Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Оруженосцев Игорь

Глава 1. Тюрьма

(нет ничего дороже свободы, суд, Вятка)

От тюрьмы и от сумы не зарекайся

(Народная поговорка)

«Тюрьма делает слабых еще более слабыми, а сильных более сильными»

(Тюремная поговорка)

Его арест напоминал военный детектив. Он стоял, окруженный 26-ю омоновцами, смотрел на балкон и думал, видит ли происходящее здесь внизу его жена. Он сразу же понял, что произошло, и в душе закипала злоба. В голове мелькнуло: «Если кинуться на ближайших омоновцев – стрелять не будут, слишком близко они стоят друг от друга. Но где-то в глубине билась и другая мысль: «Зачем бежать? Ты ни в чем не виноват». Подскочили два УАЗика и один широкоплечий кургузый человек в гражданском пригласил его сесть на заднее сиденье одной из машин. В машину запрыгнули омоновцы и один из них (впоследствии оказавшийся капитаном Ануфриевым) сказал, что для порядка и профилактики надо надеть наручники. Арест производил ОМОН Татарстана. Это было 24 июля 1992 г. – канун провозглашения независимости республики. Выехать c Преображенки на г. Химки они не знали как, и Таду пришлось подсказывать дорогу, чтобы быстрее добраться до места и прояснить свое положение Но раньше он попросил привести к машине жену и, когда увидел ее широко открытые испуганные прекрасные серо-голубые глаза, он прижался к ним прощальным поцелуем, предчувствуя сколько трагического будет впереди.

А в стране уже начинался разгул правового беспредела. Тадеуш даже не спросил, кто эти люди, захватившие его, т.к. доброжелатель из Казани позвонил ему за два дня до ареста, сказав, что его выехали «брать». Лишь уже в КПЗ г. Химки этот кургузый представился полковником МВД и чуть показал краешек удостоверения из нагрудного кармана пиджака. Он и его подчиненные как-то осторожно передвигались около Тадеуша, смотря на него какими-то зачумленными глазами. Все-таки Председатель федерации рукопашного боя страны, мало чего отчубучит, лучше осторожней и подальше от него, и оружие наготове. Несколько раз и полковник, и его подчиненные пытались говорить с Тадеушем и в говоре уже сразу же навязать ему его мнимую вину, но Тад ушел в себя, лицо его было бесстрастно, отвечал односложно и неинтересно для ментов. «Если снимем наручники – драться не будешь?» вдруг спросил полковник. Да… со спецподготовкой у них туго, – отметил про себя Тадеуш, – и с духом тоже». Осмотрев сумку, визитку, отобрав документы и 38 тысяч рублей (которые никогда так и не вернули), Тадеуша отвели в одну из камер шириной 2 х 2.

«Жуткие серо-сине-коричневые тона помещения, запах мочи и еще какая-то вонь заставили бы воскреснуть мертвых, но как есть, так есть», – думал про себя Тад. Четыре шконки (нары), две заняты какими-то парнями, которые предупредили, что на других могут быть клопы и вши, но была уже ночь, и Тад страшно устал и, расстелив носовой платок на подушку, он закрыл глаза и попытался проанализировать день. «Да… так красиво начался жарой, но в то же время и какой-то смутной тревогой и предчувствиями». Интуиция редко подводила его, и он ожидал, что вот-вот что-то должно произойти. Произошло вот тебе и Школа Выживания. Выживай.

Ночь пролетела быстро, уже в 4 утра его выдернули из камеры, едва дав умыться. и повезли на аэродром, объяснив, что его переправляют за его же деньги в Казань, где он, якобы, совершил преступление и что следствие будет вестись там. дополнили также, что если он дернется к побегу, то дан приказ применять оружие на поражение. Вообще Тадеуш чувствовал, что омоновцы вокруг него хотят заговорить с ним, но мешало начальство, а Тад чисто профессионально подмечал, что так, как его охраняют, он бы спокойно ушел с травмами и членовредительством для охранявших. В то же время, будучи человеком дисциплинированным, он не хотел никаких непоняток и предположил, что менты далеко зашли в своих заблуждениях. Предчувствие, что накатывается что-то большое, нехорошее, темное, не оставляло его. «Да… надо мне все это в мои 55 лет, – думал про себя Тад, – разрушат ведь, козлы, все то, что создавалось такими трудами, а самое главное – не их руками. Разрушать-то всегда легче, чем строить».

На аэродроме подъехали прямо к самолету и заняли место, крайнее у входа; вокруг расположились вооруженные Омоновцы. Экипаж узнал Тадеуша и командир корабля спросил: «На соревнования к нам, Тадеуш Рафаилович?» Тад только улыбнулся в ответ, наручников не было видно, на прикованной руке была перекинута джинсовая куртка. Но когда прилетели в Казань, улыбок на лицах экипажа уже не было, все всё поняли, милицейские машины стояли у выхода из лайнера, мигали и орали сиренами. Как только Тада и Рамиля (молодого помощника, работавшего с Тадеушем Рафаиловичем перед арестом) посадили в машины, за ними следом поднялся милицейский вертолет, ведь везли «опасных преступников». И вся эта кавалькада понеслась на печально известное «черное озеро», еще в тридцатых годах описанное в книге Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», вотчину МВД Татарии.

Была суббота 25 июля 1992 г. – День провозглашения суверенитета Татарстана, нужен был громкий процесс над человеком из центра, надо показать всем, вот какие они, эти русские. Не дав опомниться, Тадеуша сразу же выдернули на допрос к следователю по особо важным делам армяно-грузинскому товарищу полковнику Арабаджану. Над его головой возвышался портрет его идейного вдохновителя, «отца народов» И.В.Сталина. Глаза Тада фиксировали каждую мелочь, даже то, что что-то положили с чайной заваркой в чайник. Но страшно хотелось пить, ведь шли уже вторые сутки мучений, а никто не предложил, ни глотка воды и, ни крошки хлеба, поэтому Тад плюнул на подозрения и хлебнул чайку. Горечь чая немного насторожила Тада, но пить хотелось сильней, и он делал глотки, еще и еще. Уже много позже выяснилось, почему быстро высыхал язык, становились красными глаза и движения принимали замедленный характер.

Мастер спорта, чемпион Европы по боксу (как он представился), «коллега» Арабаджан любил подсыпать в чаек на допросах аминазин или галаперидол, расслабляя волю и психику подследственных. Допрос начался вкрадчиво, но интуиция и многолетний опыт общения с властями подсказывали Тадеушу, что это враг, и враг серьезный, хотя пытается показаться либералом. В результате ответы прозвучали и легли в протокол округло. Тая вины за собой не чувствовал и ничего не признавал, а в конце допроса задал Арабаджану вопрос, знает ли полковник, что такое «социалистический плюрализм»? Тот ответил, что нет. «Это когда следователи с подследственными меняются местами, – ответил Тадеуш. Забегая вперед, скажу, что и Арабаджан, и еще семеро человек, кто арестовывал Тадеуша и его учеников, сами были арестованы и провели много месяцев под следствием за коррупцию, но были отпущены такими, же ментами на свободу, "ведь ворон ворону глаз не выклюет». Пока Арабаджан не знал, что с ним произойдет в будущем, и сам позвонил жене Касьянова, чтобы приехала, но обязательно с деньгами и побольше, то ли действительно хотел за деньги освободить, но больше, пожалуй, хотел на взятке арестовать и жену Тада Десять дней провел Тадеуш на Черном озере. Особых издевательств не было, но кормили один раз в сутки и то какой-то блевотиной и, похудев на 10 кг, Тад влезал и вылезал из джинсов, не расстегивая их. Какой-то большой доброжелатель из МВД составил рацион подследственных сам, очевидно, страдая ожирением.

