Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Буфорд Билл

Глава 6

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЮССЕЛЬДОРФ

С Диджеем я познакомился в апреле 1988 года, в итальянском ресторане в Вудфорд Грин, цветущем пригороде Лондона, что неподалеку от Иппингского леса. Столики были накрыты белыми скатертями, на них стояли свечи; в углу пианист пел что-то из репертуара ранних Bee Gees со средиземноморским акцентом. В качестве места встречи этот ресторан выбрал сам Диджей, он был здесь завсегдатаем – здесь у него был открыт счет.

Услышал о Диджее я от приятеля, тележурналиста – тот в свое время делал сюжет о фирме «Вест Хэма», Inter City Firm, и с тех пор поддерживал контакт с некоторыми хулиганами. Это была его идея – познакомить меня с Диджеем. Если верить моему приятелю, Диджей был одним из лидеров фирмы «Вест Хэма», но помимо прочего он был человеком, который хотел делать кое-что новое. Он хотел стать фотожурналистом, снимать футбольное насилие. Мой приятель решил, что мы могли бы работать вместе, и организовал встречу. Еще он пригласил на нее свою знакомую, исполнительного директора одного фотоагентства.

Группировка, к которой принадлежал Диджей, состояла из людей экстраординарных, даже по меркам суппортеров. Приятель рассказал мне про Келли, маленьком человечке с большими преступными наклонностями. Мой приятель спросил, помню ли я побег из тюрьмы в Лестере в 1986 году. В ходе его на территорию тюрьмы приземлился вертолет и спас двоих заключенных прямо во время прогулки. Вертолетом управлял Келли.

Приятель поведал мне также о воскресной поездке на побережье. Кто-то заказал автобус – как выяснилось позднее, с деньгами у них проблем никогда не было – и пять или шесть десятков членов фирмы из Восточного Лондона отправились на курорт. Они почти доехали до Клэктона, когда мой приятель попросил остановить автобус и сказал, что дальше не поедет, если они не прекратят. Они разозлились. Они назвали его «лохом». Но в конце концов остановились.

А делали они вот что. Они уже были в более или менее бессознательном состоянии – ни в выпивке, ни в травке, ни в кокаине недостатка не было – когда, проезжая мимо больницы, заметили женщину; та стояла на обочине и голосовала. Они сказали водителю, чтобы тот остановился.

Ей было лет семнадцать, на ней была ночная рубашка – она только что сбежала из этой больницы. Она явно была не в себе – смотрела куда-то мимо, не могла толком говорить и даже двигалась как-то неестественно – но она была привлекательна внешне и отвечала на заигрывания. Суппортеры обступили ее – тискали, кто-то мял ее соски, еще кто-то щекотал клитор, потом затащили в автобус, сорвали ночнушку и голую положили в проход между креслами. Начали совать члены ей в лицо. Кто-то помочился на нее. Они собирались ее изнасиловать – один суппортер уже пристраивал член между ее ног – именно в этот момент не выдержал мой приятель.

К полудню они приехали в Грейт Ярмут и вошли в первый же паб. Они явно искали приключений. Заказав себе еды, они принялись швыряться ею друг в друга – настоящая общепитовская битва. Их выгнали из паба. Тогда они пошли в другой паб – там оказались солдаты, летчики с находившейся неподалеку базы британских ВВС. Тут же началась драка – дралось более семидесяти человек; в ход пошли кружки, столы, стулья, но суппортеры сумели уйти до появления полиции.

Они пошли в третий паб.

К этому времени местная полиция уже вовсю «пасла» их. Помимо беспорядков, они расплачивались фальшивыми деньгами – как бы демонстрируя, как их у них много. Так что их путь было легко проследить.

Кроме того, они таскали с собой ту девчонку. Они ее не изнасиловали, но водили с собой, словно некий талисман, для забавы.

Водитель автобуса со своего места на стоянке видел многие из этих подвигов, и тоже не выдержал. Он завел двигатель и поехал. Но он не знал, что трое суппортеров «Вест Хэма» остались спать в хвосте автобуса. Они слишком перебрали наркотиков, но один из них оказался способным определить, что автобус пришел в движение, и разбудил друзей. Они предложили водителю следующий выбор: или тот едет назад, на стоянку, или они превратят автобус в горящий факел – прямо на ходу.

Но первоначальной целью моей встречи с Диджеем вовсе не было получение информации о суппортерах «Вест Хэма»; целью было понять, сможет ли Диджей быть фотографом. К тому времени, как мы расселись за столиком – для начала мы заказали по коктейлю – исполнительный директор фотоагентства уже согласилась выделить Диджею средства на его фоторепортаж и прикидывала, сколько она на этом сможет заработать. Летом в Германии должно было состояться первенство Европы, обещавшее стать настоящим «хулиганским фестивалем». После трагедии на Эйзеле сборную Англии все время сопровождали сонмы журналистов – иногда их было не меньше, чем суппортеров – в надежде стать свидетелями очередных беспорядков.

На Чемпионате Европы также впервые с того момента, когда стало ясно, что футбольное насилие существует не только в Англии, все суппортеры, о которых шла дурная слава – немецкие, голландские, итальянские – должны были собраться в одном месте. Англия уже во втором матче играла с Голландией в Дюссельдорфе, откуда всего несколько миль до голландской границы – значит, появления большого количества голландцев было не избежать. С немцами англичане по расписанию не играли, по крайней мере на первом этапе, но немцы и так будут везде. Диджей знал, что без беспорядков не обойдется, и хотел их запечатлеть. Это должно было стать началом его новой карьеры.

Тем не менее он вовсе не собирался забрасывать старую, хотя я толком так и не понял, чем именно он занимается. «Импорт-экспорт», обронил он как-то – значит, речь идет о каких-то торговых операциях. Буквально утром он прилетел из Бангкока, где провернул сделку с детской одеждой – он заработал на ней, по его словам, тысячу фунтов. Я не понял, как, но шанс спросить появился у меня только в самом конце нашей встречи.

«Подгузники», – сказал тогда Диджей. Они вернулся домой с чемоданом подгузников.

«Ты торгуешь подгузниками?», – спросил я. Это звучало как-то по-дурацки.

«Помимо прочего».

Потом он перечислил это «прочее». Оно состояло из: часов, украшений, мужских костюмов, женской и детской одежды, обуви, автомобилей. В том числе «мерседесов». Выяснилось, что такая торговля – довольно прибыльное занятие: только за последний год Диджей побывал в Гонконге, Тайване, Тель-Авиве, Маниле, Каире, Люксембурге, Мехико и Лос-Анжелесе. Путешествовать ему нравилось; это было для него важно. Он сказал, что едва сойдя сегодня утром с трапа самолета после возвращения из Бангкока, он позвонил своему турагенту и попросил организовать ему небольшой отдых после столь напряженной работы – в Сан-сити, что в ЮАР; вылететь туда ориентировочно он должен был завтра. Не знаю, правда это или нет. Похоже, про свою любовь к путешествиям он рассказывал нам специально – точно так же, как говорил о своих экономических воззрениях или взглядах на политику Маргарет Тэтчер: он понимал, что мы – из либеральной прессы, и старался рассуждать в нашей «системе координат».

Он даже сделал мне комплимент по поводу лейбла моего пиджака. В общем, устроил неплохое шоу. В конце он небрежно упомянул свой дом, который «только что продал». Он рассказал о «ягуаре», который хочет купить; о том, в какие акции планирует вложить деньги; о скачках в Ньюмаркете и о том, как он ехал туда на своем «мерседесе» со скоростью 135 миль в час, выбрасывая в окно пустые бутылки из-под шампанского. А лет ему было двадцать три. С исполнительным директором фотоагентства Диджей договорился, что она даст ему несколько уроков по фотосъемке, а со мной условился встретиться дополнительно. Счет нам выписали на 120 фунтов; Диджей попросил записать их «на него».

До чемпионата Европы мы с Диджеем встречались еще несколько раз. На футбол он ходил с десяти лет, так что ему было что мне рассказать. Некоторые из рассказов касались парней из «Манчестер Юнайтед». Я немало подивился тому, насколько высока репутация Сэмми. Среди суппортеров «Вест Хэма» он был известен как «Сэмми Прыгун», потому что всегда «прыгал» первым. Однажды они добыли в драке очки Сэмми и выставили их в качестве трофея за стойкой «Билдерс Амс», одного из пабов, где собирались фаны «Вест Хэма», а вечером того же дня Сэмми, который без очков все равно что слепой, в одиночку пришел в тот паб, зная, что ничего хорошего его там не ждет. Диджей также был в поезде, когда чуть не убили Роя Даунса. Однако, по словам Диджея, все началось после того, как Рой кинул чашку с чаем в Билла Гардинера, самого известного лидера «Вест Хэма».

Когда мы с Диджеем ездили по лондонским улицам, он то и дело показывал мне какое-нибудь место и говорил, как вот здесь они «глумились» – «глумиться» в данном контексте значило «издеваться над оппонентами», безнаказанно находиться на «их территории». А как-то он поведал мне о происхождении своих шрамов. Но хотя потом я слышал, как его же друзья называли его «зверем» – одним из его «погонял» было категоричное «Псих» – среди тех, на которые говорил Диджей, футбольное насилие отнюдь не было доминирующим. Нет, его мир был более сложным.

Диджей был не таким, как другие суппортеры «Вест Хэма». Для начала, он был евреем – и хотя говорил с восточно-лондонским акцентом, мне показалось, что он специально его культивирует. Он учился в довольно престижной школе, закончил пять классов А-уровня (уровень этот дает право поступления в университет). Он знал французский. Он много читал, в основном не художественную литературу, а социологические работы о полиции, преступности, проблемах крупного мегаполиса. Позже я узнал – из достоверного источника – что его родители, хотя изначально они были пролетарского происхождения, весьма неплохо устроились в этой жизни: у его отца была своя мебельная фабрика в Ист-Энде. А его брат работал в инвестиционной компании в Нью-Йорке. Впоследствии у меня был шанс убедиться, что сам Диджей денег вообще не считает, но хотя среди суппортеров его часто звали «Мешок с деньгами», деньги эти были его, а не отца. Мне пришло в голову, что Диджеем в его поступках движет своего рода бунт – бунт против своего происхождения.

Диджей был неординарной личностью, и мой инстинкт журналиста подсказывал мне, что время, потраченное на общение с Диджеем, не будет потрачено зря. Но были и другие причины.

Я начал работу над этой книгой потому, что хотел понять, отчего английская молодежь крушит все и вся по субботам, и хотя изначально я ничего не знал ни о футболе, ни о тех, кто на него ходит, я считал, что это не так уж и плохо. Я верил, что поскольку я не связан атрибутами этой культуры – историей, традициями, да даже привычкой смотреть по субботам футбол – мне будет легче составить беспристрастное мнение. Меня не интересовало, что такое хорошо и что такое плохо, и я никого об этом не спрашивал. Я хотел всего-навсего как можно ближе подобраться к футбольному насилию и таким образом понять, почему оно существует.

Но то, что я увидел, меня удивило; больше того, поскольку я приобрел знания, которых раньше не имел, я этому порадовался, и это меня тоже удивило. Я не ожидал, что насилие может доставлять удовольствие. Если раньше я мог считать насилие возбуждающим любопытство явлением – примерно так, как может вызывать любопытство дорожное происшествие – то, что насилие может быть приятным, я никогда даже не подозревал. Но это было не просто насилие. Это было не произвольно взятое насилие, не просто драка в субботу вечером, и не просто драка в пабе – это было футбольное насилие, а это очень важно: это насилие, в котором участвует большое число людей.

