Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Буфорд Билл

Глава 5

КЭМБРИДЖ

Теперь я хочу рассказать о том, что это такое – ожидание гола.

В январе 1990 года, вечером, я присутствовал на игре на маленьком стадиончике Эбби Роуд, что на окраине города. Это был матч одного из последних кругов Кубка Англии, состязания, в котором «Кэмбридж Юнайтед» – клуб из четвертого дивизиона – прошел дальше, чем его суппортеры могли даже мечтать. Эта игра была переигровкой: три дня назад «Кэмбридж» совершил историческое путешествие на Ден и сыграл с «Миллуоллом» вничью. Сегодня решалось, кто пройдет в четвертьфинал. Ни одной команде из четвертого дивизиона еще не удавалось пробиться в четвертьфинал.

Войдя на стадион, я занял место среди суппортеров, притиснутых к ограждению неподалеку от центральной линии. Мне потребовалось несколько минут, чтобы протиснуться на позицию, с которой мне никто не загораживал обзор, и раз заняв ее, я уже не уступил ее до самого конца. Пришел я один. Слева от меня оказался мужчина лет пятидесяти, весь в этаких приветливых морщинах, источающий вокруг себя запах американских сигарет, с пепельными бровями и желтыми от никотина зубами. Сзади стояли трое парней – один, чтобы сохранить равновесие, положил руку мне на плечи. Справа – девушка с приятелем, блондинка лет двадцати с небольшим. Остальные – дети, полицейские, стюарды – остались позади, впереди были только ворота, преграждающие доступ на поле.

За «Кэмбридж» я не болел; я пришел из чистого любопытства («Миллуолл» впервые играл в Кэмбридже), но игра настолько меня захватила, что я сам удивился. Спустя пару минут я уже хлопал в ладоши и даже пел вместе со всеми – и мой слегка высоковатый голос казался мне таким же чужим, как голоса людей, окружавших меня. Я стонал, когда толпа стонала; когда все вдруг подавались вперед, я инстинктивно хватался за стоящих рядом, чтобы устоять на ногах. Когда толпа двигалась назад, люди вокруг точно так же хватались за меня. Я едва успел войти с улицы, как сразу попал в ситуацию необычной близости, и хотя сказал окружавшим меня людям не более пары слов – было так тесно, что заводить разговор было нереально – что-то возникло между нами. Что-то, почувствовал я, связывает всех здесь присутствующих: все девять тысяч зрителей, плотно стиснутые в тесном пространстве, ждали гола.

Каазалось, мы станем его свидетелями уже в самом начале. «Миллуолл» играл тогда в первом дивизионе, но инициативой завладел «Кэмбридж», пусть стиль его игры и не слишком радовал глаз. Его футболисты, не особенно техничные, играли агрессивно, крепко стояли на ногах и редко теряли мяч. И они не стеснялись бить по воротам. Уже в первые три минуты голкипер «Миллуолла» трижды вступал в игру, причем один раз лишь кончиками пальцев он сумел перевести мяч на угловой. Еще через две минуты мяч попал в штангу. Еще через десять – в перекладину.

Я наблюдал за вратарем. Его звали Кит Брэнаган, и это был его первый матч против «Кэмбриджа» с тех пор, как «Кэмбридж» продал его в «Миллуолл» за весьма круглую сумму – самую круглую, которую получал когдалибо «Кэмбридж» за своего футболиста. Возможно, здесь таился скрытый подтекст – Брэнаган показывал зрителям, чего они лишились в его лице – но скорее всего, будучи отличным вратарем, он просто отлично играл. Так как футболисты «Кэмбриджа» непрерывно атаковали, Брэнаган был самой заметной фигурой на поле. Впрочем, вскоре у меня появилось чувство, что дело не только в его таланте: казалось, какая-то таинственная сила – более могущественная, чем талант Брэнагана – охраняет его ворота. Мне стало казаться, что гола не будет, а если все-таки будет, то это будет просто неестественно.

В первом тайме счет открыт не был; в перерыве все видимо расслабились. Стало как-то больше места – казалось, в невозбужденном состоянии суппортеры уменьшились в размере. Они перестали метаться туда-сюда, отпала необходимость лезть впереди стоящему на плечи. Касаться кого-либо теперь выглядело неправильным. Стало возможным разговаривать; правда, разговаривать все равно правильным не казалось. Да и что можно сказать незнакомым людям, кроме пары ничего не значащих фраз? Разговаривали только друзья и парочки. Чужие снова стали чужими. Наша прайвэси была восстановлена.

И игра возобновилась.

Второй тайм начался в том же ключе, что и первые сорок пять минут – брутально и безрезультатно. Игроки «Кэмбриджа» без устали носились по полю, но как они дотянут до конца матча, играя Этаком темпе, казалось непонятным. Они играли с упором на физику – плюс постоянно фолили – и я подумал, что если они не забьют в первые пятнадцать минут, то не забьют вообще. Они просто выдохнутся; тогда им останется мечтать о новой нулевой ничье. И этим все и кончится: второй нулевой ничьей.

Но я ошибался. Прошло уже двадцать пять минут, а футболисты «Кэмбриджа» все не выдыхались. Еще один удар потряс штангу – четвертый по счету – и еще раз спас свои ворота голкипер «Миллуолла».

Насколько я понимал, эта игра представляла собой то самое, что принято называть «настоящим английским футболом». В ней, или в зрителях, не было ничего необычного. Да и сам матч, хотя и был очень важным для «Кэмбриджа», во всех других аспектах был не более чем провинциальным зрелищем в обычный январский будний вечер. Даже число зрителей было обычным – если не сказать больше: Эбби Роуд – стадион маленький, его вместимость составляет не более двадцати процентов от вместимости стадионов клубов первого дивизиона. И тем более не могло быть ничего необычного в атмосфере матча.

В любом виде спорта считается в порядке вещей, когда болельщики ведут себя таким образом, как они не ведут себя в обычной жизни: прыгают, кричат, ругаются, обнимаются, целуются во всеобщем экстазе. Таков спортивный азарт, и демонстрировать его так же важно, как и быть его свидетелем. Но ни в одном другом виде спорта не ощущаешь себя настолько «сроднившимся» с игрой, как когда смотришь на трибуне английский футбол. Это ощущение настолько сильно, что любой незнакомый с этой игрой человек назвал бы его «брутальным». А те, кто не находят его брутальным, как раз и есть люди, настолько «погруженные» в традиции английского футбола, что они знают, чего ожидать, а потому просто не в состоянии заметить, насколько поведение футбольных суппортеров (даже в обычной жизни) отличается от того, что принято считать нормой. Когда я впервые пришел на Уайт Харт Лейн (один), едва судья дал финальный свисток, как люди кинулись на выход: посмотрев туда, я подумал, что более опасного выхода не видел ни разу в жизни – это был узкий проход с крутыми ступенями по другую сторону. Но ждать или выбирать возможности не было; людской поток подхватил меня и понес. Я не мог ничего сделать. В голове крутились слова «паническое бегство». Меня прижали к ограждению, внезапно обнаружившемуся сбоку, мне пришлось изворачиваться, чтобы не переломать об него ребра, как вдруг вместе ее всеми я чуть не полетел вперед, вниз по лестнице. Я обернулся: все отчаянно матерились, кто-то, получив локтем по лицу, пытался ответить кулаком. К чему я об этом рассказываю? К тому, что хотя этот момент и не относился к самой игре, он был «актом покидания игры». Так, подумал я, ведут себя животные, но подумал отнюдь не в метафорическом смысле. Именно так ведут себя животные – стадные. Бараны, например, или коровы, лошади.