Из истории нашей петенциарной системы надо вспомнить, что рацион немецких концлагерей был составлен эсэсовцами по образцу и подобию советских концлагерей Многое из методики НКВД взяли наши диетологи и кабинеты красоты.

Несмотря на эти первые трудности Тадеуш тренировался по два раза в день, хотя поел первый раз только на седьмой день после ареста. публика в камеру поступала разная, но всегда присутствовала пара дятлов (стукачей). Тадеуша узнавали почти сразу же, и относились к нему с уважением, желая на будущее добра и свободы. Была еще пара допросов и Арабаджан получил ответ один в один как в первый день. Очная ставка с Беляковым (якобы потерпевший) прошла неинтересно, этот проворовавшийся ублюдок пытался обвинить Тада, которого еще до недавнего времени называл не иначе как отцом родным, во всех своих злоключениях Естественно допросы велись с обвинительным уклоном, и Тадеуша пару раз вызвал к себе даже зам. министра МВД ГГ полковник Виноградов Иван Петрович, этакий красивый гоголевский Держиморда. Он, ласково улыбаясь, пообещал, мол, не сознаешься – сделаем из тебя террориста и дадим лет восемь. «Ну как этим уродам доказать, что я не виновен, что приезжал отдохнуть, а не сводить счеты с Беляковым», думал про себя Тад. По их рожам и настрою было видно, что это бесполезно.

Президент федерации рукопашного боя Татарии Василий Зюкалин пригласил Тадеуша отдохнуть в Казани денька два-три от московских забот, и Тад принял приглашение.

1-я казанская тюрьма стояла на ушах, все уже знали, что привезли какого-то знаменитого спортсмена. «Хозяина» не было, и его принимал зам. начальника тюрьмы подполковник Кирсанов, как старого знакомого, он попросил какого-то опера закрыть дверь на ключ, чтобы не мешали, и только тогда задал вопрос: «В чем дело, Тадеуш Рафаилович, что случилось?». Увидя, как Тадеуш пожал плечами, мол, превратности жизни, сам себе ответил: «Ну, свою невиновность Вы доказывайте следствию, а наша задача создать Вам сносные условия, – и, позвонив врачу, распорядился, чтоб диета была, и камера с деревянным полом. Провожавший до камеры охранник полушепотом сказал, что занимался здесь, в Казани, у ученика Тада: «Осторожно, в хате пара подсадных, ради Бога, осторожней, я знаю, Вас просто не взять». «Да, даже в этом темном царстве и то есть солнечные блики, – подумал про себя Тал. – Они сделали для меня все, что могли, Бог не фраер, он все видит».

В «хате» Тада встретили спокойно, предложили чаю и кусок хлеба с колбасой, что после голодовки на «Черном озере» было подарком, и выделили шконку (нары), правда, недалеко от параши, но уже вечером «смотрящий» за хатой еврей Рабинович сообщил Таду, что завтра он будет лежать у окна. На следующий день он лежал у окна, обдуваемый ветерком, – смотрел сверху шконки телевизор. Была Олимпиада в Барселоне, мелькали события, а мысли Тада текли далеко-далеко, он страшно устал и пользовался этой короткой передышкой, чтобы восстановить силы, предчувствуя, что легкого в будущем не ждать.

Тада беспокоила мысль, что делать, если менты попросят тренировать их. Ведь по тюремным законам этого нельзя делать. Он поделился этой мыслью с Рабиновичем. В хате посовещались и решили устроить встречу со «смотрящим» за корпусом – Встреча состоялась на другой день в хате 126 у «смотрящего». Им оказался старый знакомый Тада Феликс Айрулин Они познакомились на чемпионате СССР 1991 года по рукопашному бою, когда Феликс, сам, будучи неплохим боксером, с товарищами зашел к Таду засвидетельствовать свое почтение и поболтать о текущих делах. Радости (если в этих местах еще можно радоваться) и смеху не было границ. На столе появилась еда, чаек. За разговорами и воспоминаниями час пролетел как минута, и, прощаясь, Феликс назвал Тада Батей, и это прозвище таки прилипло к нему, пока он находился в тюрьме. Этот визит и то, что вся камера поголовно, включал даже стариков, уже неделю занималась каратэ, не осталось незамеченным администрацией. Еще один авторитет, правда, из другого мира, – этого для одной тюрьмы было много, и Тада решили перевести во 2-ю казанскую тюрьму.

Вообще вся эта тория с посадкой Тадеуша уже давно замышлялась силовыми, теневыми и мафиозными структурами. Интересы трех сторон совпали, дело вначале оказалось действительно громким, но затем, в конце процесса, съехало на нет, как спущенный баллон. Эти полтора года, беспричинно проведенные в четырех тюрьмах России, дали Таду многое. Он увидел, что около 30% по отечественным источникам и около 70% по зарубежным, сидело, как говорят, бесплатно (без причины), просто следователи сводили счеты и самым наглым образом обманывали государство, создавал видимость работы, раздувая дела, устраивали геноцид собственного народа.

Общеизвестно, что ГУЛАГ не воспитал и не исправил ни одного арестанта, зато, сколько миллионов похоронено и сколько семей сделано несчастными. Страшно то, что система, созданная ГУЛАГом в России, будет нужна и будет существовать всегда: при коммунистах, демократах, фашистах, что эту систему не поколеблет ничто. И самое удивительное, что в стране, где сидел каждый десятый, об этой системе мало знают, еще меньше интересуются и думают, но это до поры, пока не грянет гром…

Во 2-й казанской тюрьме Тада бросили в дроби – так назывались хаты (камеры) с дробями 2/1, 2/2, 2/3, 2/4. Сердце слегка ушло вниз, когда хата 2/3 распростерла свои арестантские объятия. Кубатура 1,5 х 3, туалет устроен так, что с нижней шконки видно, какого цвета у тебя геморрой, опять-таки амбре (запах). То, что называется окном, забито и приварено крест-накрест сантиметровыми полосками железа и только две дырки, величиной с ноготь, излучали свет и движение воздуха. В дверях хаты окошко на запоре, через которое арестанту дают пищу, колют уколы! в зад и руку, подают грязную тряпку для мытья полов и иной раз задают вопросы. А на дверях хаты пять внутренних и висячих запоров. «Не дай Бог, пожар, – много раз проигрывал ситуации Тад, – ведь никто не придет и не побеспокоится или сгоришь или задохнешься. Да и по МВД есть указания не спасать зэков, да и подследственных тоже. О ведомство всегда было гуманным. Так вот, где придется существовать, надолго ли придется здесь задержаться?» – окидывая хату взглядом, думал про себя Тад.