И в этом, если хотите, и кроется ответ на пятикопеечный вопрос: почему молодежь устраивает беспорядки каждую субботу? Они ведут себя так потому же, почему другое поколение слишком много пило, курило траву, принимало галлюциногены и устраивало сексуальные революции. Насилие – это их ответ обществу, а адреналин – их наркотик, и оттого, что он вырабатывается самим организмом, он, наверное, еще сильнее других, производимых химическим путем.

Я это понял, я в этом убедился; но этого было недостаточно. Почему именно такой тип антиобщественного поведения? Я не отделял следствие – его привлекательность – от причин, которые вовлекают людей в насилие; я не хотел расценивать его как символ этого поколения, как его рок-н-ролл. В конце концов, существует же много форм поведения, особенно связанных с насилием – но не с организованным, не с массовыми беспорядками. Это было необычно. И, если опустить многие факторы, которые приводят к тому, что группа людей объединяется в толпу, а потом и в агрессивную толпу, почти всегда можно выделить ведущую причину, обычно политического или экономического свойства, пусть даже причина эта поверхностна или надуманна – неравенство, например, несправедливость, социальные лишения – но даже несмотря на это, я не мог отделаться от нелепого вывода, к которому пришел: что у этого насилия вообще нет причин. Наоборот, есть «антипричины»: экономическое благополучие, все преимущества свободного рынка, и вообще национальная политика, позволяющая этим людям чувствовать себя вполне комфортно и уверенно.

Я просто не мог в это поверить.

Вот почему Диджей и вошел в мою жизнь. В его лице я нашел ходячее противоречие. У Диджея было так много всего – образование, ум, знание мира, деньги, предприимчивость, богатые и всегда готовые помочь родители. Даже если бы он не занимался футбольным насилием, все равно бы он было весьма примечательной личностью. Провидение наградило его столькими достоинствами, что ему пришлось бы потрудиться, чтобы не добиться в жизни успеха. Отправной точкой моей теории был обычное для либералов заблуждение, что на «бунт против общества» – а я считал, что уничтожение собственности, принадлежащей обществу, и причинение вреда членам общества должно быть определено именно как «бунт против общества» – идут люди, лишенные доступа к его благам. Но в случае с Диджеем это было неверно. И потому я считал, что Диджей может открыть мне глаза.

Я испугался, что знаю слишком мало, даже хотя на тот момент уже четыре года общался с этими людьми. Моя тревога шла бок о бок с убеждением, что видел я далеко не все, и все чаще меня стали посещать мысли о необходимости дальнейших исследований. Если я буду ограничивать себя только теми вещами, свидетелем которых я был, полной картины я не получу.

Я подписался на рассылку новостей некоего агентства. Легче всего, казалось мне, отслеживать новости из залов суда, а именно такая информация содержалась в этих новостях. Подборка высылалась по факсу; в ней содержались судебные отчеты, как всегда немного приукрашенные журналистами в интересах тех изданий, на которые они работали. Первый прочитанный мною отчет был как две капли воды похож на все прочие. В нем рассказывалось о некоем Джоне Джонстоне.

Джон Джонстон находился среди большой группы суппортеров «Миллуолла», которая после матча с «Кристал Пэласом» села на поезд до Чаринг Кросс. Поездка занимает максимум десять минут, но Джонстон за это время успел натворить дел. Согласно отчету, Джонстон подошел к мирно читавшему газету пассажиру, вырвал ее у него из рук и ударил кулаком по лицу. Его попытался утихомирить контролер, тогда досталось и контролеру.

Весть о происшествии достигла машиниста, тот сообщил по рации полицейским, так что когда поезд прибыл на Чаринг Кросс, Джонстона и его друзей – всего их было шестеро – ждали. Задержали их, однако, ненадолго, так что вскоре они снова могли строить планы на вечер.

Планы эти отнюдь не были грандиозными. Если быть точным, Джонстон с друзьями не отошли от вокзала, где их вечер начался, дальше чем на триста ярдов. Первую остановку они сделали в Мак-Дональдсе, что на Стрэнде. Не прошло и нескольких мгновений, после того как они туда зашли, как Джонстон выхватил нож и напал на скинхеда, спокойно жевавшего гамбургер. Когда попытку вмешаться сделал друг скинхеда, еще один скинхед, друг Джонстона ударил его в глаз.

Дальше они отправились на Трафальгарскую площадь, сделав по пути остановку в пабе «Адмирал Нельсон» на Нортумберленд-авеню, где вступили в стычку с секьюрити, взимавшим плату за вход. Достигнув наконец Трафальгарской площади, Джонстон со товарищи набросились на человека с татуировкой паука на лбу. Паук на лбу показался им чересчур вызывающим, и они избили этого человека.

Потом они снова пошли на Чаринг Кросс, где Гэри Гривз, приятель Джонстона, ударил в лицо молодого парня – случайного прохожего, шедшего по своим делам – и сбил его с ног. После этого Гривз стал избивать его ногами, и остальные присоединились Водитель автобуса, припаркованного поблизости, и его жена – они ждали пассажиров ближайшего поезда – видели все это и решили остановить избиение. И у них получилось – лежащего на асфальте парня избивать перестали, зато начали избивать их самих, и избили довольно сильно.

Не знаю, сколько Джонстон и его друзья оставались на Чаринг Кросс. Следующее их появление произошло уже в метро. Станция метро «Чаринг Кросс» весьма крупная, здесь пересекаются три линии, и сходятся рядом три станции – «Трафальгар Сквер», «Чаринг Кросс» и «Имбанкмент». В переходе на «Имбанкмент» им встретился Терри Бернс. Тот тоже был с друзьями, в панике они бросились искать спасения в метро, спасения от драки в пабе в Ковент Гарден. Из того же отчета явствует, что тем вечером Вест-Энд был не самым приятным местом для посещения. Вряд ли драку в Ковент Гарден устроила та группа фанов «Миллуолла», с которой изначально ехали Джонстон и его приятели – тем вечером в Вест-Энде было много футбольных супппортеров.

Как выяснилось, Терри Бернс был суппортером «Вест Хэма». Джонстон энд компани весь вечер искали каких-нибудь футбольных суппортеров, и их крайне расстраивал тот факт, что попадались им только скинхеды, люди с татуировками на лбу, случайные прохожие, водители автобусов и сотрудники метрополитена. Должно быть, они здорово обрадовались, встретив в конце концов футбольных суппортеров. Точно так же я уверен, что Джонстон почувствовал страх, который испытывал Терри Бернс – он прочитал его на его лице, или просто почувствовал, как запах – и оттого еще больше обрадовался. В результате насилие «вышло на новый уровень».

Джонстон энд компани напали первыми, ранив одного из них ножом в шею и руку. Бернс побежал, он выбежал из метро и побежал по Вилльерс-стрит. В отчете написано, что Джонстон гнался за ним и кричал «убивайте ублюдка», друзья его бежали следом. Они гнались за ним вплоть до Ковент Гарден, скандируя «Миллуолл!» Терри Бернс так быстро бегать не мог, и поэтому попытался свернуть в сторону, но там оказался тупик. Единственным вещественным доказательством явился велосипед – Бернс схватил его, пытаясь защититься – но могу себе представить, какой ужас он испытывал в этот момент. Так и вижу, как он мечется, ища выход – но кругом только двери домов и стены – прежде чем схватить в руки первое попавшееся, хрупкий щит из спиц и трубок, а потом упасть на землю.

Терри Бернс умер. Ему нанесли шесть ножевых ранений. Каждое из них было проникающим – в сердце.

Терри Бернс был убит не толпой; он был убит бандой, но в данном случае это вряд ли существенно: ведь Джонстон с друзьями случайно отделились от остальных суппортеров «Миллуолла». Но интересен не столько даже сам факт убийства, сколько то, что это было насилие наиболее экстремальной разновидности – насилие «от нечего делать».

Его участники также заинтересовали меня. С чего это на них такая скука напала?

Джон Джонстон жил в Льюшеме – пригороде Лондона – и работал декоратором. Недостатка в деньгах у него не было. Хотя ему был всего лишь двадцать один год, он уже неоднократно привлекался к уголовной ответственности. В шестнадцать лет его судили за нанесение телесных повреждений; в семнадцать – за хулиганство; в восемнадцать – снова за хулиганство; в двадцать – за ношение холодного оружия (выкидной нож). Его друг, Тревор Данн, также неоднократно привлекался к уголовной ответственности; он тоже жил в пригороде Лондона и тоже работал декоратором. Гэри Гривз, двадцати семи лет, вел собственный бизнес.

В конце концов обвинение в убийстве с суппортеров сняли. Джонстона признали виновным в злостном хулиганстве, нанесении телесных повреждений и ношении холодного оружия. Его приговорили к трем годам заключения.

На первый взгляд, это немного – человека же убили – но с юридической точки зрения, убийца Терри Бернса найден не был. На самом деле приговор, вынесенный Джонстону, был достаточно серьезным – еще несколько лет назад он наверняка отделался бы максимум двумя месяцами. Три года тюрьмы были обусловлены тем фактом, что судьи к тому времени уже начали руководствоваться новым правилом, гласившим, что футбольных хулиганов нужно наказывать максимально строго, чтобы «другим неповадно». Ранее в том же году два так называемых «генерала» «Челси», тридцатиоднолетний Стивен Хикмотт и двадцатичетырехлетний Терри Ласт, были приговорены к десяти годам заключения каждый – их признали виновными в создании преступного тайного сообщества. Хикмотт, у которого была собственная курьерская фирма, как и его недруги из «Миллуолла», жил в пригороде (Тенбридж Уэллс); Ласт работал в центре Лондона помощником адвоката. В числе других, проходивших по тому же делу, были декоратор, шеф-повар, строитель и ветеран Фолклендской войны – бывший военный моряк.

Примерно в то же время я подписался на хронику связанных с футболом происшествий из разных газет со всех концов Британии. Посылки приходили каждые два дня, и мне оставалось только удивляться, как много газетных вырезок оказывалось внутри. Обычно их было от пятидесяти до ста, но иногда еще больше.

Чаще всего это были вырезки из газет маленьких городков и деревушек, в которых рассказывалось о том, что случилось на местной игре в прошлую субботу. Первое время я добросовестно прочитывал каждую заметку, но их было слишком много. Я просто не знал, что делать с таким количеством информации. Я подумал, не отказаться ли от всей этой затеи, но меня останавливала мысль, что таким образом я буду не в курсе происходящего. Так или иначе, у меня пропало всякое желание копаться в этих вырезках. Уже не помню, когда все-таки я отказался от подписки – если не ошибаюсь, это произошло тогда, когда я набил вырезками три большие коробки; они все еще стоят одна на другой в углу моего рабочего кабинета, причем большинство конвертов так и остались нераспечатанными.

Потом я решил вскрыть один конверт наугад; на нем стоял штемпель «19 мая 1987 года», а вырезки рассказывали о событиях предыдущей недели. Сезон 1987 года не был отмечен особенно серьезными вспышками насилия. Эйзель, пожар в Брэдфорде и побоище между фанами «Миллуолла» и полицией в Лутоне к тому времени уже давно стали историей. Плюс это был самый конец сезона. Обычный футбольный уикэнд. И всего десятью днями ранее был вынесен суровый, «показательный» приговор по делу Хикмотта и Ласта.