Ключевым моментом в любой дискуссии о толпе является фраза, что в толпе множество совершенно разных людей перестают быть множеством совершенно разных людей и становятся единым целым – толпой. Есть даже выражение такое – «человек толпы». Выражение очень правильное: это происходит тогда, когда действия разных индивидуумов становятся настолько идентичны, что о них можно говорить как о действиях одного организма, определять их одними глаголами и подлежащими. «Они» «Масса людей» «Толпа» Английский футбол как раз и предполагает, что зритель становится «человеком толпы»; на хорошем матче, матче с «атмосферой», это само собой разумеется: это входит в цену билета. Но все равно, это больше, чем обычная толпа.

Футбольные трибуны устроены таким образом, что у вас возникает ощущение тесного физического контакта. Они похожи на загоны для скота, со всеми необходимыми атрибутами: с воротами, закрывающимися за ними; с ограждением, препятствующим им уйти (выбежать на поле); с помещением, где можно утолить простейшие потребности (голод и жажду); и, наконец, с местом для отправления естественных надобностей. Помню, как однажды на Ден прорвало единственный работавший туалет, и по ступеням на трибуне текла моча, а давка была такой сильной, что мне пришлось поджать ноги, чтобы не потерять ботинки, и я с ужасом представлял, как мои ноги в шерстяных носках погружаются в эту теплую, дымящуюся на прохладном воздухе жидкость. Условия кошмарные, но необходимые: если их улучшить, ощущения станут менее сильными. Я слышал, что на многих стадионах, после того как их покидают суппортеры, их чистят, окатывая их водой из шланга: еще одна явная аналогия с загонами для скота. Поэтому то, что возникает на трибунах футбольного стадиона, правильнее называть не толпой, а стадом, и это ощущение неизмеримо сильнее, чем в любом другом виде спорта, чем в любые моменты вашей повседневной жизни.

Здесь, в Кэмбридже, вечером во вторник, я – чужой среди чужих, но от этого ощущения физического контакта отделаться невозможно, если только не отделаться от него в прямом смысле – покинув стадион. Вы чувствуете, у вас просто нет выбора, чувствовать или нет, каждый важный момент игры – через толпу. Вы чувствуете удары по воротам. Вы чувствуете, как толпа задерживает дыхание, а потом, после очередного сэйва, разочарованно выдыхает воздух в едином порыве. И каждый раз, когда люди вокруг меня выдыхали, объем их грудных клеток увеличивался, и становилось еще теснее. Они замирали в искусственном свете осветительных мачт – вытягивали шеи вперед, стараясь разглядеть, станет ли этот удар тем, что принесет результат? И разочарование людей вокруг вас вы ощущаете физическим образом.

Физический контакт подобной интенсивности – вещь недопустимая в любой культуре. А в Англии, где прикосновение не входит в число «социальных знаков», и где даже рукопожатие привлекает внимание, это просто немыслимо – если только вы находитесь не в толпе.

Когда я пришел на эту игру, весь день проведя в офисе, голова моя была занята рабочими и личными проблемами, я не был и не собирался становиться, человеком толпы. Погода стояла ветреная и промозглая, и я ощущал ее сам – это мерзло мое тело. Я был, вместе со всеми моими мыслями и ощущениями, именно индивидуальностью. И это я стоял, окруженный со всех сторон чужими, иначе выглядящими, иначе говорящими, иначе пахнущими – но когда матч начался, что-то изменилось.

По ходу матча я вдруг заметил, что мечтаю о голе. Каждый опасный момент через толпу отдавался на мне в виде физического контакта, и вскоре я обнаружил, что жду, надеюсь, молюсь, чтобы вратарь «Миллуолла» наконец не справился бы с одним из ударов. Просмотр матча стал вытеснять все прочее. А так как все прочее включало в себя и все то, что является неотъемлемыми частями моей личности – то, что я вижу, обоняю, говорю, пою, ругаюсь, то, что чувствует мое тело – то я как бы перестал быть собой. Я не могу определить момент, когда вдруг я перестал замечать себя; просто в определенный период времени я вдруг почувствовал, что перестав быть собой. Матч подавил все мои мысли и чувства, и таким образом я, абсолютно безразличный к судьбе «Кэмбридж Юнайтед» человек, стал внимательнейшим зрителем.

И тогда игра – подавив меня во мне – стала для меня тем же, чем и для всех остальных. Она возбуждала, управляла, радовала и огорчала. Ощущения достигли такой высоты, что возникло желание, которое требовало утоления. Команда забьет – или пропустит. Выиграет – или потерпит поражение. Оргазм – или неудовлетворенность. Облегчение. Но что, если эта энергия, сконцентрированная в самом сердце толпы, не будет выпущена?

Девяносто минут истекли; свисток арбитра. Счет не открыт. Дополнительное время.

«Кэмбридж» пробился в Кубке Англии так далеко, сыграв вничью с тремя своими оппонентами. В одном случае пришлось проводить аж три переигровки. Команда уже привыкла к дополнительному времени. Отсутствие голов – своих и чужих – стало неотъемлемой частью их игры.

Отсутствие голов – неотъемлемая часть футбола вообще. Точно также, как отсутствие победителей и проигравших. В прошлое воскресенье было сыграно четыре матча. «Норвич Сити» и «Ливерпуль» сыграли 0:0. «Бристоль Роверс» и «Болтон Уондерерз» – 1:1. «Манчестер Юнайтед» забил гол и победил «Херефорд Юнайтед» 1:0. «Эвертон» победил «Шеффилд Уэнсдей» благодаря автоголу – победа пришла из-за чужой ошибки. А в субботу в восьми играх не было забито голов. Вничью завершилось десять матчей. В предыдущие выходные – двенадцать.