Вообще при любых передвижениях по тюрьмам Тадеуш старался не думать ни о доме, ни о родных гнал от себя мысли, специально создавая внутри себя пустоту, иначе сердце заходилось от боли и злобы. «За что? – спрашивал он себя иной раз. – Как много в мире зла, как приятно издеваться над человеком сильным и известным». Оставалось только терпеть, ждать и… тренироваться. Тад знал: надо быть готовым всегда, в любых условиях.

На встречу с нижней шконки, поднялся человек с крупной головой и широкими сильными плечами. Развитые надбровные дуги и глубоко посаженные глаза говорили о жестком характере. Геннадий Грибаков – представился он, а глаза пристально и с тревогой следили за Тадом – Какой масти арестанта привела судьба в хату?» Тад бросил пожитки на шконку и с интересом взирал на этого, почти седого мужика. Да ты не волнуйся, я из мира спорта» – ответил Тад и увидел, как обмякло тело, и, как схлынула напряженность с лица зека, а в глазок наблюдали, как произойдет знакомство, как снюхаются эти два непростых человека. Но в хате было все спокойно. С Тадом были кое-какие продукты, разобрали шмотки, заварганили чаек, и потекла беседа, Геннадий был местный, уже осужденный, и ждал этапа. Человек с кошмарно тяжелым прошлым, бывший мастер спорта по вольной борьбе, был специально по заданию Министерства Внутренних дел Татарин упрятан по грязной статье. Он знал всех и вся в своем родном городе, многие лидеры группировок родились и поднимались при нем. Это была его вторая ходка (судимость) и в МВД знали, что этот человек может повернуть молодняк в любую сторону и боялись его, желая как можно скорее убрать и опорочить его. Вот с этим человеком Тад и провел пять месяцев в одной хате.

Буквально часа через два или три после появления Тада в камере открылась кормушка и дубак (охранник), не показывая своего лица, тихо произнес:

«Касьянов, это тебе», – быстро протиснул подарок- передачу и добавил: «сам знаешь, от кого!» В передаче были чай, шоколад, колбаса, сахар, сало и малява (записка). «Батя, делюсь, чем Аллах послал, не обессудь, что мало, это пока. Кого-то из твоих, вот-вот, привезут сюда тоже. Скоро постараюсь повидать тебя, Ф.» «Смотри-ка, а тебя знают, – констатировал удивленный Геннадий, – кто этот Ф.?» Тад несколько часов рассказывал Геннадию, кто он и чем занимался в жизни, и кто такой Феликс.

Затем были дни, когда зам. начальника тюрьмы майор Мезяев, нормальный мужик, позволял Таду и Феликсу встречаться в прогулочном дворике, поболтать и потренироваться. Наступили первые дни сентября 1992 г., но на допрос Тада никто не вызывал, а у Геннадия начались гонки (переживания) и он очень страдал5 так как дома осталась молодая жена и трудная дочка, которую Гена любил без памяти. Таду приходилось уговорами 14 массажем снимать его стрессовое состояние. За это время вышло несколько статей журналистки Ольги Белан в еженедельнике «Собеседник» о беспределе, творящемся в МВД Татарстана. Министерство было раздражено как это так, центральные газеты защищают преступника, и разразилось рядом ответных материалов по «делу Касьянова»10 ноября 1992 года по телевидению Татарстана показали тренировку по рукопашному бою, которую проводил Касьянов, с комментариями: «вот, мол, главный мафиозо, смотрите, чему учит». Вышли статьи Матвеева «Жертва на краю могилы» и Галимова «Стой, стрелять буду», в которой геройский опер Ануфриев захватывал Касьянова. Коллекция оружия, собранная за двадцать пять лет Касьяновьгм, значилась как орудия убийства. Но эти «уважаемые» люди – Матвеев и Галимов – очевидно не знали, что ту самую коллекцию показывали в свое время Андропову, уверяя, что, мол, есть у нас специалисты, могущие готовить наши спецподразделения и армию. Не обмолвились они и о том, что шестьдесят единиц совершенно невосполнимых экспонатов просто Их тривиально украли слонявшиеся по квартире во время обыска офицеры МВД РТ и от всего отперлись, мол, ничего и не было, и мы ничего не брали. Вот оно, комсомольское воспитание и закалка «мое – это мое, и твое – мое».

Вообще со стороны МВД Татарии было много провокаций и по части съемок скрытой камерой и по части засыла в хату провокаторов. Камеру 2/3 обложили и сбоку и сверху комитетскими и ментовскими стукачами. Но Гена превосходно разбирался во всейэтой тюремной азбуке, и они с Талом еще и еще раз доказывали ментам, что усилия их подсадных бесполезны, постоянно «выкупая» (обнаруживая и проявляя) провокаторов. Учеников и сочувствующих у Тада было море. Дубаки (охрана) помогали, как могли, пронося и еду, и малявы. Тут же связали Тада с Рамилем, которого тоже перевели сюда же и наладили дорогу (для писем). Рамиля же администрация всегда старалась посадить с самым тяжелым контингентом: то с убийцей девяти человек Шпагоновым. то с сумасшедшим убийцей, то с чеченом-убийцей, и делали это с подлой улыбкой, прекрасно зная, что нарушают внутренний распорядок и инструкцию. Но уж больно силен дух рукопашного боя, и когда убивцы видели, что делал Рамиль на тренировках в хате, то забивались по углам и молчали, правда седина скоро заблестела в волосах этого 24-летнего парня.

Допросы следака из Главной военной прокуратуры начались в начале ноября, и на каждом допросе следователь по особо важным делам полковник Александр Мельников убеждал и угрожал ученикам Тада, которые проходили по делу: «Валите все на Касьянова, он вывернется, а вас посадят». Последним он вызвал на допрос Тадеуша. Небольшого роста, худощавый с усиками-мерзавчиками нал верхней губой, с подбритыми височками, с огромным алюминиевым болтом (перстнем) на пальце, морскими брюками-клеш и маленькой, 39 размера, ножкой на каблучке, в советской ковбойской шляпке из провинциального магазина, с громадным желанием заработать дивиденды и выдвинуться на этом деле, получить квартиру в Москве Мельников и предстал перед Тадом. Этакое голубое чудо из Главной военной прокуратуры

Тад очень быстро понял, кто перед ним – опереточный персонаж и не более, но облеченный большими полномочиями Мельников, сразу же запретил свидания с семьей и не допустил изменения меры пресечения, т. е. подписку о невыезде. Опять два безрезультатных допроса с очной ставкой с Беляковым, и Тадеуш отказался давать показания, заявив, что то, что у него спрашивает Мельников, уже было, и что он, Касьянов, ни в чем не виноват, добавив, что хотите вы или не хотите, но наши фамилии так и будут стоять до конца дней наших вместе. Мельников посчитал, что это угроза и написал докладную начальству Особенно Тада возмущало, что все это происходит как бы на вражеской территории ведь если бы это было в Москве, можно было бы привлечь общественное внимание к процессу, а тут, в Татарии, ну никого на твоей стороне, и в то же время, как сказал опер, капитан В.Н. Горшунов: «Вашим делом никто не занимается, Вас не разрабатывают» Все просьбы и жалобы, написанные Тадом и его казанским адвокатом Людмилой Митрофановной Дмитриевской, возвращались к тому же Мельникову. Людмила Митрофановна посоветовала Таду подать прошение о переводе в Москву, может быть, там будет что-то по-новому.