Внутри конверта оказалось около семидесяти вырезок; только две из них были из центральной прессы: в первой, из «Гвардиан», описывалась драка в Брайтоне после матча местной команды с «Кристал Пэлас»; во второй, из «Дейли Мэйл», речь шла о том, как некоему девятнадцатилетнему фану наложили на горло двадцать швов после того, как его «полоснули ножом по горлу хулиганы перед матчем „Эвертон“ – „Манчестер Сити“. Все остальное было из провинциальных изданий.

Одна газета называлась «Рексхэм Ивнинг Лидер». В статье рассказывалось о беспорядках на севере Уэльса, в Гресфорде, на матче Воскресной Лиги. В этой лиге играли любители, команды пабов; в данном матче (это был полуфинал кубка этой лиги) играли «Камбриан Воллтс» и сборная института Соухолл из Честера. С чего началось, осталось неясно, но закончилось все очень серьезно: пострадало более 150 человек, некоторых увезли на скорой. Одному человеку пробили голову угловым флагом; другой получил перелом ноги. В драке принял участие даже тренер институтской команды: любительское видео запечатлело, как он кидает в толпу камень и попадает кому-то прямо в лоб. Осуждены по этому делу были одиннадцать человек – сроки варьировали от трех месяцев до двух лет – и все эти люди, за исключением одного, ранее привлекались к уголовной ответственности за участие в футбольном насилии.

Беспорядки случились и в Хаддерсфилде, городе рядом с Лидсом. Фаны «Лидса», собравшиеся в пабе «Уорф», праздновали успех своей команды – победив в последнем матче, она сохранила право на участие в плей-офф за выход в высший дивизион. В процессе празднования они заметили, как мимо паба по улице идут участники какой-то регги-группы – те, как выяснилось, шли в кафе. Суппортеры «Лидса» высыпали на улицу, окружили музыкантов и принялись скандировать «зиг хайль», вытягивая руки в нацистском приветствии. Одному музыканту разбили об голову пивную кружку; четверо остальных получили ножевые ранения. Когда приехала скорая, фаны «Лидса» не давали ей проехать, из-за чего один музыкант едва не умер от потери крови.

В Борнмуте суппортеры разгромили гостиницу, разбили витрину и подожгли ресепшн, а когда приехали полицейские и пожарные, стали закидывать их камнями («Саут-гемптон Саутерн Ивнинг Эко»). Болельщики любительского клуба «Робстарт» из Стокуэлла устроили драку в пабе в Вестоне-на-Маре. Арестовано пятьдесят шесть человек. В Саутхэнде беспорядки устроили фаны Волков, а после матча на стадионе Филберт Стрит, что в Лестере, стенка на стенку сошлись суппортеры «Лестера» и «Ковентри».

В Питреборо 150 суппортеров «Дерби», предварительно основательно накачавшись спиртным, набросились на группу местной молодежи, причем один из них получил перелом основания черепа. В Саутпорте суппортеры «Бангор Сити» прыгали на своей трибуне до тех пор, пока она попросту не рухнула, после чего выбежали на поле и атаковали игроков, тренеров и судей. В матче между двумя любительскими клубами, «Гиллинхэмом» и «Челмсфорд Сити», двадцатиоднолетний Энтони Робертсон был арестован за то, что в ходе драки плеснул в глаза противника аммиак, а потом избил полицейского, сломав тому ключицу. А в Болтоне месные суппортеры, названные журналистом «безмозглыми отморозками», напали на фанов «Миддлсбро», пивших пиво в пабе «Зеленая Таверна», а потом не придумали ничего лучшего, как пойти на штурм полицейского участка в Бернден Парк, причем один фан залез на вышку линии электропередач и перерезал электрические провода, идущие к участку.

Список уже и так длинный; но это всего лишь малая его часть. Кроме того, есть еще конверты, датированные 8, 13, 15, 20 и 27 мая. Их я так и не распечатал. Причем я специально упомянул только те события, которые не попали в сообщения центральных информационных агентств – это то, что не попало в новости; вот что такое британская суббота.

Хочу процитировать еще одну статью. Газета называется «Олдхэм Ивнинг Кроникл». Речь в заметке идет о двух друзьях-ирландцах, Ниле Уотсоне и Терри Муре, давних поклонниках «Олдхэм Атлетик», регулярно приезжающих на матчи своего любимого клуба. Обычно они приезжают на все выходные: заказывают номер в гостинице, едят в ресторане, пьют в пабе. В тот раз игра была с «Лидс Юнайтед». Они сидели в пабе, дело было уже незадолго перед его закрытием, когда в паб вошли фаны «Лидса» и напали на них. Терри Мур потерял сознание и упал; его принялись добивать ногами. Бить старались по голове. У Терри Мура была редкая группа крови, это потом использовали как доказательство, когда кровь нашли на ботинках, носках, штанах, майке и волосах одного из суппортеров. Крови было много. Суппортеры «Лидса» ушли, но вскоре вернулись. Причем вернулись для того, чтобы продолжить избиение Терри Мура. К тому моменту он еще не пришел в сознание. Пнув его еще шесть или семь раз, они ушли окончательно. Двенадцать дней он пролежал в коме. А когда вышел из нее, остался парализованным и больше не мог говорить.

Вылететь на Евро-88 в Германию вместе с Диджеем я не мог – я собирался выехать позже – но он позвонил в пятницу, как только приехал туда. Он звонил мне регулярно, сообщая о том, что происходит. Происходило много всего – в основном между английскими и немецкими суппортерами – и несколько его друзей из «Вест Хэма» уже было арестовано. А после первого матча с ирландцами пресса получила того, чего так ждала – массовые беспорядки со слезоточивым газом и красочными драками, а Диджей отправил в Лондон первую часть своего фоторепортажа о футбольном насилии.

Следующий матч сборная Англии играла в Дюссельдорфе – тот самый, которого так опасались, с голландцами – и я отправился туда спецрейсом: им летели только журналисты и официальные лица. В первом ряду занимал место спортивный министр, в речах своих предлагавший превентивно заключать под стражу всех английских мужчин моложе тридцати лет. Свободных мест не было: повсюду сидели операторы, фотографы, пишущие журналисты всех мастей. Три австралийских журналиста, ехавшие снимать фильм, услышав, что я знаком с реальным хулиганом, поехали на такси следом за мной.

Город напоминал Бейрут. Зеленые полицейские машины были повсюду. Я заметил водомет и автобус без окон для арестованных. Полицейские – с оружием, в шлемах – стояли на каждом углу. Не меньше, чем полицейских, было и журналистов. Бригада центрального телевидения брала интервью у «хулигана». Я заметил нескольких суппортеров «Манчестер Юнайтед», в том числе Тупого Дональда, который тогда так и не доехал до Турина, попав под арест в Ницце: Тупой Дональд давал «эксклюзивное интервью» немецкому корреспонденту Би-Би-Си.

С Диджеем я так и не встретился: арестовали Роберта, еще одного его друга, и Диджей был занят тем, что пытался вызволить его из-под ареста. А я познакомился с парнем из Гримсби.

Гримсби, как его я мысленно и окрестил, вошел в мою жизнь благодаря страху и скуке: страху потому, что как раз в этот момент журналисты впервые столкнулись с проявлением афессии в свой адрес – одному фотофафу разбили нос его же фотокамерой – и я чувствовал в компании Гримсби себя в большей безопасности; а скуке потому, что несмотря на все обещания, было непохоже, что голландские и английские суппортеры собираются устраивать «побоище века». Частично это является заслугой немецкой полиции, которая, прозевав столкновения накануне между английскими и местными фанами, не собиралась допускать их повторения. После матча полиция сумела локализовать наиболее «трудных» англичан на вокзале. Именно там с Гримсби я и познакомился. Я прошел через оцепление, показав полицейским старое журналистское удостоверение, которое случайно сохранилось в бумажнике, и отправился в бар.

Гримсби не отшил меня потому, что я пишу книгу. То есть я не был журналистом – а хуже журналистов, по его мнению, людей на свете не было. Я же был писателем (мать Гримсби работала в школе учителем, так что это нюанс немаловажный). И именно так он представлял меня своим знакомым: не как журналиста, а как писателя. Разница была ощутимой.

Не сказал бы, что Гримсби чем-то выделялся – он был как две капли воды похож на прочих, встреченных мною бесчисленное число раз суппортеров – но даже если учесть, что мне попадались среди них и неординарные личности, я всегда удивлялся поведению ординарных. Я знал, чего от них ожидать, но полностью привыкнуть к их поведению не мог.

Гримсби так вести себя начал, когда мы поймали такси. За рулем оказалась женщина; перед тем, как ехать, она повернулась к нам и по-английски сказала, что если мы хотим доехать до места назначения, мы должны соблюдать определенные правила: не курить, не открывать окна, и вообще вести себя хорошо. Мой спутник тут же закурил, открыл окно и принялся осыпать водителя ругательствами – «корова», «пизда», «нацистская шлюха» – причем замолчал только тогда, когда такси остановилось, и нам приказали убираться.

И это продолжалось весь вечер. Мы не смогли задержаться в баре – это был недорогой бар, в нем, судя по-всему, сидели рабочие, не слишком добродушная публика – потому что Гримсби начал кричать «Хайль Гитлер». Я выволок его на улицу. Похожий эпизод случился позже, в ресторане, с голландским болельщиком лет пятидесяти, который сидел за столиком с тремя своими детьми. Так как они были единственными голландцами в ресторане, Гримсби не поленился подойти к ним, назвать папашу «мудаком» и начать делать перед его лицом какие-то движения рукой, словно он мастурбирует. При этом он издавал чавкающие звуки. Потом он назвал папашу «членососом», «ебаным в рот мудаком», и наконец «сраным голландским трусом».

Гримсби был твердо убежден, что должен демонстрировать свое превосходство каждому встречному иностранцу; я уже забыл, каким может быть национализм английского футбольного суппортера, а пребывание в Германии делало этот национализм особенно явным. Гримсби все время говорил о войне, которую «мы» выиграли. Несмотря на свой возраст (ему было всего двадцать, а работал он водителем на пивзаводе), он то и дело вспоминал Вторую мировую: это давало точку приложения для его национализма. Он хотел «перевоевать» заново. Подлость немцев, трусость голландцев, храбрость англичан: в эти стереотипы он верил свято, и все время пытался продемонстрировать, что это действительно так.

В конце концов мы оказались в баре под названием «Оранжбаум» – изначально неголландский, теперь он был голландским определенно. Этого-то Гримсби и было нужно; он тут же принялся расталкивать посетителей плечами, в полной готовности ударить первого, кто проявит хоть какое-то подобие агрессии. Я остался снаружи. Бар был переполнен, но сквозь открытые двери мне было хорошо видно, что происходит внутри. Рядом стояли немецкие полицейские. Они какое-то время ходили за нами, привлеченные поведением Гримсби, но было похоже, что и в этот раз ничего не произойдет. Голландские болельщики были большими, дружелюбными людьми, готовыми ко всему, в том числе и к Гримсби – и хотя тот врезался в них со всей силы, они лишь улыбались и предлагали ему выпить с ними пива. Но Гримсби не хотел пить пиво с врагами.

Но вот наконец кто-то не выдержал и ответил на одну из провокаций Гримсби, тут же, невзирая на репутацию своей страны, пустив в ход кулаки. К тому времени я уже так привык, что никто Гримсби не отвечает, что этим ответившим вполне мог быть, например, уличный столб. Гримсби был в таком состоянии, что вполне мог бы начать боксировать с предметом городской архитектуры. Потом Гримсби арестовали.