Люди, приходящие на футбол, сознают, что могут, как и в других видах спорта, стать свидетелями победы или поражения; но еще они сознают и то, что могут не увидеть ни того, ни другого. Точно так же они сознают, что могут не увидеть и голов. Гол – вещь неестественная. На его пути так много препятствий: правило «вне игры», теснота в штрафной площадке, узость самих ворот, мастерство вратаря и защитников, наконец. Но такова эта жестокая игра, что даже если это неестественное событие и произойдет, вы никогда не можете быть уверены, что увидете его. Это одна из иллюзий – что кульминацией просмотра футбола является гол; факт состоит как раз в том, что большинство людей его пропускают. Сам по себе гол увидеть достаточно сложно, если только вы не находитесь прямо за воротами, над воротами или не смотрите матч по телевизору; на самом деле понимание, что был забит гол, приходит только тогда, когда мяч касается сетки. Когда забивается гол, если не считать пенальти, есть промежуток времени, когда еще не ясно, был гол или нет: мертвое время. Мертвое время – не есть длинный промежуток времени, если смотреть на часы; это момент между тем, как мяч вроде бы пересек линию ворот и тем, когда он попадает, или не попадает, в сетку, и с точки зрения эмоционального восприятия этот момент бесконечен. Здесь, в Кэмбридже, где все зрители отчаянно ждали гола, где творил чудеса вратарь и таинственное поле вокруг ворот, было пять таких ударов. Пять ударов, после которых – особенно с нашего места напротив середины поля, на одном уровне с игроками – разглядеть, пересек ли мяч линию ворот, было невозможно. И каждый раз возникало одно и то же ощущение: люди вокруг меня натягивались, как тетива, как курок перед спуском. Но спуска не происходило. Гола не было. Мяч не попадал в сетку: он проходил мимо.

Ну когда, в конец-то концов, будет гол?

Некоторое время назад я был на Хэмпден Парк на финале Кубка Шотландии. Играли две команды из Глазго, «Селтик» и «Рейнджерс». На игре присутствовало шестьдесят шесть тысяч зрителей, половина в синем, это протестанты, половина в зеленом, это были католики. Я стоял на трибуне «Селтика». От поля трибуны были отделены решетками, поверх которых в четыре ряда шла проволока, закрученная в сторону суппортеров. Предупреждение было недвусмысленным: стаду нельзя выходить за решетку. Внизу каждого сектора были ворота, ведущие на поле. Ворота были закрыты намертво. За каждыми воротами стояли по три полицейских, спиной к полю: весь матч они смотрели только на зрителей. Ключ от ворот есть только у супервайзора; когда ворота нужно открыть, нужно звать его. Тогда ворота пришлось открывать дважды.

«Рейнджерс» открыли счет в самом конце первого тайма. В начале второго они забили второй. К пятидесятой минуте «Селтик» проигрывал 0:2.

Это было в самом начале – к тому времени я успел побывать на немногих матчах – и я еще толком не понимал, что происходит. Я понимал, что это зрелище – шестьдесят тысяч зрителей, половина в синем, половина в зеленом – отличается от всех других спортивных состязаний, свидетелем которых мне доводилось быть. Но теперь-то я понимаю, что истинной значимости происходящего тогда не понимал: «Рейнджерс» и «Селтик», протестанты и католики, финал Кубка. И «Селтик» проигрывает 0:2.

Гол «Селтика», когда он случился, был забит очень быстро; его засчитали, но никто толком ничего не понял. Никто не видел, кто ударил по воротам; вначале даже было неясно, был ли вообще удар по воротам. Повисла тишина – полное, недоверчивое безмолвие. Мертвое время, замерзшее время, отсутствие времени, даже не «гол или не гол». Никто ничего не понимал, и все шестьдесят шесть тысяч зрителей прокручивали этот момент в своей памяти снова и снова: гол? Пенальти? Вне игры? Мяч в сетке? Ну да: мяч в сетке. Еще раз: да, он там. Мяч в сетке. Неестественное свершилось. Гол стал фактом.

И тут, после тишины, раздался взрыв. Люди вокруг меня взмыли в воздух. Совершенно незнакомый мне человек, мгновение назад смотревший неприязненно и агрессивно, схватил меня за руки. Другой обнял меня. Я обернулся; меня поцеловали в щеку. Снова стиснули в объятиях. Все вокруг пришло в движение, и вдруг случилось движение, которое я еще не смог объяснить, как обнаружил, что падаю вперед, и все вокруг тоже падают вперед, вниз по каменным ступеням. Я скатился на пять или шесть ступенек вниз, и когда посмотрел вверх, не увидел ни одного стоящего на ногах. Все попадали; но ликование продолжалось. Люди вопили, едва поднявшись на колени. А кто-то еще лежал и в экстазе лежа махал ногами.

Полицейские открыли ворота и бегом кинулись на сектор. Я подумал, что начались беспорядки, и только потом осознал, что полицейские торопятся подобрать пострадавших. Их было пятеро. Один суппортер сломал ногу. Другой, судя по тому, как он держался за бок, сломал или повредил ребра. Остальные трое получили травмы головы. Один из них был без сознания.

Полицейские вернулись на свою позицию внизу сектора и закрыли ворота.

На девяностой минуте, когда поражение казалось неизбежным, «Селтик» сравнял счет. И опять, разве я мог тогда понять значимость? «Рейнджерс» и «Селтик», протестанты и католики, финал Кубка. И «Селтик» сравнивает счет на последней минуте основного времени.

Полиция во второй раз открыла ворота. Опять были пострадавшие, на этот раз так много, что носилок не хватило. Несколько человек унесли на каких-то металлических креслах – один полицейский держал его за спинку, второй за ножки, а травмированный суппортер полулежал в нем, опасно свесив голову на бок. Других клали на рекламные щиты, стоявшие вдоль поля. В одном случае оказание первой медицинской помощи превратилось в рекламу Marlboro Lights.

Полицейские вернулись на свою позицию внизу сектора. Ворота закрылись.

Ничего подобного нигде раньше я не видел – ни на одном спортивном состязании.

А теперь еще одна иллюстрация – с другого финала Кубка Шотландии, вновь между «Рейнджерс» и «Селтиком», и вновь на Хэмпден Парк в Глазго. Толпа дошла до такого состояния, что в конце игры тысячи людей выбежали на поле и выдернули из земли штанги ворот. Газеты описывали это так:

Подоспела конная полиция, и в свалке пострадало более пятидесяти человек. Решетки были сломаны, участники беспорядков облили деревянные доски виски и подожгли. Пламя распространилось на кассы, которые находятся всего в 20 ярдах от жилых строений. Возникла паника, особенно когда толпа атаковала пожарных, мешая им затушить огонь – не успели те еще пустить воду, как толпа принялась топтать шланг, а потом перерезала его ножами, сделав дальнейшие действия пожарных бесполезными.