Главная военная прокуратура упиралась, как могла, понимая, что в Москве дело может развалиться. Своими путями Тип связался с одной силовой структурой, и люди из этой структуры сделали все, что могли в том положении сделать для Тада, и наконец-то его перевели в Москву. В знаменитую «Матросскую тишину».

Вообще-то в Москве нет незнаменитых тюрем, все они построены были до революции, но за время советского режима людей погубили столько, что все тюрьмы и каторги царизма выглядели бы в сравнении просто богоугодными заведениями. Но до московской тюрьмы еще надо было доехать, а ехать- то пришлось в «столыпинском вагоне». Ведь раньше, как гоняли зеков? По знаменитому Владимирскому тракту. Коммунисты – люди с большим историческим чувством юмора, обозвали этот тракт «Шоссе Энтузиастов». Энтузиазм чего? И по какому поводу? Энтузиазма хватило на 75 лет, срок для государства вроде бы и немалый, для Вечности – пылинка. Толпа плохо одетых людей, руки-ноги в кандалах и, если здоровья хватит, то до Сахалина пешком, русский народ долго зла не помнит, и на дорогу, где гнали арестантов, выходили люди, жалея отверженных, подкармливали и подлечивали их. Конвой никогда не мешал этой процедуре, считая происходящее делом богоугодным.

Но появился человек, который сильно подумал о своем народе, желая даже для арестантов человеческих условий, и чтоб до места быстрей доставить, и чтоб живыми были все, и хоть как-то пользу обществу принести. Придумал Столыпин перевозить арестантов вагонами – человека давно уж нет, а память о нем жива. Трудно сказать, какие порядки были в тех вагонах при Столыпине, но если кому-то доводилось проехать в «столыпине» из петербургских «Крестов» в Сибирь, то его выводили или выносили уже безнадежно больным человеком. Арестанты заболевали туберкулезом «сажали» сердце, печень, почки, мочевой пузырь. В одно купе для четверых, если его можно так назвать, охрана набивала от 12 человек до 24 и только три раза в сутки выводила в туалет, сопровождая все это матом и пинками. Откуда столько злобы у этих молодых ребят – охранников? Если у тебя есть еда – хорошо, нет – В дороге к коммунизму, как говорил дорогой «Бровеносец в потемках» Брежнев, кормить никто не обещал. Но, конечно же, арестанты и братва выручали друг друга. Очень же туго приходилось больным. В «столыпине» врачей не предусмотрено, и ты предоставлен себе и богу. Никто и никогда не вел подсчетов, сколько арестантов погибло в этих вагонах. Вот в таком вагоне, в «тройнике» (это половина купе с тремя лавками вверху, где перевозятся особо опасные, сумасшедшие и БС (бывший сотрудник), с записью в деле «перевозить отдельно», Тад прибыл в Москву. Диетологи из казанского СИЗО на дорогу дали полбуханки черного хлеба и конфетку на сутки.

Все было как в той песне «Вагон столыпинский, кругом решеточки, конвой из Вологды – не до чечёточки». Одним словом, спасибо ребятам из силовой структуры и кое-кому в казанском остроге, начиналось восьмимесячное сидение в «Тишине».

Развезя арестантов по всем тюрьмам Москвы, воронок прибыл в «Матросскую Тишину» Тадеуш был последним, кого она принимала. Рослый омоновец-офицер с усмешкой наблюдал как Тад, замерзший, на едва гнущихся ногах, вылезал из машины. Когда шлик зданию, ОМОНовец произнес презрительно: «Тяжелые статьи у тебя, мужик, сидеть тебе точно». – «Не боись, ответил Тад, – сидеть не буду, есть ведь люди честные и порядочные, даже в вашей сучьей системе», И такая вдруг злоба охватила Тада. «С каким бы удовольствием я бы тебя, волчина, сложил бы пополам», подумал Тад. ОМОНовец видно что-то почувствовал и в ответ только прогундосил типа: «Ну-ну!» После всех унизительных процедур – шмона с раздеванием догола и заглядыванием даже в анальное отверстие, Тада препроводили в хату 609. Камера была довольно-таки большая, и Тад сразу же отметил, что можно было потренироваться, сделав несколько шагов в разные стороны. Две шконки у окна были заняты, одна, ближе к туалету, пустовала. Таду все равно, с кем было сидеть, лишь бы не с «петухами» и не с «черными». Один седой арестант из Екатеринбурга представился коммерсантом, но немного спустя Тад понял, что по ласковости и обтекаемости это подсадной ментяра. Другой арестант с хмурой рожей только что-то буркнул. Да уж где тут быть не хмурым, когда вышак корячится. Им оказался Сергей Головкин, которого потом на телевидении обозвали удавом, убивал детей, насиловал, пытал. Все это про него Тад узнал за пять минут до перевода в другую хату, а, чтобы ничего не произошло, на всякий случай держали в хате мента. Знал бы это Тад раньше, хотя бы покалечил того ублюдка. Вот в таком приятном коллективе Тад провел первые три недели.

Было начало весны, и со светлыми солнечными днями приходила надежда и уверенность. Гулять давали час, и Тад старался использовать каждую минуту тренировки на воздухе, за 40 минут набегая в тюремном дворике от двух до четырех километров, в зависимости от погоды и самочувствия. 20 минут тратил на вольный бой с тенью и на ката. Охрана всегда глазела на него и, хоть нельзя было, но спрашивала про те или иные методы тренировок. Иной раз Тад возился с арестантами, но тех быстро утомляла роль мышки. В камере Тад в основном качался всеми подсобными предметами и отрабатывал отдельные мощные связки, представляя, что нападают сразу несколько человек в непредвиденных ситуациях. Несколько раз Тип предлагал охране: «Давайте, ребята, подеремся, если боитесь один на один, то двое, давайте, трое, пятеро и с палками, побейте меня, старого. Только без дураков, и не жаловаться начальству, а то вон какие животы разъели, сами себе крутыми кажетесь».

Охрана и все эти «секьюрити» жались, переминаясь с ноги на ногу, но никто, ни разу не дернулся. Как-то тренирующегося Тада увидел зам. начальника тюрьмы и спросил: «Зачем так сильно тренируетесь?». Тад, пошутил в ответ: «Готовлюсь к побегу, ведь мой дом отсюда всего в трех километрах». Создалась неприятная пауза, после которой его всячески старались ограничивать в движениях, но Тад строго выполнял каноны Школы, быть готовым везде и всегда. После прогулки в камере забирался на окно и сквозь щели «намордника» видел дома на реке Яузе, мгновенно захлестывала волна воспоминаний о доме, о жене, о любимых дочках. «Как им там без меня тяжело! Они, мои родные, не сообщают о неприятностях, берегут меня, какмогут…» В дикой ярости Тад соскакивал на пол, сердце плакало невыносимыми слезами, но лицо было бесстрастным. Молча, падал он на шконку, зарывшись лицом в подушку, и лежал час-другой, успокаиваясь и выдавливая из души родные воспоминания, чтобы окончательно не сойти с ума. В такие минуты принимаются самые конкретные решения, от выполнения которых человек не откажется никогда.

