывает между вытянутыми ногами свою клюшку таким образом, чтобы обмотанный лентой крюк точно указывал на северо-запад. Затем кладет свои черно-белые перчатки ладошками вверх по обе стороны рукоятки клюшки. Именно в этот момент с банкой белой пудры в руках появляется Фрости Форрестол, который посыпает пудрой крюк клюшки Фила. Вслед за этой процедурой Фил зорко оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что в комнате нет дурной приметы вроде перевернутого бумажного стаканчика или, боже упаси, перекрещивающихся клюшек. Иногда мы нарочно ставим две клюшки крест-накрест на самом видном месте, и когда Фил их замечает, то просто сходит с ума. Не любит он и так называемый «поцелуй смерти». В раздевалке он сидел рядом с Дереком Сендерсоном, и как-то в 1973 году перед второй финальной игрой Дерек, между прочим, сказал ему: «Эстш, до чего ты везучий. У тебя никогда не бывает травм». При этих словах Фил скорчил такую мину, будто кто-то истратил все его деньги, сломал лезвия коньков, переломал его клюшки и стащил красный рог. «Слушай, Дерек, — завопил он, — никогда этого больше не повторяй». За девять полных сезонов в НХЛ Фил пропустил только четыре игры, да и в этих вышел бы на лед, если бы их результаты сказывались на окончательном положении команды в турнирной таблице. Кстати, в той самой встрече с нью-йоркскими «Рейнджерсами» защитник Рон Харрис поймал Эспи на силовой прием и свалил его на лед. Фила унесли на носилках, а два дня спустя ему сделали операцию на одном колене. Может быть, ему стоит все-таки быть суеверным.

Дерек, конечно, не имел ввиду ничего плохого, когда сказал Эспозито, что тому везло все эти годы. Бедняга Дерек. Он всегда попадает в какие-то истории. Если бы он захотел, то мог бы стать одним из лучших центров в хоккее. У него множество талантов: он прекрасно играет, когда команда находится в меньшинстве, отлично прессингует по всему полю, он специалист по вбрасыванию и забиванию шайб. Однажды, выступая за «Брюинс», он за год забросил 29 шайб, причем ни разу не выходил на лед при игре в большинстве. Но, по признанию самого Дерека, последние несколько лет его голова занята не одним хоккеем. Меня до сих пор смех разбирает, когда я вспоминаю о том, что он сделал в 1973 году, когда после короткого пребывания во Всемирной хоккейной ассоциации снова вернулся в клуб «Брюинс». Он купил за тридцать тысяч долларов новый темно-красный «роллс-ройс», одна только мойка которого обходилась в восемьдесят пять долларов. И даже шофера нанял. И вот однажды подъезжает он на своем «роллс-ройсе» к служебному входу в «Гарден», открывает заднюю дверцу и появляется в раздевалке, неся в руках солидный белый мешок, на котором четкими печатными буквами написано название одного банка. Мы были в полной растерянности, когда он вошел и бросил мешок на мою скамью. Сверху мешок был обмотан цепью, а на ней — два замка. «Это тебе», — сказал Дерек, обращаясь ко мне. Я не знал, что в мешке — деньги или что-нибудь другое. Как оказалось, несколько лет назад мы с Дереком заключили пари на тысячу долларов на то, кто из нас женится первым. В то время мы оба были убежденными холостяками, но потом, пока Дерек играл за филадельфийскую «Блейзере», я успел обручиться, и вот он пришел, чтобы отдать проигрыш. Он открыл замки, перевернул мешок и высыпал его содержимое на пол. Так и есть: тысяча хрустящих бумажек по доллару каждая. Вот вам и Дерек. Зачем выписывать чек на тысячу долларов, когда можно подарить тысячу красивых банкнотов?

Мои колени

Что бы обо мне ни писали, ледовую повязку на левом колене я не ношу. Во-первых, у меня не хватило бы терпения ждать, пока мне ее прикрепят к колену. Во-вторых, я не люблю играть ни со льдом на колене, ни в жестких наколенниках. Фил Эспозито утверждает, что такой наколенник ему не мешает. Может, и мне надо бы его надевать, но я не люблю, когда что-нибудь стесняет движение, а наколенник такого типа наверняка будет мешать.

Чтобы сразу было все ясно, я расскажу, что произошло с моими коленями. Сначала я повредил правое колено. Летом 1967 года мы играли в Виннипеге показательную игру, сбор от которой шел на благотворительные цели. В конце игры мы с товарищем по команде Бобби Лейтером вышли к воротам соперника вдвоем против одного их защитника. Шайба была у меня, и когда я передал ее Бобби, защитник припечатал меня к стойке ворот. Я еще не успел прийти в себя от удара, как Лейтер случайно налетел на меня, и в результате я получил растяжение связок правого колена. Врачи немедленно наложили на ногу гипс, а позднее решили, что в операции нет необходимости. И все-таки из-за травмы я в том сезоне пропустил несколько игр. С тех пор правое колено меня не беспокоит.