Деревянные лавки загорелись. Подоспели еще полицейские, но когда они арестовали одного из суппортеров, другие пришли ему на помощь и отбили у полиции, ранив ножами двух полицейских и травмировав многих других. Драка продолжалась. Она выплеснулась за пределы стадиона; все уличные фонари в окрестностях оказались разбиты. Констебль полиции был ранен ножом в лицо.

В этом событии – два интересных момента: во-первых, это первый серьезный инцидент в истории футбола, связанный с массовыми беспорядками. Он имел место в апреле 1909 года. Все, что было до него – незначительные проявления вандализма в адрес чиновников, отменивших тот или иной матч, или нападения на судей, принявших то или иное спорное решение. Это были первые массовые беспорядки: шотландской футбольной лиге было всего двадцать лет.

А второй интересный момент – причина беспорядков: вторую субботу подряд матч между «Селтиком» и «Рейнджерс» не принес результата; вторую субботу подряд матч между «Селтиком» и «Рейнджерс» закончился вничью. И толпа не перенесла второго подряд матча без победы или поражения – без выхода энергии.

Закончился первый тайм дополнительного времени, голов забито все еще не было. Остались последние пятнадцать минут, но я уже смирился с ничьей. Я был уверен, что девять тысяч суппортеров «Кембриджа» тоже с ней смирились.

В общем, с ней смирились все, кроме самих игроков «Кэмбриджа». Они всерьез верили, что способны победить; они, похоже, не понимали, что им не должно хватить сил, что их стиль игры – длинные пасы, рывки, полная самоотдача – слишком изматывающий. После проведенного без замен первого тайма дополнительного времени казалось разумным играть от обороны, на ничью. Но вместо этого игроки «Кэмбридж Юнайтед» сделали обратное: больше длинных передач, больше рывков, еще больше самоотдачи. Похоже, у них открылись какие-то дополнительные резервы адреналина, и где-то в середине второго тайма стало казаться, что они вот-вот забьют.

Началось с углового. Ветер, свирепствовавший весь вечер, превратился едва ли не в ураган, и мяч взмыл в воздух и полетел к воротам. Все замерли в предвкушении гола – опять то самое физическое ощущение, ожидание гола, мольба о голе – последовал великолепный удар головой. И новый великолепный сэйв.

Новый угловой, на этот раз с другой стороны, и хотя ветер теперь не помогал, но и не дул прямо против, последовал хороший навес – и снова удар головой, и снова сэйв, и мяч через перекладину вновь вылетел за пределы поля.

Еще один угловой. И так дальше, шесть угловых. С одной стороны, с другой; с одной, с другой. С каждым разом ожидание гола нарастало. Но каждый сэйв, или прерванный пас, или заблокированный удар все больше убеждали меня в том, что голов мы не увидим.

На последней минуте голкипер «Миллуолла» решил потянуть время. Он тоже смирился с ничьей и, не желая рисковать, настроился уже на новую переигровку. Постояв с мячом у одного края штрафной площадки, он проешл с ним до другого, где, наконец, сделал пас защитнику, развернулся и пошел назад к воротам. Он не видел, что мяч отпасовали ему назад.

И когда гол наконец состоялся, это был нонсенс, ошибка, чудовищная несправедливость, времени исправить которую уже не осталось: пас назад вратарю в тот момент, когда вратарь не был готов его принять. На трибуне было слышно, как закричали игроки «Миллуолла». Мяч медленно, словно издеваясь, катился, катился, катился и наконец закатился в ворота. И тут матч кончился. «Миллуолл» победил сам себя, забив гол в свои ворота.

Последовало ожидаемое ликование. Как забит гол, неважно; важно, что он забит. «Кэмбридж Юнайтед» вышел в четвертьфинал.

Домой я возвращался на машине. Нарушив правила, я припарковал ее рядом с газовой станцией, и когда вернулся за ней, к немалому своему удивлению обнаружил, что припаркованная рядом – тоже с нарушением правил – машина принадлежит моему соседу по стадиону, тому самому приветливому мужчине, от которого так сильно пахнет американскими сигаретами. Мы приветствовали друг друга – максимально приветливо, но с минимальным участием физического контакта. Я слегка поднял бровь – левую, кажется. Он слегка приоткрыл рот. И это было правильно: разговор сейчас – даже простой обмен поздравлениями – был бы вопиющим нарушением этикета.

ДОУС РОУД, ФУЛХЭМ

Что происходит, когда начинается «махач»?

Час дня, Роберт хочет показать мне; Роберт хочет, чтобы я увидел все как можно ближе. Что-то должно случиться, и Роберт не хочет, чтобы я это пропустил. С одиннадцати утра суппортеры «Манчестер Юнайтед» собирались в «Мэнор Хаус», большом викторианском пабе, а заодно снукер-клубе, что в Северном Лондоне, и теперь в пабе собралось столько народу, что не хватало кружек. Люди стояли на столе для игры в снукер, так как на полу не было места, а некоторые заказывали выпивку с улицы, так как пройти внутрь они просто не могли. И вот внезапно паб опустел, и все идут по Севен Систерс Роуд в Тоттенхэм.

Все, кроме Сэмми, который приехать не смог.

Говорят, что Сэмми, прошептал мне Роберт, убил человека, и здесь есть люди, приехавшие специально за ним. Они будут охотиться за ним вечно – в этом году, в следующем, всю жизнь. Действительно ли он убийца – не важно. Важно, что они так думают.

Шагали мы быстро, и Роберт чуть ли не тащил меня за рукав, все время что-то объясняя, мой гид и телохранитель, тащил вперед, чтобы я ничего не пропустил, и в то же время постоянно озирался по сторонам, не видно ли оппонентов.

«Они могут появиться в любую минуту», – сказал Роберт, – «как снайперы. У них будут ножи. Они режут людей пером и сваливают».

Появилась полиция – на вэнах, рыча моторами, они вылетели из перпендикулярной улицы, где ждали суппортеров «Юнайтед» – и в ответ все еще больше ускорили шаг.

Справа от нас были высотки. Слева от нас были высотки. Могло создаться впечатление, что мы в Варшаве или где-то в пригородах Москвы, если бы только на всем остальном не стояла столь явная печать Северного Лондона – витающая в воздухе грязь, что пропитывает кожу, автомобильные выхлопы, газеты, что гоняет по улицам ветер. Мы прошли мимо офиса какого-то врача, двери и окна в котором были задраены, и нескольких зданий, почерневшими от смога. Под окнами этих зданий валялась куча всевозможных вещей: сломанный пластмассовый стул, простыня, резиновый ботинок розового цвета, сморщенные пустые упаковки от чего угодно – чипсов, орешков, подгузников, кефира, желтая бумажная обертка от чизбургера. Кругом виднелись куски пластмассы – красные, белые, бесцветные, пластиковые чашки, пластиковые тарелки – коробки из-под продуктов, банки из-под пива, плюс бесчисленные окурки. На другой стороне улицы я заметил белую тележку из-под мороженого, и прячущуюся за ней проститутку.