По оставшимся непонятным мне самому причинам, я вступил с полицейскими в спор и – против интересов Германии, Британии и европейской гармонии – убедил их отпустить Гримсби, сказав, что лично провожу его туда, где он остановился, и не дам больше хулиганить.

Остановился он, как выяснилось, на железнодорожном вокзале. Мы расстались с ним там часа в три утра. Он нашел пустую скамейку, но перед тем, как устроиться на ней, принялся кричать «Инглэнд!» во весь голос. Из-за этого проснулось несколько суппортеров, спавших на полу поблизости, и они принялись ворчать на него, но Гримсби не унимался и продолжал выкрикивать имя своей родины, расставив руки в стороны и выпятив грудь. Он впал в националистический ступор и больше не замечал ни меня, ни, похоже, всего остального, так что я потихоньку развернулся и пошел прочь, к себе в гостиницу. «Инглэнд» еще долго неслось мне вслед, эхом отражаясь от окрестных зданий. Я подумал, что если вернусь сюда утром, то Гримсби, наверное, все так же будет вопить. По мере того, как я удалялся от вокзала, голос Гримсби становился все тише, пока наконец его совсем не заглушили вопли, производимые другими английскими суппортерами.

Путь до гостиницы мне предстоял неблизкий, и по пути мне то и дело попадались групки англичан, пьяно шатающиеся по улицам, скандирующие свои националистические лозунги до тех пор, пока не свалятся в изнеможении на землю. Я даже специально пошел за одной такой группой на какой-то площади. Площадь была большая, и я еще подумал, что вряд ли они дойдут до другого ее конца. Они балансировали на грани потери сознания. Обнявшись – скорее всего, чтобы не упасть – они пели «Правь, Британия!» Наконец один из них не удержался и упал. Упал, свернулся клубком и больше не двигался. Два других сделали то же самое. Трое остались стоять, но, видя, что делать им теперь тоже нечего, улеглись на мостовую и тоже заснули.

В городе наконец стало тихо. Повсюду можно было наблюдать тела английских суппортеров. В таинственном, отбрасывающем тени свете фонарей они казались мешками с тряпьем, брошенными где попало – на автобусных остановках, на лавках в парках, прямо на асфальте улиц и площадей.

Гримсби оставил мне свои телефон и адрес, но я с ним так и не связался. Не думаю, что дальнейшее общение с ним могло помочь обнаружить какие-то скрытые черты его характера. Вряд ли там таились сюрпризы. С Гримсби все ясно было и так.

Вот Диджей, думал я, явно другой, и с ним я старался поддерживать связь. Он дебютировал в роли фотографа – два его снимка напечатал идущий в гору американский еженедельник. В июле он пригласил меня отправиться на регату вместе с ним и его друзьями в Хенли-на-Темзе. Он заказал «крайслер» с водителем и шампанским в ведерке со льдом. В общем, Диджей и другие члены Inter City Finn возжелали прогуляться по сельской местности.

Однако в последний момент возникла проблема: Диджею пришлось срочно лететь в Грецию. Дела, причем неотложные. Улететь он должен был тем же вечером; он сказал, что может пообедать со мной по пути в аэропорт. Он мог потратить на меня полчаса. Дела оказались связаны с его друзьями, суппортерами «Вест Хэма» – у них были неприятности.

В следующий раз о Диджее я услышал от его отца. Это был мой первый разговор с ним; он думал, что поскольку я работаю с ним вместе, то смогу объяснить, как могло случиться, что Диджея арестовали в Греции как фальшивомонетчика.

Но объяснить я не мог. Я знал, что в этой среде постоянно крутились фальшивые деньги. Я слышал, что в Манчестере налажена целая мастерская, где печатают американские доллары – потом их передавали «друзьям» (практически всегда это были футбольные суппортеры), а те вывозили их за границу, где обменивали на настоящие. Однажды я даже видел такую купюру. Это была пятидесятидолларовая банкнота – на мой взгляд, она выглядела как любая другая. Если бы мне дали такую на сдачу, я ничего бы не заподозрил. Но когда рядом положили настоящую, отличие обнаружилось: поддельная была чуть-чуть толще.

Так или иначе, разузнать что-либо о судьбе Диджея мне было не под силу, хотя я и понимал, что дело серьезное. С ним вместе арестовали еще двоих: Мартина Роша и Эндрю Гросса, оба также были суппортерами «Вест Хэма». Эндрю Гросса арестовали первым. Накануне он поссорился с Рошем, а на следующее утро его поймали с поличным при попытке обменять фальшивую пятидесятидолларовую купюру. Он привел полицейских в номер Роша. Там же жил и Диджей. На улице, как раз под балконом их номера, полицейские обнаружили бумажник с фальшивыми деньгами. В гостиничном сейфе нашли еще один – в нем было десять тысяч фунтов греческими драхмами – а также два паспорта, один из них принадлежал Диджею.

Первое письмо от него я получил в конце июля. Оно было длинным, рассудительным и довольно веселым – как ни странно, в тюрьме Диджею понравилось, он быстро нашел себе место в тамошней системе координат. Он устроился поваром, наладил связи с местным супермаркетом и снова занялся своим «импорт-экспортом».

Несколько недель спустя я получил второе письмо. Следствие еще не закончилось, но Диджей надеялся выйти на свободу к матчу с «Миллуоллом» в октябре. «Это было бы здорово», писал он, вспоминая случай во время предыдущего матча, когда группа из двадцати человек в джинсах и кроссовках под видом болельщиков «Миллуолла» спровоцировала суппортеров «Вест Хэма» на драку, а потом всех их арестовала. Он писал, что практикуется в французском, учит греческий и оттачивает кулинарное мастерство. В свой тюремный бизнес он уже вовлек охранников.

Но ситуация была не такой уж радужной. Вскоре после них по схожему обвинению арестовали троих египтян – тех взяли с поддельными американскими документами. Для их главаря прокурор потребовал пожизненного заключения.

Я настроился ехать на суд, но шли месяцы, а его все не было. Тогда я возобновил отношения с Томом Мелоди.

С Томом я познакомился год назад в Турции, во время отборочного матча чемпионата Европы. Ему принадлежал паб «Бридж» в Кройдоне, и четверо его постоянных клиентов, Дэйв, Марк, Гэри и Гарри, все – суппортеры «Челси», уговорили его отправиться вместе с ними в Турцию. Там с одним из парней, Гэри, произошла неприятная история, и мы с Томом вместе помогали ему избежать наказания со стороны полиции, хотя Гэри, если честно, его заслужил. С тех пор я поддерживал с Томом связь.

В следующий раз мы с ним увиделись в Лезерхедском парке, что в Суррее. У паба Тома была своя футбольная команда, и несмотря на огромное количество алкоголя, циркулирующее в крови ее игроков, команда эта дошла до финала в турнире среди лондонских пабов. Том предложил мне приехать на финал.

Изначально на игре присутствовал только один полисмен. Его вызвал водитель угнанного автобуса: наши суппортеры шутки ради угнали автобус и приехали на нем. Полисмен был весьма вежлив; он стоял на кромке поля лицом к зрителям и призывал угонщика вернуть ключи, а остальных убеждал «воздерживаться» от хулиганских поступков. Его закидывали яйцами.

Подъехали еще две полицейские машины; еще больше полиции появилось, когда суппортеры «Бриджа» начали свое «банановое наступление». Дело в том, что команда-противник представляла Северный Лондон, и игроки ее были черными, как и болельщики, причем это были не «парни», а родственники игроков – родители, братья, сестры, прилично одетые, серьезные, добропорядочные. Бананы они восприняли как оскорбление. Кроме того, Марк, долговязый адепт фашизма, пытался продать им «Нэйшнл Фронт Ньюс». К концу матча вместо одного полицейского было уже три сотни спецназа. Вероятно, это было первое появление спецназа в Лизерхедском парке.

Потом мы вернулись в паб, отпраздновать победу: Том приготовил домашние сэндвичи, жареные гамбургеры и сардинки-гриль. В пабе были жены, подруги и родственники, которых не было на матче – матч был уделом «парней» – тогда-то я и познакомился с Гарри и его семьей.

Не любить Гарри было невозможно. Он напоминал льва из «Волшебника изумрудного города». Он очень мягко, заразительно смеялся, а его жена, невысокая и очень приятная, просто заражала весельем. Она была не прочь посудачить о «эксцентричном» поведении супруга, хотя и не понимала его полностью. Началось все у него, с ее слов, лет с двадцати пяти. До того он ни разу не попадал в истории. Его ни разу не арестовывали. У него была хорошая работа – Гарри был каменщиком-самоучкой – и они как раз готовились завести второго ребенка, когда что-то в Гарри сломалось, и он стал «диким». При этом она захохотала. Она не принимала это всерьез, что было неплохо: так она могла воспринимать бесконечные визиты в полицейские участки и суды с долей иронии. Гарри посмотрел на меня, пожал плечами, но ничего не сказал. Одна из его дочерей карабкалась по его ноге, встав на цыпочки и обхватив ручонками его бедро.

Но потом Том закрыл паб. Я понял это, когда безуспешно пытался прозвониться ему после ареста Диджея. Сплошные длинные гудки. Тогда я поехал туда и узнал, что теперь у Тома новый паб, «Топор», в Хэкни, то есть в Ист-Энде.

«Топор» оказался большим пабом викторианского типа; он стоил больше четверти миллиона фунтов, но Том его все-таки купил. Перед пабом стояла единственная машина – «роллс-ройс». Тоже Тома, что ли? Хотя я позвонил предварительно, появления Тома мне пришлось ждать сорок пять минут. Последний раз, когда я его видел, он был в свитере – он всегда в нем ходил. Теперь на нем был черный костюм, отутюженная белая рубашка и темно-розовый галстук. Картину дополняли бриллиантовые запонки и золотые кольца на пальцах.

Поговорили мы в принципе нормально, но как-то не вполне искренне; Том так ни разу и не улыбнулся. Глаза его все время бегали, а потом вдруг он уставился куда-то мне за спину. Там стояла мать с ребенком. Том ткнул в их сторону пальцем. На него работало много людей. Она пришла просить.

«С детьми нельзя».

Она просит.

«С детьми нельзя».

Но ее муж придет с минуты на минуту. А на улице вот-вот начнется дождь.

«С детьми нельзя», – повторил он, глядя уже куда-то мимо нее. Она уже перестала для него существовать.

Подошел еще кто-то, спросил, нельзя ли организовать в пабе день рождения парня – ему должно было исполниться двадцать пять лет. У Тома, оказывается, были свои ограничения на возраст посетителей.

Ответ отрицательный.

Еще кто-то заказал «укус змеи» – знаменитый коктейль, смесь пива и сидра.

Ответ отрицательный.

Потом что-то ему не понравилось в углу. Там сидел черный. Том ткнул пальцем в его сторону, и черный исчез. Как выяснилось впоследствии, черных Том не любил. Как и азиатов.

Пожалуй, для меня и так этого было достаточно, но тут появилась Лоррейн. Том познакомил нас. Но смысла в этом не было – я Лоррейн не интересовал; от меня ей было нужно только одно – чтобы я побыстрее ушел. Лоррейн, объяснил мне Том, родом из Норвегии. У нее были приятные черты лица и длинные светлые волосы, но больше всего меня поразил ее черный кожаный костюм. Все в Лоррейн кричало об одном: о сексе. Только одно, но зато очень сильное ощущение. Лоррейн хотела увести Тома наверх, но Том пока не был готов к этому. Глядя на нее, Том ответил: «Не сейчас».