Все арестанты знают, что такое гонки (переживания) и не лезут с расспросами и советами, давая человеку «перегореть» и успокоиться. Многие арестанты, сидевшие в других разных хатах, были сломлены и морально и физически. Это после допросов и очных ставок, где их избивали, а порой и калечили, поэтому Тад восстанавливал их массажем, вправлял позвонки и суставы. От него исходила какая-то особая биоэнергия, которая очень быстро успокаивала. Владея приемами Чжень-цзю терапии, снимал зубную боль, сердечные приступы, ангину, насморк, желудочные боли. Арестанты это видели, чувствовали и тянулись к нему. Конфликтов между ним и бродягами не возникало, только как-то раз «подельщик» вора в законе Багдасаряна, Дима Бакинский «наехал» на русский народ, и вот тут-то Тад взорвался: «Вы, мурлы поганые, только и живете за спиной русского народа и пользуетесь его долготерпением и еще что-то вякаете, ведь ежели что, вас сметут как пыль, и не думай, рожа неумытая, что тебя не достанут». Как это обычно и бывает в этих «заведениях», о споре и криках узнала администрация, и Дима как-то быстро исчез из хаты. Больше они не встречались. Вообще с лицами кавказской национальности уТада и его компании спортсменов бывали проблемы с молодости. Наглые и жестокие они много горя приносили и в Москве, и в других районах России, издеваясь и пользуясь долготерпением русского населения, выдавая это качество за слабость русских. Но компания и, естественно Тадеуш, приучились давать им самый жесткий отпор. Эта «любовь» к кавказцам сохранилась у друзей Тада на всю жизнь.

Тюрьма месяца как три распростилась с гкчпистами, и режим был строг, охрана ни в какие контакты не вступала и тасовала арестантов как колоду карт. Пришлось Таду посидеть и с Георгием Юзбашевым из пушкинской группировки и с Сергеем Маратовичем Мансуровым, «погоняло Мансур» (кличка), которого, немного спустя, у него на квартире застрелили омоновцы. Сын интеллигентных родителей, но вот такая трагическая судьба.

Защищать Тада приезжал с Казани Лен Васильевич Молчанов, как и Тад, тоже коренной москвич, и старый адвокат, и уже этим многое было сказано; они очень хорошо понимали друг друга, и Тад внимательно прислушивался к мнению оценкам Льва, хотя по возрасту, они были почти ровесники. Также с Казани против Тада вел дело его важняк Мельников Он вызывал Тада на допрос и, зная, что Тад уже отказался от дачи показаний, задавал для проформы редкие вопросы, мало чего значащие для следствия поскольку дела в прямом понимании этого слова не было, Мельников и его начальник полковник Шеин Виктор Степанович, раздували его, какмогли, и уже здесь в «Матросской тишине» добавили Таду еще одну тяжелую статью 171 УК РФ – должностные преступления, за то, что Тад запретил выдавать «Трудовую книжку» Белякову, который не вернул в бухгалтерию Федерации четыре дорогих диктофона и 10 тысяч рублей из «черной» кассы. Лев Васильевич улыбнулся и произнес: «Суки и мрази. Они вместе с Шеиным, на суде статья отлетит как парша с выздоравливающей собаки».

Так оно впоследствии и случилось, но желание загрузить Тада по-крупному у следаков из Главной военной прокуратуры было огромное. Когда пришлось закрывать дело, 12 пухлых томов от 250 до 300 страниц в каждом и сплошь все «фуфель», организовала бригада следаков, возглавляемая вышеозначенным Шеиным. Провокаторство и подлость этих людей не знали границ, а ведь у них тоже есть жены и дети, и этим сукам тоже хотелось, наверное, завоевать место под солнцем. Страшно и гнусно быть, если не палачом, то хотя бы его пособником, жаль также, что таких людей, как Мельников и Шеин, не сажают в общие хаты в тюрьме и в обычные зоны, они бы очень быстро поняли, как быть ментами по жизни, живыми они бы из зоны не ушли. А ведь бывает все-таки, что и их сажают, и часто, но… в сучьи красные зоны, где они лишний кусок вымаливают себе тем же, что стучат и предают себе подобных.

В августе 199З года Мельников объявил, что дело он закончил и даст его подписать Таду и адвокату и, что после прочтения и подписания Тадеушем, он уже будет числиться за судом. В один из дней в «Матросскую тишину» приехал Лен Васильевич Молчанов и вместе с Типом они стали знакомиться с делом и статьями, которые Типу вменялись. Их было четыре 126 УК, 71 УК, 148 УК и 218 УК. Главная военная прокуратура была полностью уверена, что свое дело она выполнила прекрасно и следаки в тиши кабинетов, хихикая, потирали руки, пусть Касьянов попробует отмыться, уж хоть какая статья, а прилипнет, а то ишь, гордый какой, мол, не виноват ни в чем, но посмотрим, кто сильнее.

А сильнее оказалась истина… и честные люди!!!

В последние годы возле Тадеуша собралось столько ненужных людей, столько мусора, что Тад не знал, как от них избавиться Арест Тада подействовал на многих как шоковая терапия, многие людишки отлетели сразу же, другие отошли в тень и ждали, что будет и кто победит, чтобы в нужный момент выскочить и кричать: А вот они, мы, как мы помогали, кстати, таких было особенно много. И только немногие, верные старые сэмпаи Школы остались с Тадом и как МОГЛИ помогали и словом и дедом – Володя Кругов и Валера Сухов, не считаясь со временем и деньгами приезжали к жене Тада Елене Арсеньевне наметив план действий, стараясь никогда не говорить: «Не получилось, не застал, не могу». Школа дала им многое, и вот теперь они умело возвращали то, чему учились долгие годы. Старались помочь и бойцы из более низших эшелонов Школы, и совершенно посторонние люди, которым импонировала фигура Касьянова, звонили и спрашивали куда перевести деньги. Это до глубины души трогало жену Тада и дочерей. Ведь многие отшатнулись от этой семьи, смотрели на этих женщин, как напрокаженных.