«Быстрее», – сказал Роберт и снова потащил меня за собой.

Мы ускорились; мимо пролетали магазины, закрытые на железные засовы, маленькие магазинчики, торгующие чем-нибудь одним – жареной картошкой с рыбой, кебабами, автозапчастями, куриными окорочками, кафе, работающее с шести утра до четырех дня, закусочная, мастерская по ремонту ремней, мастерская по ремонту обуви, новую и подержанную мебель покупаем и продаем, стойка с газетами, еще одна мастерская по ремонту обуви, евангелистская церковь, страхование жизни, женская одежда, краски для дома (только белая эмульсия, очень много белой эмульсии) – и вот показался вход на станции метро «Севен Систерс».

«Вот здесь это случилось», – сказал Роберт. «Здесь тогда человека убили».

В прошлом сезоне здесь сломали позвоночник одному суппортеру.

«Это было очень, очень плохо», – сказал Роберт; и наверное, потому, что Роберт никогда не говорил ни о чем «очень, очень плохо», даже тогда, когда называл ему вещи, которые в моем представлении были именно «очень, очень плохими», я понял, что его «очень, очень плохо» означает, что это было и в самом деле ужасно. Это была драка, дрались две сотни людей, дрались прямо на эскалаторе – суппортеры «Тоттенхэма» бежали снизу вверх, суппортеры «Манчестер Юнайтед» – сверху вниз, и в самый разгар драки кто-то нажал кнопку экстренной остановки, и все попадали. Несколько человек потеряли сознание, многие получили переломы – рук, ног, ребер – движение по Севен Систерс Роуд перекрыли, чтобы освободить дорогу для скорых. А когда все встали, внизу эскалатора осталось лежать мертвое тело.

«Вот почему Сэмми сегодня нет здесь», – сказал Роберт. «Неважно, что это невозможно доказать в суде. Поэтому он больше никогда не сможет приехать на „Тоттенхэм“.

Сразу за станцией метро был перекресток, и суппортеры «Юнайтед» повернули налево, на Хай Роуд, которая вела к Уайт Харт Лейн. И в этот момент на другой стороне улицы я увидел их: сотни суппортеров «Тоттенхэма», около тысячи, наверное, не меньше, чем приехало суппортеров «Юнайтед». Так же как и полиция, они ждали суппортеров из Манчестера, а те – именно поэтому Роберт шел в первых рядах – знали, что их будут ждать.

«Приготовься», – сказал Роберт, вновь шепотом, словно суппортеры на другой стороне улицы могли его услышать, сквозь шум уличного движения и крики полицейских.

«Сейчас понесется», – добавил Роберт; мы перешли почти на бег, и фаны «Тоттенхэма» – тоже, только они сделали это через дорогу от нас, все стремились обойти полицейских, чтобы успеть пересечь улицу.

Дорогу нам загородил полицейский с собакой – впереди нас шло человек восемь, а самым первым шел Роберт. Полицейский запыхался. Он отлично понимал, что происходит, все полицейские понимали это, и потому хотел перерезать нам дорогу, заставить нас замедлить ход, не дать ситуации выйти из-под контроля. Он был очень возбужден, движения его были порывисты, по глазам его было понятно, что он знает: в любой момент он может оказаться в эпицентре массового побоища. Своего пса он держал за ошейник, так чтобы длинный поводок, который он держал в другой руке, можно было использовать вроде кнута.

«Назад!», – крикнул он, размахивая свободным концом поводка над головой, словно ковбой. «Назад!» – и тут меня словно ожгло: боль, жгучая боль поперек лица. Он махал поводком прямо перед нашими лицами, и наконец задел мое. Я разозлился и крикнул ему, чтобы он назвал нам свой номер.

«Мы никого не трогаем», – сказал я ему, – «мы просто идем на футбол. Кто дал вам право меня бить?«

Он уставился на меня; во взгляде его читались два чувства – ярость и недоумение, он лихорадочно соображал, не ослышался ли: голос с американским акцентом требует, чтобы он назвал свой номер.

«Скажи ему, что ты – журналист», – крикнул мне ктото сзади. «Скажи ему, что напишешь статью про жестокость полиции».

Полицейский отпустил длинный конец поводка, теперь он волочился по земле, и остановился вместе со своей собакой, все еще тупо глядя на меня.

«Скажи ему», – закричал еще кто-то, «что напишешь о нем статью».

Помню, в этот момент я подумал, что зашел слишком далеко. Я стал одним из них. Вот он я, меня ударил полицейский за то, что я сопротивлялся ему, и суппортеры позади меня поддерживают меня – суппортеры позади меня? Тысяча суппортеров позади меня: я – впереди, среди людей, возглавляющих толпу. Но тут что-то произошло сзади – кто-то пересек улицу – и две линии суппортеров, «Юнайтед» с одной стороны, «Тоттенхэма» с другой, смешались; с обеих сторон раздался рев.

«Осторожнее!», – сказал мне Роберт, – «помни о ножах! Понеслась!«

Однако не понеслась, и что это было, осталось невыясненным – фальстарт? – тут мы увидели бегущего по улице суппортера, за которым гнались два полицейских; один подставил ему ножку, суппортер упал, закрыв руками голову, а полицейские принялись пинать его ногами.

Потом что-то случилось впереди, но что, видно нам не было – суппортеры растянулись на полмили, вновь раздался рев, и снова ничего не случилось.

«Сейчас понесется», – повторил Роберт, – «сейчас понесется».

Было ясно, что что-то должно произойти, но также было ясно, что это «что-то» никак не обойдется без участия полиции. Неужели Роберт имел в виду полицию? Полиции было слишком много – недостаточно для того, чтобы иметь численный перевес, но вполне достаточно, чтобы занять такую позицию, что тем, кто решится действовать, неминуемо придется вначале атаковать полицейских. Они преграждали путь – наглухо. Одно дело – драться с теми, кто хочет драться с тобой; драться с теми, кто хочет тебя арестовать – совсем другое. Этого делать нельзя. Вернее, можно – но только тогда, если вы уверены, что они не смогут вас арестовать. Но полицию победить нельзя. Две тысячи людей шли по двум сторонам улицы, провоцируя друг друга, пытаясь довести себя до такого состояния, в котором атаковать полицейских станет возможным.