Лоррейн не уходила.

«Позже», – сказал он, и в голосе его послышались нотки раздражения. Он занят. Разве она не видит, что он занят? Пусть она идет наверх и подождет его там. Он скоро к ней присоединится.

Лоррейн ушла наверх.

Том решил продать «Бридж» и уехать из Кройдона, снизошел-таки он до объяснений, потому что у него было слишком много проблем с «молодежью». Ни одна пятница или суббота не обходилась без драки, а если не драки, так воровство: кого бы он не нанимал, все тащили деньги из кассы.

Так что он решил переехать в новое место. По его мнению, Восточный Лондон – многообещающий район, сюда стоит вкладывать деньги. Том очень хотел работать именно здесь.

Но вскоре состоялась первая драка. Приехали десять машин и пять вэнов с полицией, но полицейским даже не удалось войти внутрь. Том сказал, что только в последний момент он сумел удержать парня, собиравшегося ударить полицейского тяжеленной цепью от мотоцикла. Полицейских погнали по улице, а их транспорт перевернули. Пришлось вызывать скорую и пожарных – один вэн загорелся, и многие полицейские пострадали. Один даже оказался в коме. Со дня открытия паба прошло два дня.

Наверное, сказал Том, он ошибся насчет района. На шестой день после открытия он узнал, что в местную префектуру поступила петиция, подписанная двумя тысячами местных жителей, с требованием закрыть паб навсегда.

«Что-то не так с этой молодежью», – сказал Том. Опять та же фраза. «Они ненормальные все какие-то. Старого Восточного Лондона больше нет – всем это давно понятно. Всем, кроме молодежи, которая все еще считает, что Восточный Лондон – это насилие. Они все хотят быть бандитами из Восточного Лондона».

На мой взгляд, то, что ждало Тома в Восточном Лондоне, нисколько не отличалось от того, что было у него же в Кройдоне, и от того, что я видел в Манчестере, Ливерпуле, Лидсе, Брэдфорде и даже Кэмбридже. Что бы там ни было «не так» с молодежью, это явно не ограничивалось определнным районом на карте. Проблема была не в определенной группе молодежи, а во всей ней. Поэтому Том и не пускал в свой паб тех, кому не исполнилось двадцать пять – ведь по английским законам алкоголь разрешено покупать с восемнадцати – он хотел отгородиться от целого поколения. Он был бы не против увеличить ограничение до тридцати. Он был бы самым счастливым человеком на земле, если бы его можно было расширить до тридцати пяти.

Я спросил про парней из Кройдона.

Какое-то время, ответил Том, они приезжали в его новый паб. Но потом начались проблемы. К вечеру они так напивались, что домой их приходилось отправлять на такси. Из Хэкни в Кройдон путь неблизкий, такси стоит двадцать фунтов, но мало того, парни обычно так бузили, что никто не хотел их везти. Однажды они даже избили водителя, а так как управлять машиной в таком состоянии он больше не мог, то попросту выкинули его, а сами поехали дальше.

Я спросил, как Гарри.

Том покачал головой. Гарри в тюрьме. За нанесение телесных повреждений – четыре раза.

Первый раз это случилось как-то вечером в пятницу, в ходе визита в «Картун», рок-паб в Кройдоне. Гарри пошел туда после работы вместе со своим другом Мартином, невысоким, но крепко сбитым парнем – я видел его как-то; Мартин профессионально занимался боксом.

Но в паб Мартина и Гарри не пустили. В нем было слишком много народу, и им пришлось пойти в соседний. Я не понял, сколько они в нем пробыли, но когда вернулись, «Картун» все еще был переполнен, а вход загораживали три человека – секьюрити и владелец паба, причем хозяина Гарри знал. Он попросил его подождать – дескать, у него есть для него один сюрприз, надо только сходить за ним в машину. Гарри сбегал к своему вэну, припаркованному через дорогу, и вернулся с лопатой. Лопатой этой он два раза ударил хозяина по голове. Потом уложил ею обоих секьюрити. Потом схватил лавочку, стоявшую у входа, и швырнул ее в окно. Окно разлетелось вдребезги. Паб был действительно переполнен, изнутри послышались крики, люди побежали на выход. В давке пострадало еще несколько человек. Гарри подождал, пока в пабе стало пусто, вошел внутрь, взял барный стул и расколотил им бутылки с виски и пивом, стеклянный холодильник и стоявшие в нем бутылки с вином. Потом он швырнул табурет в зеркало, висевшее над стойкой. Потом взял стул и разбил его о столик. Потом сделал то же самое со вторым. Потом он пошел домой и лег спать.

На следующий день, по пути на работу, Гарри вспомнил, что оставил у паба свой вэн. Когда он за ним пришел, там его ждала полиция.

Во второй раз он снова был с Мартином. Мартин работал охранником в пабе, но неожиданно его уволили, Гарри почувствовал себя оскорбленным за друга и решил потребовать сатисфакции. Прошло все примерно так же. Лопата, урна (на этот раз), брошенная в витрину, разбитые бутылки внутри, зеркало, стулья. Когда он оттуда ушел, в пабе не осталось ни одной целой бутылки, а ковер весь пропитался алкоголем. Потом Гарри пошел домой и лег спать.

В этот раз его не арестовали, и два месяца он находился на свободе. Потом произошел третий случай.

На этот раз он был с Марком – тем самым тощим продавцом «Нэйшнл Фронт Ньюс». Поздно вечером Марк возвращался домой, как внезапно обнаружил, что у него кончились сигареты, и заглянул в еще работавший турецкий ресторан – там, видимо, проходила какая-то частная вечеринка. Пати устраивали полицейские – праздновали повышение кого-то из своих – и один из них узнал Марка. Сигареты ему продали, но этот полицейский не удержался от комментария. «Ну что, теперь у тебя есть сигареты», – сказал он, – «так что давай, пидор, уебывай отсюда». Марку это не понравилось. Он отправился к Гарри и рассказал все ему, Гарри собрался и вместе с Марком отправился обратно в ресторан, выбил дверь, вошел и принялся орать на присутствующих. Гарри не знал, что это полицейское пати – Марк не счел нужным упомянуть это маловажное обстоятельство – но это было уже действительно неважно. Гарри знал, что делать – лопата, мебель в окно, разбитые бутылки, и далее в том же духе. В последовавшей затем драке Гарри припечатал одного из полицейских к полу и ударил головой в лицо, пробив ему лоб. Полицейский потерял сознание, но если бы даже он этого не сделал, то наверняка потерял бы его от того, что Гарри сделал дальше: Гарри схватил его за уши, притянул к себе, зубами вытащил глаз из глазницы, и откусил.

После этого Гарри отпустил полицейского, встал и пошел домой.

Я пришел к выводу, что в Гарри уживались два разных человека. Вряд ли это раздвоение личности – как и у остальных «парней» – скорее, дойдя до определенной точки, Гарри просто достигал состояния, в котором мог сделать почти что все: говорю «почти», потому что Гарри – да, откусить человеку глаз очень жестоко, но, в конце концов, Глостеру у Шекспира глаза выдрали руками – никого не убивал. Гарри просто достигал этого состояния, достигал цели, которые перед собой ставил – нет больше людей, которых можно бить, нет больше вещей, которые можно ломать – и после этого Гарри успокаивался и снова становился Львом из «Волшебника изумрудного города», добрым веселым парнем.

Когда Гарри вернулся домой, он почувствовал себя голодным, и предложил жене (дети уже спали) пойти куда-нибудь перекусить. Она согласилась, несмотря на тот факт, что его майка была насквозь пропитана кровью. И они отправились в находившийся неподалеку ресторан, есть жареную курицу.

И вот они уселись за столиком, муж и жена, чинные, добропорядочные налогоплательщики, рядом с окном, на виду у прохожих. Они как раз заканчивали ужин, когда ресторан окружила полиция. Те, наверное, решили, что Гарри – террорист. Полицейские перекрыли улицу, очистили ее от машин и зевак. Гарри арестовали.

Потом Том предлагал мне помочь встретиться с Гарри, и я действительно был бы не прочь когда-нибудь его увидеть. Но в тот раз с меня было довольно. Я даже не спросил про четвертый случай. Мне это уже было неинтересно. У меня возникло ощущение, что я опять перебираю свои газетные вырезки – снова и снова, все то же ничем не мотивированное насилие – и я почувствовал себя как-то нехорошо. Зато я больше не тревожился, что чего-то не знаю.

Суд над Диджеем наконец назначили – на 13 апреля 1989 года; проходил он на острове Родос, в маленькой комнате, окна которой выходили на побережье. «Группа поддержки» состояла из родственников, друзей, адвокатов; в общей сложности она насчитывала десять человек и делилась на две части.

В первую «команду» входили люди обеспеченные, имеющие определенный вес; возглавляла ее мать Диджея. По соображениям этики я буду ее называть миссис Диджей. Это была крупная женщина, чем-то похожая на итальянку, она слишком много и слишком громко говорила, в то время как слушать, по ее же собственным словам, не умела. Ее восхищение сыном было безгранично, а так как сын был к тому же и любимчиком отца, то она свято верила, что и остальные должны испытывать по отношению к Диджею те же чувства, хотя компания Диджея ей все-таки не нравилась. Высказалась на эту тему она так. «Двери моего дома открыты для всех», – сказала она, – «абсолютно для всех. А для кого они закрыты, мой сын знает сам. Лондон», – она повысила голос, – «очень большой город. В нем живет много людей. Общаться с каждым из них нет необходимости».

Мартин Рош, товарищ Диджея по несчастью, относился как раз к последней категории.

«Команда» миссис Диджей остановилась в грандотеле «Астир», в котором, судя по количеству экземпляров «Дейли Мэйл», оставшихся лежать на столах в ресторане после завтрака, селились преимущественно приехавшие отдыхать англичане. За завтраком я сидел рядом с миссис Диджей. Она тут же показала мне на сидевших по соседству: «Вот эта семья из Манчестера. А эта – из Ливерпуля». Это ясно, сказала она, по их произношению. Но и без него было бы понятно, сказала она, что они – с севера. И ей нет необходимости объяснять мне, что за люди там живут. Могу ли себе представить, что у многих из этих людей туалет находится в саду их собственного дома, а этот отель они считают шикарным только потому, что в нем есть ватерклозеты? Поэтому же, добавила она, они всегда едят в этом ресторане: они считают, что здесь хорошо готовят. Если бы, сказала она, и извинилась: отель подбирался в спешке. Она заверила меня, что отлично видит, что я – абсолютно из другого теста, что по мне сразу видно: я – человек, знающий толк в путешествиях.

Следующими по важности членами ее «команды» были старший брат Диджея и его жена-американка, которых, также по соображениям этики, я буду называть как «Диджей-старший» и «невестка Диджея». Диджей-старший и невестка Диджея были неразделимы: когда бы я на них не смотрел, они все время держались за руки. Причем делали они это автоматически, как будто держались за, например, ручку чемодана. Позже я решил, что «автоматически» – не то слово: это было их своего рода отличительным значком, униформой, показывало, что они вместе: команда внутри команды.