Недруги в этот момент предстали во всей красе, они ликовали. Все, с их «любимым» Учителем покончено, теперь можно спать спокойно, теперь и совесть отдохнет, а то ведь постоянно жили под гнётом, что всем, что у них есть, обязаны этому человеку, и «Дамоклов меч» не висит больше над темечком. Рома Степин, как иезуит тихонько подзуживал Семена Котляра дать самые плохие показания против Учителя, но сам ни-ни, а ведь Тад с 13 лет воспитывал Семена и с 17 – Романа, буквально в задницу толкая их в жизнь. И уж Сема постарался, раскрылся змеей подколодной. Падению этих учеников очень способствовали их жены. Сорок пять страниц лжи и грязи выпил на своего бывшего тестя подполковник Советской Армии Женя Сокуров, взлелеянный семьей Касьяновых, первый муж старшей дочери Софьи, со всей армейской непосредственностью, оказавшийся конченным подонком. Были и другие недруги, но, очевидно, умнее, которые действовали из темноты, куснут и спрячутся, а вдруг Касьянов выживет, тогда что? «Объективные» показания дал и «старый друг» Тадеуша Анатолий Николаевич Сутугин, подполковник КГБ. Саддамом Хусейном представил Тада в своих показаниях Сергей Отрубянников, ну мент он и в Африке мент, что с него, недоумка, возьмешь. Всю эту мерзость аккуратно и обстоятельно вынимал из этих людей рафинированный интеллигент «важняк»Малкович Юрий Николаевич, провокатор редчайшей квалификации. И в который раз промахнулась вся эта гнусная ватага, на суде не понадобились их Иудин показания, не смогли утопить своего сенсея, а как хотелось, как близка была радость и вот уж теперь засветились вконец. Одно дело – давать показания один на один следаку, другое дело выступить открыто на суде, поэтому никто из них не явился на суд под разными предлогами. Одним словом, боялись, и правильно делали. Но особенно покоробило и убило Тада известие, что его, жену и девочек продала, бросила родня, которую он трепетно любил, жалел и всячески оберегал, собираясь быть их опорой в старости. За полтора года не было сделано ни одного движения в сторону семьи Тада, ни звонка по телефону, ни рубля, ни посылки, ни ласкового слова. Верный сын партии и большой педагог, родной дядька Тада, продержав у порога Софью и Настю, вякнул «Я знал, что этим кончится». «Глубокая доброта участия» прозвучала в этих словах, многое Тад мог бы простить, но не это, еще один кусок мяса вырвал из души Тадеуш, зачеркнув эту страницу жизни для себя навсегда.

Но об этих людях еще много чего будет впереди, а Тад уже дело дочитал до конца и приятно был удивлен, что 12-й том весь состоял из ходатайств 90 различных федераций и учреждений о невиновности и освобождении Тадеуша. Тут были и международные федерации и сибирские казаки, и просто люди, которым была небезразлична судьба Касьянова. Мельников, последний раз, прощаясь с Тадеушем. и здесь сфарисейничал «Все-таки я желаю Вам добра, и чтобы Вы во всем сознались, Вы сильно виноваты», – произнес он. «Александр Васильевич, Вы или полностью дурак или подлец высшей марки», – ответил ему взорвавшийся Тад. Они были в кабинете одни, Мельников стоял уже одетыйу притолоки двери на выход, у Тада появилось огромное желание всадить ему прямой удар ногой в печень. «Ну и что это даст? – быстро подумал Тад. – Пусть уходит, еще не вечер, разберемся»… Так и расстались эти два разных человека. Единственно, что их объединяло – так это то, что они ненавидели друг друга.

Дело вступило в заключительную фазу, и теперь надо было ждать, какой суд возьмется рассматривать его, так как одним из «подельников» Тадеуша был армейский офицер, то судить Касьянова и К? должен был трибунал какого-либо из военных округов. В Москве это делать боялись, и процесс просто провалился бы, слишком хорошо знала общественность Тада. Да и из свидетелей не вытянуть ни слова, смотришь, дотошные журналисты раскопали бы инициаторов этой авантюры, что было бы очень нежелательно, так как стрела конфликта упираласьв концерн «Россия» и вфигуру одного из замов председателя КГБ г. Москвы, сотрудничавшего с концерном летом 1992 г. Несколько военных округов отказались принять это кляузное дело и тогда Главная военная прокуратура постаралась найти город, подальше на севере от Москвы. Мол, там не знают Касьянова, не разберутся, потихоньку срок сунут и дело с концом, но оказалось, не все так просто.

Тада и ребят привезли в Киров (Вятка) на бывшие ноябрьские праздники в одну из самых тяжелых беспредельных тюрем, но об этом Тадеуш узнал позже, а пока шел шмон в приемной, один из зеков обслуг пристально смотрел на него и глазами подсказывал, ведь в тюрьме многое понимают с полувзгляда чтобы Тад согласился пойти помыться в тюремной бане после дороги «А чего, – думал Тад, – пойду, отдохну под горячей водичкой, в хату-то всегда успею да и устал от «столыпина», как сволочь. Чего-то физиономия у парня знакомая, где-то встречались, а где – не помню». Прапорщик отвел Тада в баню и посоветовал не спешить. Как только он закрыл дверь, открылось окно хозобслуги, и тот парень, из приемной спросил «Тадеуш Рафаилович вы меня не помните, я Андрей с юридического факультета ВИМО. (Институт военных переводчиков) Здесь в тюрьме уже знали, что Вас привезут, тюряга беспредельная в конфликты с администрацией не лезьте. Вы мойтесь, а я чаек заварю, устали, небось, с дороги-то. Я все буду знать, где Вы и в какой камере, и, как смогу, помогу, да еще один из корпусных тоже ваш ученик я слышал, он хочет Вас взять к себе в корпус»

Помывшись, Тад пил чай с Андреем и болтал о превратностях жизни, ученик снабдил сенсея буханкой свежего хлеба, сахаром и двумя килограммами жира, что особенно было ценно в Вятке начинались холода. Пожелав Таду добра на дорожку, Андрюха простился и еще раз подтвердил, что будет следить за передвижениями Тада по тюрьме и обязательно поможет. «Только осторожней, – напутствовал он, администрация – шакалы, каких свет не видел». Обнявшись, на том и расстались. Тад так и не спросил, за что здесь Андрей, да ему, в общем-то, было неважно, главное, увидел знакомое лицо, и на сердце стало теплее. Тад давно уже никого не осуждал по принципу «не судите, да не судимы будете», и даже к тяжелым преступлениям относился спокойно, видя в арестантах глубоко страдающих людей. Людям, не прошедшим тюрьму, зону, лишения, этого не суждено понять.

После бани Тада ждал сюрприз, его бросили в карцер. «Не понял, – подумал про себя Тад, – но, как есть, так есть». В камере было холодно. Тад осмотрелся, объем: 2,2 х 1,5, полуподвал, по стене от окна струится вода, за окнами минус. Быстро разобрав пожитки, поставил чаек и сел писать жалобу. Минут через 15-20, как только жалоба попала администрации в руки, за Тадеушем тут же пришли и перевели на первый этаж, в общую хату, там было тепло. «Экспериментируют, твари» – отметил про себя Тад, вспоминая Андрея.

Первые дни, при походах к врачу и на прогулку, его опекало по пять-восемь человек с собаками и перекладыванием оружия из кармана в карман, так, чтобы Тад это видел. Ну, как это не раз бывало, хата тут же начала заниматься каратэ, а это очень не нравилось администрации, и Тада вновь кидают в карцер, а буквально через день ему подселяют воркутинского корреспондента Володю Брагина, которого довели по сути дела до положения бомжа. Худой, изголодавшийся, без курева и без одежды, этот человек сильно страдал, вот с ним Тад и провел где-то полтора-два месяца до суда, слышал и наблюдал, как охрана избивает и материт арестантов в соседних камерах.