Эта дорога, обычная улица Северного Лондона, самая прямая во всем городе, А10, вела меня как раз домой, в Кэмбридж, выполняла теперь очень важную функцию. Они отделяла суппортеров «Тоттенхэма» от суппортеров «Юнайтед». Она отделяла от полиции. Но еще она отделяла их от того, к чему они все стремились. И они понимали это. Оставаться на тротуаре – значило остаться законопослушым гражданином. Сойти на проезжую часть – нарушить закон. Черта была практически осязаемой. Я оглянулся назад: суппортеры приближались к этой черте, пробовали ее, топтались у нее, хотели пересечь ее – но не могли. Кто-то особенно агрессивный то и дело сходил с тротуара, но те, кто должны были идти следом, не шли, он метался какое-то время вдоль черты, потом ему это надоедало, и он снова скрывался в толпе. Потом кто-то с другой стороны делал то же самое – и снова никто не бросался за ним – и тоже отступал. Эта улица – такая обыкновенная – была той самой чертой, которую толпа, чтобы стать толпой «насильственной», должна была пересечь.

О толпе наговорили кучу всяких разных вещей. Толпа не имеет разума.

Толпа примитивна; толпа ведет себя варварски; толпа ведет себя по-детски.

Толпа непостоянна, капризна. Толпа – грязные люди без имени (Кларендон). Толпа – безымянное чудовище (Габриель Тард). Толпа – дикое животное (Александр Гамильтон, Ипполит Тайн, Сципио Сигеле). Толпа подобна стаду овец (Платон), стае волков (Платон), лошади – послушной, когда стоит в стойле, и дикой, когда ее выпускают на волю. Толпа подобна огню, получившему свободу, уничтожающему на своем пути все, и в конце концов – самое себя (Томас Карлайл). Толпа находится в состоянии лихорадки, делирия, гипноза (Густав Ле Бон). Толпе нет дела до теории Дарвина. Толпе нет дела до теории Фрейда. Толпа убила Сократа; толпа убила Христа. Толпа убивает – штурмуя Бастилию, Зимний Дворец, на улицах Вены, в грязных переулках Сойето.

А из кого состоит толпа? Из хулиганов, бродяг, безработных, преступников (Тайн). Психопатов, неврастеников, буйнопомешанных (Ле Бон). Грязной каймы, оседающей на стенках после кипячения (Гиббон). Из великих варваров (Гитлер) и банального рабочего класса, который требует только хлеба и зрелищ (опять-таки Гитлер). Людей, повинующихся импульсам не головного, а спинного мозга (Ле Бон). Людей, которым чужды интеллигентость, способность мыслить самостоятельно, здравый смысл, людей, легко подчиняющихся чужому влиянию, влиянию провокаторов, коммунистов, фашистов, расистов, националистов, фалангистов и шпионов. Людей, жаждущих повиноваться (Ле Бон), желающих подчиняться (Фрейд). Толпа нуждается в управлении. Толпе нужен вождь – отец, шеф, тиран, император, командир. Ей нужен Гитлер, ей нужен Муссолини. Толпа – пациент, которому нужен доктор, человек на сеансе гипноза, которому нужен гипнотизер. Толпа – это масса, она хочет, чтобы ей манипулировали, контролировали, вели.

Толпа – это не мы.

Но кому принадлежат все эти метафоры? Фрейду, Бурку, историкам французской революции, деятелям девятнадцатого столетия, журналистам. То есть кто рассказывает нам. Что есть толпа? Не сама толпа – толпа не рассказывает историй; наблюдатели за толпой, те, кто наблюдал за ней, как вы наблюдаете за чем-нибудь, глядя из своего окна. Эдмунд Бурк переехал в Лондон и знал о революции с чужих слов. Ипполит Тайн о парижской коммуне читал в английских газетах, а потом читал лекции о ней в Оксфорде. А единственная толпа, которую видел Густав Ле Бон, «создатель теории толпы» – это, похоже, толпа спешащих за покупками парижан. Кроме того, свою теорию Ле Бон обильно подкрепил пассажами из Сципио Сигеле, Габриэля Тарда и (неизбежно) Ипполита Тайна. Фрейд, два года спустя после окончания Первой Мировой с ее разгулом национализма и антисемитизма создавший собственную теорию толпы и ее лидеров, основывал ее на трудах «непревзойденного» Густава Ле Бона.

История толпы – это история страха: страха стать жертвой, страха утери имущества, страха террора (и Террора тоже); этот страх настолько силен, что ему просто необходимо дать имя – чтобы чувствовать себя безопаснее. Теории толпы – наглядный пример. Они дают нам политику насилия и его социологию. С их помощью мы объясняем революции и свое эго. Они говорят, где причина, а где следствие, рассказывают нам о подавлении, жестокости, несправедливости, тюрьмах и пытках, цене хлеба, потере земли, эксплуатации, последствиях механизации и дегуманизации человечества. Теории толпы объясняют нам о толпе и насилии все – правильные посылки все время приводят к правильным результатам. Теории толпы объясняют, почему – неустанно, шумно, так громко, что страх больше нам не страшен. Но теории толпы крайне редко объясняют нам, что: что происходит, когда начинается «махач», что такое страх, как это – быть частью толпы, быть одним из ее создателей.

В моей коллекции есть фотография, на которой запечатлены уличные беспорядки в Югославии, в городе Сплит. Стоит описать ее.

На фотографии – толпа, сплошь одни мужчины. Это хорватские националисты, они окружили армейский танк, посланный восстановить порядок. Фотограф – неизвестно кто – располагался над толпой, вероятно, проезжал мимо в автомобиле, или стоял на балконе близлежащего здания. Некоторых из протестующих прижало к самому танку, видно, как они в панике пытаются уйти в сторону. Двигаются только они. Остальные стоят. Стоят спокойно, «уверенно». В других обстоятельствах их можно было бы принять за зевак или посетителей какого-нибудь зрелища – то же выражение на лицах, выражение людей, ждущих, что вот-вот случится нечто. Или не случится. Да, они тоже ждут, что случится нечто. Или не случится.

Пятеро человек взобрались на танк. Шестой, его почти не видно, пытается вскарабкаться сбоку, видны только его руки, как он расставляет их, чтобы не упасть. Седьмой стоит спереди, он боится попасть под гусеницы, и потому хочет залезть на танк спереди. Остальные стоят чуть поодаль, они стараются не оказаться под прицелом у танкистов, они знают, что к танку, как к змее, нужно подходить сзади. Все они короткостриженые и гладко выбритые, только у одного виднеются усы. Усатый залез на танк первым, но сзади его тянут за куртку – вот-вот оторвется рукав. Человек, который его тянет, хочет добраться до того, что сейчас находится в руках у усатого. Это голова командира танка. Усатый нагнулся над люком и обхватил руками голову танкиста – большие пальцы вошли в глазные орбиты – и тянет за подбородок вверх. Опять-таки, метафора со змеей: подходишь сзади, хватаешь за голову и открываешь пасть, чтобы вырвать ядовитый зуб.