Диджей-старший отличался от младшего так сильно, как только могут отличаться братья: в то время как Диджей был высок и широкоплеч, Диджей-старший был невысок, худощав и вообще похож на Пола Саймона в молодости. В то время как Диджей говорил с явным восточно-лондонским акцентом, Диджей-старший говорил так, как говорят в Бруклине или Бостоне. И в то время как профессиональная деятельность Диджея была, мягко говоря, «не вполне легальной», занятия Диджея-старшего были легальней некуда: он занимал хороший пост в небольшой фирме, специализирующейся в международной торговле. Диджей-старший всячески пытался дать мне понять, что он достиг в жизни успеха.

Команду дополнял Александрос Ликарузос, самый многообещающий адвокат Греции, недавно принимавший участие в процессе по обвинению во взяточничестве высших должностных лиц государства. Ликарузос был высок, усат и, можно сказать, «примечателен»: первоклассный адвокат, женат на актрисе, в свободное время пишет стихи и читает Патрика Лью Фермера; в общем, видная фигура с хорошим положением в обществе. С ним был помощник, оба они прилетели из Афин в начале недели.

Вторую «команду» возглавляла Мишель. Мишель была возлюбленной Диджея – умная и красивая блондинка, еще не потерявшая дар ждать от жизни приятных неожиданностей. Она приехала с отцом, того звали Джим. Джим приехал просто потому, что не мог остаться дома, когда решается столь важный вопрос, как судьба избранника любимой дочери. Джим был плотно сбитым и на вид уверенным в себе мужчиной. У него были крупные руки с толстыми пальцами; большую часть времени он сидел и молча смотрел на них. Рядом с ним сидел Роберт.

Роберт был тем самым человеком, которого арестовали в Германии во время чемпионата Европы: это из-за него мы с Диджеем не смогли тогда встретиться. Роберт сам только что вышел из тюрьмы – он отсидел в Германии девять месяцев на хлебе и воде, а спал там по четырнадцать часов в сутки, так как больше все равно делать было нечего. Посадили его за то, что он якобы крушил полицейскую машину, чего, по его словам, он не делал, к в этом я склонен ему поверить. Когда его арестовали, он был практически без сознания: только что они попали в засаду, устроенную немецкими суппортерами, вооруженными арматурой, клюшками для гольфа, ножами и ракетницами, и его так сильно ударили в грудь, что он уже решил, что не выживет. И вырубился. Когда Роберт рассказывал подобные вещи, мне сразу хотелось его защитить: если судить по виду, он вряд ли способен устоять на ногах после обыкновенной пощечины. Хотя ему было уже за двадцать, внешне он вполне мог бы сойти за четырнадцатилетнего. Он был хрупким, маленьким и удивительно беззащитным на вид. Здесь, в Греции, особенно в компании с родственниками Диджея, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Не будучи уверенным, как ему следует себя держать, он взял за правило не спускать глаз с отца Мишель и делать то же самое, что и он. Если тот расслаблял узел галстука, Роберт ослаблял тоже; если Джим присаживался, Роберт делал то же самое; если Джим принимал решение выпить пива, Роберт тоже заказывал себе кружку. В конце моего пребывания там Роберт достиг такой степени совершенства, что мог заканчивать предложения, начатые Джимом.

В этих двух «командах» были две жизни Диджея.

Была и третья команда – «группа поддержки» Мартина Роша. В нее входила жена – хрупкая, воздушная женщина, похожая на Сисси Шпачек, если ту посадить на диету; она была настоящим экспертом по вымогательству – воровала чеки, набирала на них товары, потом меняла товары на деньги; ее восемнадцатимесячный ребенок; и бабушка Мартина. У самого Роша были песочного цвета волосы и внешность поп-звезды, которую несколько портили бесцветные глаза и шрам от удара ножом на щеке – эту отметку оставили ему на память фаны «Арсенала». Шрам был подозрителен; об этом не преминул упомянуть судья. Плюс Рош, как удалось установить следствию, и так уже имел пять судимостей. Следствию, однако, не удалось установить, что Мартин Рош на самом деле не был Мартином Рошем: паспорт, как и деньги, тоже был липовым. Он был пущен в дело как раз потому, что там стояло всего пять отметок о судимости. Но я запомнил его фамилию, потому что слышал о нем еще в Лондоне, равно как слышал и о его прозвище: среди фанов его звали «Резатель».

У Мартина Роша не было ни адвоката из Афин, ни одетой в элегантные костюмы и галстуки «группы поддержки», ни самого костюма с галстуком. Но он был в лучшем положении, чем третий обвиняемый, Эндрю Кросс, тот самый, что навел полицейских на Роша и Диджея. К Эндрю Кросуу вообще никто не приехал, и каждый вечер ему приходилось стирать свою рубашку, потому что переодеться ему было не во что. Его мать мало что не приехала, она даже отказалась дать ему в долг сотню фунтов, и вообще сказала, что будет самым счастливым человеком на земле, если ее сын никогда больше не вернется в Англию.

Суд длился два дня. Утром первого дня едва не подрались Мартин с Диджеем: Мартин назвал Диджея «мудаком», Диджей Мартина – «ублюдком». Днем обмен ударами все-таки состоялся, после чего Диджей остался с разбитой губой и испорченным костюмом от Valentino. К вечеру они сидели уже в разных клетках, а не одной, как раньше. На следующий день, во время перекрестного допроса Эндрю Кросса, я заметил синяки на его шее. Кто-то пытался его задушить.

Потом объявили перерыв на обед, и обе команды – миссис Диджей и Мишель – пошли искать, где бы перекусить. Обычно команды старались держаться друг друга подальше, но иногда им приходилось быть вместе, каких бы усилий им это ни стоило. А стоило им это очень больших усилий. Диджей-старший, например, просто не выносил общества друзей своего брата. Накануне он отказался пожать руку Роберту, а когда опоздал на ужин, обнаружил, что осталось только одно место – между Робертом и Джимом. Тогда Диджей-старший попросил Роберта, как меньшего из двух по размеру, отодвинуть свой стул как можно дальше. Это была не самая вежливая просьба, и выполнена она была не в самой вежливой манере.

«Эй ты, как там тебя?», – спросил Диджей-старший.

«Роберт».

«Роджер?», – спросил Диджей-старший. «Прости, я не расслышал».

«Роберт».

«Ах да, Роберт. Извини. Я так давно живу в Америке, что мне трудно понимать твое произношение. Роберт. Да, я понял. Я забыл: как давно, ты говорил, ты знаешь моего брата?«

«Я об этом не говорил».

«Да? Ну ладно, так давно ты его знаешь?«

«Пять лет».

«Пять лет? Ты знаком с моим братом пять лет? Интересненько. Слушай – извини, я опять забыл, как тебя зовут?«

«Роберт».

«Ах, ну да, правильно. Извини, это, наверное, из-за резкой смены часовых поясов. Мне приходится много ездить по миру, но к этому я так и не привык. Слушай, Роберт, не мог бы отодвинуть от меня свой стул? Мне воздуха не хватает».

Роберт встал и пересел на другое место.

Диджей-старший обернулся ко мне и сказал: «Знаешь, Билл, это очень странно, но с тех пор как я переехал в Америку, я встретил больше англичан, чем встречал раньше, когда жил в Британии. Забавно. В Америке я познакомился с людьми из Ист-Эктона, Хэкни, даже из Ромфорда».

Когда дошел черед до заказа, Джим с Робертом не смогли разобраться с меню, и Диджею-старшему пришлось объяснять им, что такое «каламари» и «муссака». Джим с Робертом пришли к выводу, что не голодны (на самом деле это Джим пришел к такому выводу, а Роберт понял это уже после него), и заказали кока-колу лайт (точнее, Джим заказал, а потом уже Роберт решил, что тоже бы не отказался). В ходе обеда Диджей-старший еще один раз обратился к Роберту. Он снова сказал, что плохо понимает его произношение, и снова попросил напомнить, как его зовут.

Тем временем миссис Диджей была очень расстроена, что Джим, а значит и Роберт, взяли себе только по кока-коле лайт. Она сказала им об этом, но это не помогло. Она сказала, что заплатит за еду – и за пиво – но и это не оказало должного действия.

«Лучше всего на этом острове кормят», – сказала она, обращаясь почему-то ко мне, – «в „Алексис“. Она уже и раньше несколько раз упоминала „Алексис“ и даже сказала, что если я останусь здесь до пятницы, она закажет там для меня ужин.

«Джим», – спросила вдруг она, – «вы лобстеров любите?«

«Не ел ни разу», – ответил Джим.

«Ну ладно, неважно. Тогда я попрошу приготовить для вас что-нибудь особенное. Я попрошу их положить рыбу в масло и обжарить. Будет как рыба с картошкой. Вы ведь любите рыбу с картошкой, да?«

Джим согласился, что любит рыбу с картошкой.

Диджея освободили из-под стражи; вместе с Мартином Рошем его приговорили к штрафу в 2000 фунтов и восемнадцати месяцам условно, причем девять месяцев они уже отсидели: то есть их не признали ни виновными, ни невиновными. Их подельник Эндрю Кросс в конце концов взялся за ум и пошел на попятную. Он вообще, сказал он, никогда раньше не встречался ни с Рошем, ни с Диджеем, хотя он и согласен с судьей, что это довольно странно – что в одно и то же время на острове Родос находились два человека из Ромфорда. Эндрю Кросс, как и Рош, жил в Ромфорде. И также он согласен с судьей, что то, что Диджей живет всего лишь в двух милях от Ромфорда – тоже довольно странно. Кросс извинился перед судом, что оклеветал этих ни в чем не повинных жителей Ромфорда и окрестностей; дело в том, что он был в состоянии аффекта. Он занимался подделкой денег в одиночку.

А как же бумажник, найденный на улице под окнами номера, где жили Мартин Рош и Диджей?

Кросс понятия не имеет, откуда он взялся.

Кросса признали виновным и приговорили к трем годам заключения. Все единодушно пришли к выводу, что он странный, опасный и заслуживающий наказания человек.

Как только Диджей оказался на свободе, он сразу же удалился в номер Мишель с ее отцом, мной и Робертом. Это не понравилось второй команде, и были предприняты попытки изменить соотношение сил. Сначала Диджей-старший и невестка Диджея, держась за руки, нанесли нам визит, но недовольство столь явно читалось на лице Диджея-старшего, что им быстро пришлось последовать восвояси. Потом к нам по просьбе самой миссис Диджей пришел портье. Помощь портье потребовалась потому, что телефон был все время занят: полчаса назад выйдя из тюрьмы, Диджей уже разговаривал с Лондоном. Он снова вернулся к своим делам; он снова погрузился в свой бизнес.

Внезапно я ощутил непреодолимое желание уйти оттуда. Это было вроде аллергической реакции: казалось, весь мой организм кричит – это не твой мир, тебе в нем нечего делать. Диджей делился со мной своими соображениями, но мне это не было нужно. Он рассказывал мне что-то, но мне не было интересно. Роль Диджея в моей книге мне и так видилась проблематичной – мне он слишком сильно нравился, чтобы о нем писать – а теперь, когда Джим стоял на балконе и, перегнувшись через перила, разглядывал свои руки, и то же самое делал Роберт, я снова почувствовал, что копаюсь в своих газетных вырезках. Что я буду делать со всем тем, что он мне рассказывает? Зачем вообще он мне все это рассказывает. Я хотел уйти. Я достиг какого-то предела.

Я извинился – мне срочно нужно позвонить – и пошел к себе в комнату.

В номере я сел на кровать. Я хотел улететь немедленно, но билет был на завтрашний рейс. Сегодня вечером – праздничный ужин в «Алексис».

Неужели я не проживу без этого ужина, спросил я себя? Конечно, проживу.