Жаль, что я не могу сказать того же про мое левое колено. Его мне оперировали уже трижды, и ни за что на свете я не хотел бы, чтобы это повторялось в четвертый раз. Мои несчастья начались в тот вечер сезона 1967–1968 года, когда отличный защитник Марсель Проново, выступавший тогда за «Мэйпл лифс», сильно толкнул меня на борт катка «Бостон гарден», когда я попытался проскочить мимо него. Полетели связки. Операция № 1. В том же сезоне я снова повредил связки после того, как попал коньком в выбоину во льду катка «Форум» в Лос-Анджелесе. Я провел все оставшиеся календарные игры, а также финал, но летом опять лег на стол. Операция № 2. В течение трех следующих лет это колено не доставляло мне хлопот и лишь слегка побаливало и затекало. Но вот в марте 1972 года за несколько дней до финальных игр во встрече с детройтскими «Рэд уингз» меня сильно и точно ударили по колену. Связки опять пострадали. Весь финал колено давало о себе знать и распухало все больше. А однажды мне даже пришлось уйти с половины игры, чтобы быстро обработать колено льдом.

В июне 1972 года доктор Картер Роу из Бостона вскрыл мое колено и подтянул связки. Одновременно он подчистил и поверхность хряща. Операция № 3. Некоторые думают, что в коленном суставе кости трутся друг о друга. Ничего подобного. Доктор Роу объяснил мне, что в суставах есть особая жидкость, которая выполняет роль смазки. Уверен, что, не согласись я на третью операцию, в хоккей бы я сегодня не играл. Я долго выступал с травмированным коленом, и боль иной раз становилась невыносимой. Я уже не мог играть, как мне того хотелось и как я играл прежде. Надо было решиться на операцию. Это была моя последняя надежда. Я не особенно волновался после первых двух операций, но после третьей, в 1972 году я здорово перепугался. В хоккее — вся моя жизнь, и с плохим коленом долго не продержаться. После того как в июне доктор Роу прооперировал мне левое колено, я был уверен, что в сентябре смогу участвовать по крайней мере в нескольких матчах серии между Канадой и СССР.

Однако, когда я приехал на тренировочный сбор команды в Торонто, сразу стало ясно, что мое колено еще «не было готово». После тренировок оно по-прежнему сильно распухало. Несколько раз хирургам приходилось выпускать собиравшуюся в суставе жидкость. Я, конечно, расстроился и позвонил в Бостон доктору Роу. Он меня успокоил, сказав, что со временем колено заживет. Но мне было не по себе. Нога так разболелась, что в первых четырех матчах играть я не смог. Я был вполне уверен, что на ответные игры в Москву поеду. Однако и с этой надеждой пришлось распрощаться, потому что на тренировках сборной Канады в Стокгольме колено опять подвело. Врачи запретили мне играть по крайней мере еще в течение месяца, до начала календарных игр НХЛ. Когда это время настало и я вышел на лед, оказалось, что колену не под силу выдерживать вес, который я набрал за это время. Так что еще три недели я занимался лишь тем, что тренировал ногу и колено. В течение этих трех недель я занимался не меньше четырех часов в день. По утрам девяносто минут катался на коньках, а потом проезжал десять миль на тренировочном велосипеде. Затем принимал специальную ванну и занимался физиотерапией. Во второй половине дня я под наблюдением знаменитого культуриста Джина Берда делал специальные физические упражнения. Кроме того, я тщательно соблюдал диету и через три недели почувствовал, что снова могу играть. Я вернулся в команду, и в первой игре против «Нью-Йорк айлендерс» мне довелось забросить шайбу при первом появлении на льду.

Сказались ли травмы на моей скорости? Да, безусловно, по-моему я сейчас не так хорошо бегаю, как прежде, но, поверьте, я рад, что вообще стою на коньках. Меня часто спрашивают, почему я играю так, будто колени у меня в полном порядке. По правде говоря, я и сам не знаю. Я всегда так играл, а иначе и не умею. В этом сезоне я не пропустил больше ни одной игры.

Когда я владею шайбой и веду ее в зону противника, то не думаю о своих травмах. Единственное, что меня в этот момент занимает, — это вратарь в противоположном конце поля. Нельзя играть в хоккей и при этом бояться, как бы тебя не сбили с ног.