Это что, поступок смелого человека? Или это толпа?

Согласно газетным сообщениям, в тот день в Сплите погиб один солдат. Вполне может быть, что им был этот танкист. Мне приходилось читать статьи, где рассказывалось про ужасные убийства в Югославии – убийства жестокие, с расчленением живых человеческих тел. Мы знаем, что журналисты часто преувеличивают, чтобы было чем заполнить газетные полосы, выпуски новостей, фильмы. О человеческой натуре иллюзий мы тоже не имеем: это сидит во всех нас и, несмотря на все достижения научно-технического прогресса, иногда прорывается наружу. Мы знаем, как ведет себя толпа, особенно агрессивная. Но, опять-таки, эта толпа – не мы. На беспорядки в Югославии легко не обращать внимания; нестабильное государство; «это не мы». Еще легче не обращать внимания на беспорядки в ЮАР или Индии – эти страны, столь удаленные от нас географически и далекие культурно, очевидно «не мы»: ведь там, среди «неразвитых», «нецивилизованных», «примитивных» (терминология 19 столетия) народов, беспорядки – в порядке вещей, разве не так? Но точно так же можно не обращать внимания и на беспорядки, происходящие за окнами вашего дома. Лондон, почти центр, толпа, беспорядки – но это толпа, приходим мы к выводу, то есть не мы. А вот уже в провинции толпа бушует, недовольная закрытием пабов – но это опять-таки толпа, опять-таки не мы.

31 марта 1990 года в Лондоне в ходе демонстрации протеста против введения подушного налога разразились массовые беспорядки, в которых пострадало 132 человека, 20 полицейских лошадей, было разгромлено 40 магазинов, а всего урон исчислялся миллионами фунтов стерлингов. В демонстрации участвовало сорок тысяч человек. А сколько в беспорядках? Трафальгарская площадь добрых три часа принадлежала им. Сколько их там было? Три тысячи? Пять? Десять? Англия, написали на следующий день в газете, где я работал – цивилизованная страна. Как такое могло случиться? Видимо, одиозные политики спровоцировали протестантов. Видимо, во всем виноваты отбросы общества, маргинальные элементы, анархисты, несостоявшиеся революционеры, противники демократии. Речь прокурора в суде вполне могла принадлежать Бурку – или Тайну, или Ле Бону. Толпа, похоже, опять-таки оказалась не нами.

Двумя годами ранее, 19 марта 1988 года, в участников похоронной процессии в Белфасте едва не въехал серебристый «фольксваген пассат». Покойного, тридцатилетнего Кевина Брэди, три дня назад убил фанатик-юнионист. Водителя и пассажира (оба – армейские сержанты, были в тот день в штатском) скорбящие выволокли из машины, избили, сорвали одежду и пристрелили, оставив истерзанные тела лежать на земле.

Это что, поступок смелых людей? Или это толпа?

За гробом шли две тысячи человек. Некоторые из них были членами ИРА; можно предположить, что среди прочих были их сторонники. Подавляющее большинство, однако, можно отнести ко вполне добропорядочным членам общества: таксисты; лавочники; люди, у которых есть семьи, работа, имущество. Да и само убийство происходило на фоне симпатичных домиков, припаркованных рядом машин, деревьев – это было в пригороде. Кто они, участники этой процессии? Если верить Тому Кингу, впоследствии секретарю правительства Северной Ирландии – террористы, исчадия ада. Если верить пресс-секретарю полиции Ольстера – лишенные жизненных ориентиров граждане. Голодные хищники римского колизея («Санди Телеграф»), животные, пылающие ненавистью («Индепендент»), племя каннибалов («Санди Таймс»). «Нет такой низости», – сказала Маргарет Тэтчер, – «до какой эти люди не могли бы пасть». Хулиганы, террористы, отребье, «отродье ИРА». И тут же начались поиски лидеров – все время ищут лидеров, и они моментально были найдены в лице лидеров ИРА, превративших людей в «озверевшую средневековую толпу».

Давайте попробуем спроецировать ту ситуацию на себя. Вы пришли на похороны друга, может быть – родственника, вместе с еще тремя людьми убитого в ходе беспорядков, всего в ходе которых пострадало более шестидесяти человек. Перед похоронами вас обыскивают на предмет оружия. Наконец траурная процессия начинается. А через полчаса появляется автомобиль, несущийся вам навстречу на дикой скорости. Больше машин на улице нет. Включены фары, водитель жмет на сигнал. Не сбавляя скорость, машина вылетает на тротуар и едет прямо в направлении группы детей. Они разбегаются в стороны, автомобиль останавливается, его заносит так, что он перекрывает дорогу катафалку. «Пьяные!», кричит кто-то. «Британцы! Это британцы!», кричит кто-то еще. Вы испуганы. Все испуганы, две тысячи человек – действительно две тысячи? – окружают машину. На нее обрушивается град ударов, кто-то забирается на крышу, и когда водитель вылезает из автомобиля, в руках его появляется пистолет – пистолет?

Любая толпа чувствует, когда нарушает закон, и те, кто был в этой, отлично понимали, что могут лишить этих двух людей жизни. И что, вы всерьез считаете, что могли бы остановить их?

Толпа – не мы. Никогда. Еще двумя годами раньше, две субботы, последняя апреля и первая мая, беспорядки у агентства Ньюс Интернэшнл в Уоппинге. Только что вроде бы взрослые, рассудительные люди – полисмены и работники агентства, у которых есть семьи, кредиты в банке, которые платят налоги – вдруг начали вести себя абсолютно иррационально. Но это я так думал. В газетах на следующий день я прочитал, что беспорядки стали следствием действий анархистов и провокаторов. Еще годом ранее, в мае 1985 года, Эйзель: виноваты не фаны «Ливерпуля». Один за другим авторитетные люди – мэр, бывший судья, владелец футбольного клуба – заявили, что беспорядки организовали члены Национального Фронта, не из Ливерпуля, из Лондона. Еще годом ранее, в 1984-м. Беспорядки шахтеров: снова провокаторы, плюс леворадикальные группировки. И даже само футбольное насилие: не обычные суппортеры, а меньшинство – траблмейкеры, подонки, криминальные элементы, ложка дегтя в бочке меда; именно это я повторял про себя, когда в последнем туре сезона, через четыре часа после того, как я шел по улицам Тотенхэма вместе с парнями из Манчестера, стал свидетелем грандиозной драки у вокзала Кингз Кросс. В драке участвовали фаны многих клубов – лондонцы возвращались домой, провинциалы уезжали. Куда бы я ни бросал взгляд, всюду шла массовая драка – жестокое, просто-таки средневековое в своей примитивности побоище. Движение перекрыли на целый час, но драка продолжалась. Вокруг вокзала тоже шла драка. Дрались на Йорк-уэй; дрались на Пентонвилл-роуд; дрались у входа на станцию метро. Прислушавшись, вдалеке я услышал вой сирен – это дрались у Юстонского вокзала. Я поймал такси и попросил водителя повозить меня взад-вперед по Юстон-роуд. Там было море полиции, пожарные, машины скорой помощи, в небе парили вертолеты – но драка все равно продолжалась. Сколько народу принимало в ней участие, подсчитать возможным не представлялось; но учитывая пространство, на котором все это происходило, дрались тысячи людей. Но эти тысячи – тоже не мы.