Первый раз за долгие годы Тад, простудившись, сильно заболел. Он кашлял так, что, казалось, внутренности выскочат, но, ни лекарств, ни врача администрация так и не предоставила. Зам. начальника тюрьмы Ляпустин входил в хату и сразу же к батарее: «Ой, чтой-то она холодная?» – спрашивал он. Да, господин начальничек, вам-то лучше знать, ведь в коридоре-то батарея горячая. «Только этим скотам не показаться слабым», – думал Тад. И в таком состоянии вставал и тренировался дальше. Кстати, Лен Васильевич несколько раз предупреждал Тада не прибегать к помощи врача, а то точно могут отравить перед судом, видя, что у них ничего не получается. И Тад терпел, как мог. За неделю до суда Тада перевели в общую камеру, как бы давая отдохнуть и отогреться.

По сути дела, пытки голодом, холодом, избиением существуют в настоящее время на всей территории России от Питера до Южно-Сахалинска колоссальная смертность, особенно в тюрьмах подследственные тянут ту же лямку, что и осужденные, годами дожидаясь суда. За эти кошмарные преступления никто и никогда из администрации не ответил. Общество не слушает, а правительство делает вид, что ничего не знает о беспорядках в системе Гулага. Это ни к чему хорошему не приведет, так как человек, побывавший там, особенно незаслуженно, становится лютым врагом этой системы, Правительства и отчасти общества, которое его не защитило от геноцида и беспредела, страшно все это констатировать в конце «цивилизованного» двадцатого века.

Дня за два до суда приехал адвокат Лев Васильевич и предупредил, как вести себя на суде. То же самое сделала жена Льва Васильевича Светлана Ивановна, адвокат Рамиля. На секунду в коридоре встретились с Рамилькой, страшно обрадовались друг другу, обнялись, осмотрели себя и отметили, что седины у обоих прибавилось, но дух не сломлен и оба готовы к предстоящему испытанию. И вот, наконец, этот день 14 декабря 1993 г. В комнату, где шмонают (обыскивают) вызвали сначала Тада, облапали, словно «голубые» и, естественно, ничего противозаконного не нашли. Сюда же ввели Рамиля, и он сделал традиционный легкий полупоклон Таду, как старшему и сенсэю, но видимо старшими себя считали здесь менты, и какой-то майор с необъятным животом подскочил с кулаками и заорал так на Рамиля, как будто ему что-то отрезали ниже ремня. Рамиль посмотрел на него, как Ленин на буржуазию, и раззявленное хайло мгновенно захлопнулось. Ведь могут же когда нужно помолчать. Их сковали одними наручниками, затем эта же процедура была повторена с Нестеровым и Хисматулиным (спортсменами из Казани, проходившими по «делу»), и всех вместе погрузили в «автозак».

Ехать было недолго, и Рамилька обменивался событиями, ведь так много хотелось сказать обоим, так много произошло за последние полгода и в то же время так мало. «Автозак» подогнали к самым дверям суда, и от дверей входа на второй этаж тянулась шпалера ментов и ОМОНовцев, около семидесяти человек с автоматами на изготовку. На подступах к городу ГАИшники останавливали все машины с номерами других городов. Город лихорадило, начался процесс над какими-то не местными бандитами-спортсменами. Обывателю было страшно, непонятно и интересно. Ведь буквально за неделю до суда статья москвички Татьяны Корупаевой, корреспондента из «Российской газеты» по письму одного из подсудимых, Касьянова, о порядках в тюрьме и о ее «директорах» Мышагине и Ляпустине, наделала много шума в городе. Весь тираж, пришедший на тюрьму, был в одночасье уничтожен, но знакомая охрана уж одну-то газетку Таду прислала.

Потихоньку поднимаясь в зал суда, Тад вглядывался в лица ментов «Боятся ребята, вдруг что не так, ведь эти парни в наручник все такие рослые, умеют и без оружия расправиться с конкурентами так мало ли что, лучше держать пальчик на спусковом крючке, а по харям видно работать ни в хозяйстве, ни на заводах не хотят, ведь в сырую погоду поднеси мокрое полено к такой морде – вспыхнет, вот здесь, в судах, понтится, да зеков избивать, это да, это они умеют, – черт, какая чушь лезет в голову», – удивлялся Тад. В зале суда стояла клетка, туда, сняв наручники со всех, и поместили Тада, Рамиля и Хисматулина «Вот ведь твари, – ругался про себя Тад, – все самое плохое берут на сучьем западе, как зверей сажают в клетку, а говорят с тобой только, когда ты в наручниках, вот, суки, моду взяли». Присели на лавки, огляделись, в зале много народу, все ученики сидят, одни прикрывают лицо руками, другие открыто приветствуют, улыбаются и тычут пальцами в первую скамью, где сидел с женой и братом, якобы «потерпевши» Беляков, жестами показывая, что бы они с ними сделали. Совсем рядом от Тада присела его жена и старшая дочь – Тад переглядывался с ними и шептал ласковые слова поддержки, что их любит, и что бы не было – страшно рад их видеть. Также рядом сидела Таня Корупаева, ее послали освещать процесс, и взглядами подбадривала Тада. Подошел адвокат Лев Васильевич и предупредил, что председатель суда Никитенко – мужик нормальный, никаких жалоб писать не будем. На том и порешили. Тад успокоился, и все вместе стали ждать начала суда.

После выполнения всех юридических формальностей судья, полковник Никитенко, приступил к опросу «потерпевшего» Белякова, и Тад понял, что Белякову здесь ловить нечего. Вопросы судьи были остро поставлены, чувствовалось, что задает их профессионал, хорошо подготовившийся к процессу, Беляков пытался изворачиваться, вызывать жалость к себе, но по лицам собравшихся Тад видел, что вызывает, не знаю как у судьи, но у зала точно отвращение. К концу заседания первого дня Тад увидел, что Беляков сломался, да, в общем-то, он уже до суда был сломлен, приехал в бронезащитном жилете и сидел в нем на заседании суда, а когда первое разбирательство закончилось, прямо из горла вылакал бутылку водки. Раньше, работая на ликероводочном заводе, пил смертным боем, став работать и тренироваться в Школе, пить бросил, но перед судом вновь запил горькую.

Закончился первый день суда и перед тем, как увезти Тада в тюрьму, было несколько минут, когда ученики, облепив охрану, совали Таду и ребятам шоколад, продукты, пожимали руки, подбадривали. Все чувствовали, что Фортуна поворачивается в сторону истины. Беляков пытался в кулуарах заговаривать с ребятами, но чемпион Союза Сергей Соловьев цыкнул на них, а Белякову сказал: «Ты, мразь близко к нам не подходи, получишь в пятак». Беляков совсем загрустил.