Я позвонил в аэропорт. Последний самолет улетал через час. Успею ли я на него?

Диджей не был плохим человеком. Он не откусывал людям глазные яблоки; не имел привычки пускать в ход нож, по крайней мере, насколько мне известно; его не интересовало убийство. Насилие такого плана было не в его вкусе. В нем самом не было ничего такого, что могло бы заставить меня улететь. Мне просто-напросто надоело. Я знал, что мое решение покинуть остров – правильно, что больше я не вынес бы там ни минуты, хотя и не знаю толком, почему.

Когда речь идет о причинах насилия, есть два подхода: рассматривать насилие как некий феномен нашего времени, и как нечто, доставшееся нам в наследство от прошлого. Или насилие является характерной чертой современности (урбанизация, атеизм, крушение семейных ценностей, недостатки воспитания), или насилие ничем не отличается от того, что было вчера: насилие всегда присутствует в той или иной форме. Первый подход, отчасти сентиментальный – ностальгия по золотому веку – особенно живуч именно в Британии, потому что восприятие британцами самих себя как благовоспитанной, законопослушной нации пустило здесь могучие корни. Второй подход – более современный, «модерновый»; его сторонники считают, что насилие всегда имеет под собой одну и ту же почву: социологическую, биологическую, физиологическую, но всегда не поддающуюся контролю со стороны человека. Согласно этой точке зрения в Англии всегда было насилие, особенно среди рабочего класса, а футбольное насилие существовало с того самого момента, когда появился футбол.

Но я чувствовал, что истина не так проста и не так категорична. Насилие – это не «наследие прошлого» и не «феномен современности»; это и «наследие», и «феномен». Не или-или, а и то, и другое.

Мне кажется верной еще одна современная теория, и в своей книге я постарался ее доказать: что толпа живет в каждом из нас. Не то чтобы это инстикнт или какая-то необходимость – скорее мы ценим толпу за ее притягательность, за возможность удовлетворить наши темные желания.

Но верно и то, что общество все время меняется – и политически, и экономически – и что современный рабочий класс, по крайней мере последние два его поколения, вовсе не испытывают такой уж тяги к насилию.

Ну, не испытывают, и я потратил – даром? – три года, чтобы убедиться в этом. Я тратил время не только на Джона Джонстона и его друзей из «Миллуолла» или Тома Мелоди и парней из Кройдона. Я общался с людьми из Лидса, Северного Лондона, Западного Лондона, Ридинга, и если я о них ничего здесь не написал, то только потому, что их рассказы показались мне такими же, как и все остальные. Мой сосед по студенческому городку собирал статьи о насилии – у него их была целая коробка. Другой собирал видеозаписи. На соседней улице жил парень, однажды перевернувший трейлер с гамбургерами, и устроивший пожар прямо на трибуне во время матча с «Лидсом». Я тратил время, очень много времени, на всех них, чтобы узнать что-нибудь новое. Но не узнал. В конце концов я понял, что не узнаю ничего нового и от Диджея. И я оставил свои попытки.

Улетел я следующим утром. В Лондоне был чудесный апрельский день, теплый и солнечный, суббота, начало весны. По пути домой я включил в машине радио; диктор напомнил, что сегодня – полуфиналы кубка. В первом встречались «Ливерпуль» и «Ноттингем Форест»; это должна была быть хорошая игра. Я подумал, что неплохо бы успеть к началу телетрансляции.

Я не успел. Я был еще в пути, когда матч начался, и буквально через две минуты комментатор начал говорить, что что-то не так. За воротами «Ливерпуля» что-то началось. Он говорил об этом печально, с интонацией ну вот, опять, опять эти суппортеры, особенно – суппортеры «Ливерпуля», как же они всех достали. Игра продолжалась, но было понятно, что комментатор не следит за ней, а пытается понять, что происходит на трибунах. Было неясно, беспорядки ли это, понятно было только, что случилось что-то серьезное, полиция стала собираться рядом с трибуной. И вдруг, внезапно: игра остановлена. Полицейские приказали судье прекратить матч. Это было как раз когда я подъехал к дому. А стадион тот стал самым известным в мире.

Вскоре я раздобыл себе копию полицейского видео, на котором запечатлены события того дня. Полиция вела расследование, пытаясь установить, был ли в случившемся состав преступления, и эта съемка фигурировала в качестве улики. Это подборка кадров, отснятых с семи разных камер. Со времени Эйзеля скрытыми камерами оснастили практически все стадионы, а операторы научились снимать беспорядки на трибунах.

Первый сюжет снят еще до начала трагедии. В нем кадры гостевой трибуны, голос рассказывает: вот сидячие трибуны, вот, под ними, стоячие, а вот сектора три и четыре. Вот пространство непосредственно перед ограждением. Само ограждение, довольно высокое – выше человеческого роста – сделано из стальных прутьев, загнутых внутрь, чтобы было сложнее перелезть через него. В каждом секторе были маленькие, запертые ворота, ведущие на поле. Ранее я уже говорил, что нахождение на такой трибуне подобно нахождению скота в загоне, но тогда я еще не знал, что на полицейском языке, так же как и на фермерском, это называется «клетка».

Второй сюжет был отснят камерой, расположенной снаружи, перед входом на стадион. Проход состоит из семи турникетов, как бы накрытых четырьмя деревянными будками. К 14-30 – время показывается в правом нижнем углу экрана – здесь уже ужасная давка: никакой очереди, просто толпа, несколько тысяч людей толкаются, пытаясь пробиться вперед. В 14-34 толпа бросается вперед и тут же, как струя воды от стены, отскакивает назад. Стоять спокойно просто невозможно. Я, как любой другой суппортер, неоднократно бывал в такой давке, даже состоящей из нескольких тысяч человек, и я всегда знал, что не останусь на улице. Я знал, что могу не успеть к началу матча, но сам матч увижу точно. Ни разу я не слышал: все билеты проданы, мест нет, идите домой. Полицейским я выгоднее внутри – есть там место или нет. Это повсеместная практика.

В 14-39 толпа, и без того бывшая большой, стала еще больше, вероятно, в два раза больше. Она растянулась уже вдоль примыкающей к стадиону Леппингс Лейн. Тут уже шесть-семь тысяч человек, по тысяче на каждый турникет. На лицах полицейских – паника. Они не слышат друг друга, их не слышат суппортеры. Вот один что-то кричит своим коллегам – безуспешно. Вот полицейский офицер лихорадочно расталкивает людей – только потому, что ему буквально не хватает места. Вот другой полицейский, на лошади, выкрикивает ругательства в адрес суппортеров, бьет одного из них кулаком по лицу. В углу рта его собирается слюна, глаза лихорадочно мечутся из стороны в сторону. Позже его сбросят с лошади.

До начала матча двадцать минут.

По другую сторону турникетов еще две камеры, они снимают суппортеров, прошедших турникеты. В 14-41 народ начинает перепрыгивать через крыши деревянных будок. Видно, как полицейские стаскивают то одного, то второго болельщика, но их слишком много, чтобы можно было остановить всех. Картина показалась мне экстраординарной – я насчитал сотню перепрыгнувших, прежде чем бросил считать – а вскоре сами будки исчезли в бушующем вокруг них людском море.

Я обратил внимание на «обычных», заплативших за вход суппортеров. На каждом, кому удалось пройти. Остаются явные следы прохода. Одежда измята или порвана. Если на суппортере толстовка, рукава ее задраны. Штаны мятые, грязные; майка из штанов вытащена. Волосы растрепаны, он поправляет их. Некоторые проверяют, все ли на месте в карманах; один держится за бок. Многие сразу устремляются на трибуну, но многие – чуть меньше половины – останавливаются отдышаться. С 14-30 до того, как спустя час стадион был очищен от зрителей, это единственное место, где можно с уверенностью сказать, что человек сам управляет движениями своего тела, а не людской поток делает это за него.

Следующие две камеры фиксируют внимание на предполагаемой «причине»: синие ворота, обычно функционирующие в качестве выхода, открыты на вход; через них люди попадают как раз в сектора три и четыре, хотя те уже и так переполнены. Но действительно ли причина в этих синих воротах? Я перематываю пленку; да, ворота действительно открыты, через них действительно заходят люди, но я смотрю не на ворота, я смотрю на лица. Эти лица я видел сотни раз. Эти люди знают, на что идут. Вся история суббот, культура, выросшая вокруг этих суббот, основана на том, что человек платит деньги за то, чтобы находиться в условиях непрерывной давки1. Человек проходит по туннелю, и вот он уже на трибуне. Есть место, нет места, люди все равно толкаются и лезут вперед, чтобы сделать то, что должно быть сделано.

Матч только что начался.

Зрителей очень много – полуфинал кубка, плюс ко всему – но в целом то, что происходит внутри и снаружи, не представляет собой ничего необычного. Люди привыкли смотреть футбол в такой обстановке. Это нормально. Здесь всего лишь был другой конец, потому что девяносто пять человек погибли. Конец этот вспоминать я не хочу; хочу лишь остановиться на кадрах, снятых седьмой, последней камерой. Это мое последнее отступление от темы.

Эта камера отличается от других – она не стационарная, а находится в руках оператора. Съемка начинается в 15-05 и длится одиннадцать минут. Матч только что остановлен; никто, похоже, еще не понимает, что произошло, но журналисты уже начали собираться у трибуны. Полицейские, судя по всему, пока еще считают, что им удалось предовратить прорыв на поле – во всяком случае, видно, как одному парню заламывают руки за спину.

На заднем фоне слышен крик: гребаный стадион, тихий и какой-то бессильный, и все. Больше ничего не слышно.

Оператор снимает то сектор три, забитый битком, то соседний, где посвободнее. Люди оттуда пытаются помочь тем, кто оказался в секторе три. Слышны крики: «Откройте ворота!» Парень в джинсах и черно-белой толстовке из свободного сектора кричит толстому полицейскому: «Там мой младший брат! Откройте же ворота!» Камера перемещается направо, в угол, где у самой решетки зажало мальчика; сзади его пытаются поднять и перекинуть через решетку, он сам поднимает руки вверх, чтобы сделать это было легче, но потом руки его бессильно соскальзывают вниз, а лицо теряет всякое выражение, словно он вдруг заснул. Камера вновь переезжает влево. Парень в черно-белой кофте по-прежнему кричит полицейскому, чтобы тот открыл ворота, называет его ублюдком. Но полицейский не может открыть ворота. «Там мой брат!», – кричит парень, показывая вправо. Камера едет вправо, в угол, но мальчика там уже нет. Камера несколько мгновений мечется туда-сюда. Потом возвращается в угол у решетки – мальчика нет.

Камера начинает дрожать в руках у оператора. Слышны голоса: «Кошмар», «Их всех раздавило насмерть», «Какой ужас». Кто-то обессиленно падает на траву. Некоторым удается перелезть через решетку – камера фокусирует свое внимание на одном таком счастливчике, в кадр крупным планом попадают его ягодицы, когда он перекидывает ноги через ограждение. Потом в кадр попадает полицейский: в полном одиночестве он схватился за прутья решетки и тянет ее вниз. Она, конечно, не поддается. Никто не помогает ему. Он тянет, вцепившись пальцами в сталь, но решетка не поддается. На той стороне кто-то умирает, кто-то уже умер – решетка не поддается. Он тянет, но без толку. Тянет, тянет, тянет, тянет

Хиллсборо: самый известный стадион на земле. Что-то изменилось во мне после этого. Мне казалось, что было что-то неизбежное, бесконечно логичное в том, что я включил радио в тот день, который стал днем смерти девяноста пяти человек. Я почувствовал, что достиг крайней точки. Круг замкнулся.

В толпе заключена огромная, могучая сила. Фашисты и революционеры понимали это. Национальный Фронт знает, на что способна толпа, и как сложно держать ее под контролем. Маленькая деталь: позднее мне стало известно, что Муссолини и Густав Ле Бон, создатель «истории толпы», состояли в переписке: Муссолини каждый год перечитывал книгу Ле Бона, а Ле Бон восхищался «железной волей» Муссолини и его способностью воздействовать на толпу. Муссолини понимал толпу и знал, что ее силу нужно уважать. И только футбол – его чиновники, его хозяева, культура «парней», возникшая вокруг него – не понял толпу и не понял, что ее ужасная, всепоглощающая сила способна убивать.

Диджей вернулся из Греции на следующий день, в воскресенье. Мы созвонились и договорились в следующие выходные пойти на футбол. «Вест Хэм» дома играл с «Миллуоллом».

Мы встретились в «Билдерс Амс», паб был переполнен. Диджей познакомил меня с некоторыми своими друзьями, но было видно, что сам он чувствует себя не в своей тарелке. Он провел девять месяцев в тюрьме на острове в Средиземном море. Он похудел. Он отвык от друзей. Он отвык от своих лондонских привычек. Он решил держаться сегодня подальше от неприятностей – они были, в такой день их все равно не избежать. Он не хотел так сразу возвращаться в тюрьму.

Диджей предложил купить билеты на сидячую трибуну. Меня это обрадовало. Девяносто пять человек погибли неделю назад на стоячей. Я люблю сиденья. Смотреть спортивные состязания сидя – оптимальный способ.

Перед началом игры объявили минуту молчания. В тот день минута молчания была объявлена перед каждым матчем, но единственным местом, где ее нарушили, было именно это.

Минута казалась такой же длинной, как сам Аптон Парк.

Началось все с малого: несколько суппортеров «Миллуолла» затянули свое «Никто нас не любит, но нам наплевать». Потом заряд подхватили другие. Вскоре уже вся трибуна «Миллуолла» – тысяч пять, наверное – скандировала свой лозунг. Пять тысяч человек словно говорили: девяносто пять человек погибло – а нам наплевать, мы футбольные хулиганы, пошли вы все куда подальше. Скандирование разозлило фанов «Вест Хэма», они принялись жестикулировать и свистеть в адрес суппортеров «Миллуолла». Секунд через пятнадцать те поменяли «Никто нас не любит» на более простое «Пошли на уй, мудаки!» И это они повторяли, пока не кончилась минута молчания.

Диктор поблагодарил зрителей за проявленное уважение.

Вечером было пати в честь Диджея – кислотная вечеринка на каком-то пустующем складе, куда были приглашены все из «Билдерс Амс». Был приглашен и я, но решил не идти. Летом Диджей и Мишель собирались играть свадьбу, но я решил, что и на нее не пойду.

В «Дороге к Уиганскому Пирсу» Джорджа Оруэлла описывается жизнь на севере Англии тридцатых годов. Стоит привести целый абзац. Это описание типичного дома рабочего. Оруэлл приглашет нас в гостиную – зимним вечером. Сразу после чая. Это время,

когда огонь в очаге разгорается и отбрасывает отблески на стальную решетку; когда отец в рубашке с коротким рукавом сидит в кресле-качалке и читает результаты скачек, мать занята вязаньем, дети играют, пес спит, свернувшись клубком на своем коврике – это хорошее место, в котором не просто приятно находиться, но приятно думать, что ты к нему принадлежишь.

Знакомая картина: рабочая семья (не только находиться, но и принадлежать), огонь в очаге, кресло-качалка, собачий коврик – тепло, традиции, семейные ценности. Эту же картину можно увидеть в фильмах, или иногда в рабочих клубах или даже домах где-нибудь на том же севере.

Картина убедительная, но даже во времена Оруэлла довольно сентиментальная, и он сам пишет дальше, что хотя ее можно наблюдать во многих английских домах, в будущем она будет встречаться все реже и реже. Дальше Оруэлл описывает жизнь, какой она будет в социалистической «Утопии» двести лет спустя:

Картина совершенно иная. Вряд ли там будет что-то из знакомых нам вещей. Тогда не будет физического труда, все будут «образованными», и трудно себе представить, что отец все еще будет большим человеком с сильными руками, что он будет сидеть в кресле-качалке в рубашке с коротким рукавом и спрашивать «ну как там, на улице-то». И вряд ли там будет камин, скорее какой-нибудь невидимый источник отопления. Мебель будет из резины, стали и стекла. Если даже еще будут существовать вечерние газеты, то в них явно не будет отчетов о скачках, азартные игры станут бессмысленны в мире, в котором нет собственности, а сами лошади давно исчезнут с лица земли. Собак также уничтожат – в целях гигиены. И детей будет гораздо меньше, потому что рождаемость будет строго контролироваться.

Фантазии Оруэлла всегда были грандиозны; впрочем, нам вовсе не нужно отправляться на двести лет вперед. Людей физического труда практически нет уже сейчас. Сыновья тех, кто работал на фабриках и заводах, не идут по стопам отцов, потому что практически не осталось фабрик и заводов в привычном понимании этого слова. Они идут в «сферу обслуживания». Они работают курьерами, водителями, экспедиторами, а скорее всего сидят в офисах – банках, страховых компаниях, юридических консультациях, фирмах-IT.

И жвут они не там, где жили их отцы. Мрачный рабочий дом с камином, магазином на углу и туалетом во дворе канул в лету; на смену ему пришел веселый, жизнерадостный коттедж в пригороде, с садом, где летом можно жарить шашлыки. И «невидимым» центральным отоплением. Внутри – музыкальные центры, цветные телевизоры, CD, видеомагнитофоны, компьютерные игры, портативные телефоны; дом теперь действительно состоит из «резины, стали и стекла», и с помощью этих устройств поддерживать контакт с внешним миром неизмеримо легче, чем раньше. Скачки остались – тут Оруэлл не угадал, но место их действительно заняли другие вещи, только не социалистические новости, а «Сан».

И мне пришло в голову следующее. Я живу в Англии с 1977 года, и хорошо запомнил, что здесь считается дурным тоном рассуждать о рабочем классе, если сам к нему не принадлежишь. Нельзя критиковать его или говорить о том, что это такое – быть частью рабочего класса. Может, это и правильно. Но из-за этого практически никто не обращает внимания, что самого рабочего класса уже нет. Само по себе это не столь уж и примечательно – в конце концов, Англия не единственная промышленно развитая страна в мире. Зато это многое объясняет в поведении моих «приятелей», первого «нерабочего» поколения рабочего класса: их «рабочие» повадки, как у Тома Мелоди и его друзей из Ист-Энда, стали более вычурными, более агрессивными, потому что за ними больше ничего не стоит. Им не к чему больше принадлежать, разве что к самому определению «рабочий класс»; поэтому-то и лезут из них такие вещи, как этот неприкрытый мачизм, карикатурный патриотизм, агрессивный национализм, да еще несколько антисоциальных привычек. И больше это скучное, пустое, декадентское поколение ничего из себя не представляет. «Субботняя культура» настолько скучна, что ей нужно насилие, чтобы разбудить себя. Она колет себя иглами, чтобы почувствовать себя живой, и прижигает свою кожу, чтобы ощутить свой запах.

ТУРИН

ТУРИН

В аэропорт я приехал в пять утра – я был готов стоять в очередях бесконечно, хотя мне и сказали, что журналистов так много, что все места на рейсы в ближайшие три дня забронированы. Фотографы – с привязанной к телам аппаратурой – спали прямо на полу. Несколько журналистов лежали налейте, по которой выезжает багаж. Сидеть было негде. Но каким-то образом я сумел купить билет и все-таки прилетел домой, за дальнейшим выступлением сборной Англии решив наблюдать по телевизору.

Несмотря на неудачный старт, команда играла неплохо, от матча к матчу улучшая игру. Были и беспорядки – 247 суппортеров арестовали в курортном городке Римини – но суппортеры говорили, что беспорядки спровоцировала итальянская полиция. Были и другие стычки. Иногда крайне жестокие. Один английский болельщик погиб, попав под машину, когда убегал от двоих итальянцев. Были ножевые ранения. Было и нечто совсем уж невообразимое: в четвертьфинале англичане попали на Камерун. Если бы англичане выиграли, в полуфинале они выходили на Германию, чьи суппортеры такие же агрессивные, как и английские. Но хуже всего было то, что полуфинал должен был играться в Турине.

Внимание к английским хулиганам выросло. Еще больше журналистов отправилось в Италию – фотографов, репортеров. Откуда их вообще столько? Мне позвонил друг, журналист. Он рассказал, что невозможно найти номер в гостинице. Как будто шли выборы президента, или война, или стихийное бедствие: в город хлынули все.

Утром я скупил все газеты – десять, пятнадцать, еще больше – на разных языках. Мэр Турина требовала, чтобы полуфинал был перенесен в другой город – где угодно, только не в Турине. «Пожалуйста, избавьте нас от этих фанов», восклицала она. Ей вторили бизнесмены: «Пожалуйста, избавьте нас от этих фанов!» В Турине вывешены камерунские флаги: все болеют за Камерун.

Англия выиграла. Английские суппортеры возвращались в Турин.

Я заказал билет в Турин. Но буквально за день я впал в депрессию – тяжелую, жестокую депрессию. Мне снова мерещилось бесконечное пиво, бесконечные песни, бесконечные голые торсы и татуировки. Мне снова придется разговаривать со всеми этими уродами. На меня снова будут ненавидяще смотреть владельцы итальянских магазинов, отцы маленьких детей, одетые в черное женщины. Мне не давала покоя мысль, что вся страна сейчас пересматривает одно и то же видео, запись финального матча Кубка Чемпионов «Ливерпуль» – «Ювентус», и все из-за этих уродов.

Мой рейс был в шесть утра. Я посмотрел на себя в зеркало. Я вспотел. Кожа приобрела серый оттенок, а на лбу блестели капельки пота. Я стоял так десять или пятнадцать минут. Пот потек со лба по бровям и заливал глаза. Меня тошнило.

Я опоздал на самолет.

Следующий улетал через два часа. Я позвонил в Турин своему другу – и разбудил его: вчера вечером там были беспорядки до трех утра.

Да, сказал он, были беспорядки. В городе очень напряженно.

Нет, сказал он, это не с немцами. С итальянцами.

Да, сказал он, сегодня вечером опять будут беспорядки. Почему я еще дома?

Нет, решил я окончательно. Нет, я не поеду. Я не смогу. Это невозможно.

Вечером было не так уж много беспорядков. Драка на вокзале и потом еще одна, на какой-то площади. Настоящие беспорядки были в Англии – после того, как сборная проиграла, по всей стране «парни» высыпали из пабов и принялись крушить все вокруг, разъяренные, накачанные своим жалким национализмом. Они были пьяны. Одиннадцать вечера, Англия проиграла: «парни» вышли на тропу войны. Дрались в Харлоу, Стивенэйдже и Норвиче. Дрались в окрестностях Бирмингема. Дрались в пригородах Лондона – Кройдоне, Финчли, Актоне. Дрались в трех кварталах от моего дома в Кэмбридже. Везде одно и то же: разбитые витрины, горящие машины. Особенно немецкие. Один немецкий подросток был зарезан насмерть.