Набитый продуктами, усталый, но довольный, Тад возвращался в камеру, распределил продукты на всех поровну и завалился спать, мысленно составляя план действий на следующий день и готовя свое выступление в последнем слове. Последующие дни мало чем отличались от первого, но в перерыве суда Тада и Рамиля охрана уводила пообедать и, дожидаясь обеда, Тад и Рамиль тренировались в маленьком закутке, где можно было поработать ЧИ-САО (прилипающие руки) и выполнить ката, разбив ее на несколько частей. Тад был доволен Рамилем, за полтора года сидения Рамиль сильно подтянул технику и как-то интуитивно стал понимать упражнения из вин-чуна. Радости общения не было границ. Охрана, простые армейские ребята, а не менты, наливая суп в шленки (миски), старались побольше положить спортсменам мяска и не пялиться на них, давая спокойно пообедать и пообщаться.

На столе судьи все больше и больше появлялось документов и доказательств того, что Касьянов не причастен ни к одному обвинению, выдвинутому против него по четырем статьям, суд шаг за шагом понимал, что все претензии Белякова – блеф и выдумки, или откровенная ложь. Ни доказательств, ни документов или каких-либо фактов, которые хоть кто-то мог бы подтвердить, у Белякова не было, и быть не могло. Скрывая свою вероломную суть и боясь ответственности перед администрацией охранного 0бщества Эскорт», украв около 700 тысяч по ценам 1991 года, он не придумал ничего лучшего, как сообщить органам МВД Татарин, что его украли и рэкетируют. Его заявление пало на благодатную почву национализма, раздуваемого в то время в Татарстане. Нужен был громкий процесс, и вот сейчас он терпел практически крах. Суд прерывает на день свою работу для подготовки приговора.

И вот, наконец, 22 декабря 1993 года. Утро. Зал суда. Встает военный обвинитель полковник Бойко и буквально по пунктам каждой из предъявленных Таду статей обвинения отклоняет их. Председатель процесса судья Леонид Александрович Никитенко объективно поддерживает прокурора Бойко и объявляет, что по ст. 126, ст. 218 и ст. 148 УК РФ признать Касьянова невиновным за недоказанностью, а по ст. 171 УК РФ за отсутствием состава преступления. На объявлении приговора Белякова с семьей уже не было.

В зале раздались рукоплескания, когда судья произнес: «Из-под стражи освободить».

В мае 1993 года один из знакомых младшей дочери Тадеуша Анастасии, чеченец по национальности, поехал на родину, куда-то под Грозный, в аул. Там же жил деревенский юродивый, этакий блаженный колдун, предсказатель, и Алик, так звали знакомого, показал фотографию Настиного отца. Колдун сказал, глядя на фото, что этому человеку сейчас плохо, он в клетке и страдает, но в конце года он будет освобожден, его слава и известность будет большой и он будет богат. Все произошло, как предрекал блаженный.

Ученики и друзья бросились к Таду и ребятам, обнимали их, желали здоровья и счастья, сообщили, что ресторан уже заказан и ждет всех. Тал и Рамиль зашли в канцелярию забрать бумаги дела, а затем пожать руку Председателю суда и поблагодарить, просто как человека за объективное судейство. Затем, обнявшись, расстались, чтобы скоро встретиться вновь. Рамиль поехал с мамой на родину помянуть умершую бабушку, а Тада жена и дочь с учениками потащили на вокзал, всем не терпелось скорее добраться до дома. Начинался новый этап жизни, пока неизвестно, какой.

Но… какой афронт, получив по соплям, Главная военная прокуратура не успокоилась, честь мундира дороже судьбы человека, ее не удовлетворило решение суда, и по апелляции прокуратуры было затеяно новое разбирательство, которое опять было проиграно прокуратурой с треском.

Прошло более двух лет. Жизнь Тадеуша Рафаиловича и его учеников вошла в обычную рабочую колею. Приходилось работать по 14-17 часов, как и прежде. Ведь спортивная жизнь во многих филиалах едва теплилась, и Касьянову пришлось эти два года много ездить, организовывать новые филиалы, помогая становиться на ноги старым. Таким образом, были открыты две краевые федерации рукопашного боя – Красноярская и Краснодарская, число занимающихся рукопашным боем приблизилось к цифре 50 тысяч. Всероссийская федерация рукопашного боя и Тадеуш Касьянов заключили договор с Национальным Олимпийским комитетом, разработана классификация вида и правила. Апофеозом этих славных дел было создание международной ассоциации рукопашного боя, и Касьянова вновь избрали еще на пятилетний срок Президентом Всероссийской федерации, а также Президентом Международной ассоциации. Правда, здоровье Президента после четырех советских «санаториев» было уже не то, что раньше. Большой любитель подраться, пропуская через свои руки по 5-10 человек за тренировку, спаррингуя часами, он сейчас хоть и проводил тренировки, но больше же, конечно, переключился на тренерскую работу. Через месяц после освобождения пришлось лечь в больницу и по выходу из нее Тадеуш Рафаилович с грустью узнал, что ему оформили II инвалидную

Кто ответит за сломанное здоровье, за боль и унижение родных, за украденную в большейсвоей части коллекцию холодного оружия, которую Касьянов собирал более 25 лет, ведь основные действующие лица этой драмы живы. Но есть более высокая инстанция Бог, а за все свои мерзости и предательства все равно придется платить по счетам. Пришло известие из Казани, где-то на задании в перестрелке погиб славный опер Ануфриев, бросивший когда-то фразу в статье «Стой, буду стрелять! – одной из казанских газет, – Президент улыбался, но мы были готовы ко всему». Очевидно, хорошо стрелял не он один.

А МИР УВИДИТ
Мы без тебя…
А мир не видел
Тех, кто молчал и ненавидел,
Тех, кто любил и отрицал,
Но все же… дело продолжал.
Мы без тебя…
А мир не видит
Всех позабыл и ненавидят,
Чьи мысли умные, слова
Вселяют в души крик свободы
О разразись ты, Боже! Годы
Проходят мимо, даром, зря…
Мы без тебя…
А мир то видит
Умиротворенье
Ушло… в далекое забвенье.
Покоя нет, душа – в опале.
Тоска, тревога, как устали
Все, кто навечно… за тебя.
И дело в каждом человеке
Кто понял – истину вовеки
Нельзя купить, нельзя продать,
А можно лишь ее… загнать
– Да, за решетку!
Там – ей место!
Ведь ложь, на свете
Мы без тебя…
Но мы – с тобою,
Во тьме – под тихою луною,
И ярким днем,
И в дождь, и в холод,
В сыром тумане,
В слякотъ, в грязь
Идем с тобою – не спросясь!
Мы выбор сделали, иначе…
Уже давно никто не плачет.
Все дело делают – молчат,
У нас у всех тяжелый взгляд.
На жизнь, на вещи, на природу
Но мы не делаем погоду,
Но твердо знаем, если солнце
Закроет лжи тугая грязь,
Мы будем в ней рубить оконце,
Какая б не случилась власть!
Мы без тебя…
А мир увидит
Тех, кто тебя так ненавидит,
Тех, кто продал за гроши честь.
Их покарают –
Бог ведь есть!

Анастасия Касьянова