Пожалуй, нам стоит вернуться к югославской фотографии.

Она меня все больше заинтриговывает. Мужчины на ней хорошо одеты – двое в модных кожаных куртках, один в пиджаке и галстуке – судя по всему, у них хорошая работа, где-нибудь в офисе или магазине. Они вполне взрослые, с нормальными лицами, у одного даже стильная прическа. В их действиях виден расчет – к вооруженным людям они подошли сзади. Смело, но если подумать, риск, в общем-то, невелик. Вглядываясь в фотографию, я понимаю, что толпа, окружив танк, оказалась неспособна совершить следующий шаг – вопиюще преступный, антиобщественный, противозаконный – пока один человек, усатый, не вскарабкался на танк. И он никакой не лидер, по крайней мере, не в том смысле, в каком принято говорить про лидеров толпы. Он пришел сюда не возглавлять, призывать, убеждать, гипнотизировать, не вести за собой, да и не получилось бы у него это, если бы он попытался. И хотя по фотографии может сложиться впечатление, что он – главный виновник – в конце концов, вот же он, его хорошо видно – но никакого влияния на толпу он не оказывает. Он просто первым переступил черту, черту, которую все присутствующие там отлично видят, черту, отделяющую один тип поведения от другого. Он вышел за рамки под влиянием толпы, без толпы это было бы невозможно, даже если сама толпа не готова идти следом: пока не готова.

Эти рамки есть всегда; любая толпа изначально находится в определенных рамках. Есть правила: вот это можно, а вот это уже нельзя. У марша есть маршрут, есть пункт назначения. Пикетчики знают: вот сюда идти нельзя. Политическая демонстрация: есть политик, который ее возглавляет, ее связующее звено. Парад, марш протеста, траурное шествие: полицейский кордон, тротуар, улица, чужая собственность вокруг. Вот здесь толпа идти может, здесь – нет. Форма существования, стремящаяся к выходу за предел. Я уже говорил о том, как перманентное, физически ощущаемое единство, царящее на футбольном стадионе, приводит к тому, что индивидуум на время прекращает быть собой и растворяется в толпе, впитывая в себя ее эмоции, ее силу. Но опять-таки: это бесформие – кажущееся. Бытие зрителя очень, если можно так выразиться, структурировано: билет, подчеркивающий ваше право находиться на стадионе; и ворота стадиона, как бы говорящие: то, что можно здесь, внутри, нельзя там, снаружи. Сама архитектура служит демаркационной линией. Сам вид стадиона, бетонный или кирпичный снаружи, наводит на мысль, что мир «наружный» – пуст и никчемен, там ничего нельзя. А внутри – море лиц, стиснутых так близко, как только позволяют человеческие тела, и оно как бы говорит само себе: здесь все возможно. Снаружи – одно, внутри – другое; потом – опять наружу, и толпа прекращает быть толпой: все, матч кончился, толпа достигла конечной точки своего существования. В каждой толпе есть нечто, что держит ее в определенных рамках, контролирует то, что в принципе неконтролируемо.

Но когда сделан шаг за грань, рамки исчезают?

Здесь, на улицах Тоттенхэма, я стал свидетелем того, как то один, то другой человек балансируют на этой грани, словно пытаясь подвести толпу к той точке, после достижения которой станет возможным последний шаг, шаг к тому, чем хочет быть эта толпа. В двух словах идея сводится к пересечению: переступить черту, переступать которую нельзя. Абсолютно все восстает против пересечения. Вся повседневная жизнь, каждый ее закон, заученный, усвоенный, уважаемый, немыслимый неисполненным, протестовал против этого последнего шага.

И опять фотография из Сплита. Следом за усатым на танк взобрались еще пять или шесть человек. Это не невротики и психопаты Ле Бона, и не «городской мусор» Гиббона; нет, это обычные люди, обычные члены общества, с одним маленьким, но чрезвычайно важным дополнением: сделав то, чего делать нельзя, они уже не могут вернуться в толпу, окружающую их. Перейдя черту, они оказались за пределами цивилизации. На лице человека, что хватает усатого за рукав, мечтающего о том, как бы добраться до танкиста, застыло одно выражение. Не паника, не страх, не ярость и не жажда возмездия. Это возбуждение.

В жизни любого человека не так много моментов, когда цивилизация отступает, когда все устои общества – работа, дом, повседневность, ответственность, свобода выбора, права, обязанности, все, что делает нас гражданами – исчезает. В английском, величайшем языке империализма, нет глагола-антонима глаголу «цивилизировать», нет слова, что описывало бы состояние неподчинения правилам, которым должен следовать гражданин. Жизнь наша устроена таким образом, чтобы держаться в рамках старого, упорядоченного, и опасаться нового, неизведанного. А помогает нам в этом множество вещей. Мое место в обществе, меня как гражданина определяет совокупность всевозможных условностей и деталей. Каждый мой день расписан заранее: я просыпаюсь, иду в туалет, ем, принимаю душ, еду на работу, пишу статьи, звоню по телефону, оплачиваю счета, сверяюсь с ежедневником, пью кофе, иду в туалет, общаюсь с людьми, обедаю, езжу на встречи, еду домой, прихожу домой, ужинаю, пью, иду в туалет, развлекаюсь, трахаюсь, иду в туалет, чищу зубы, сплю. У меня есть дом, мое убежище. Я покидаю его утром и возвращаюсь в него вечером – он есть, это несомненный факт, и он не просто существует, он подтверждает и мое существование. Он принадлежит мне согласно своего рода соглашению между мной, моей работой, банком и местными властями. Я – коллекционер, не в буквальном понимании этого слова, а в его глубинном смысле: мои фотографии, мои статьи, моя мебель (подобранная именно таким образом), моя библиотека (подобранная именно таким образом), мои друзья и те, кого я люблю (подобранные именно таким образом), образ моего существования призваны делать комфортной мою жизнь, мою работу, мое восприятие самого себя. Я окружаю себя вещами, собственностью, заполняю пространство вокруг себя: я его персонализирую; я делаю его личным; я делаю его своим.

Но кроме того, я рассматриваю все это как груз, ношу. Это барьер, отделяющий меня от всего, чего я не понимаю. Это мой медиатор, фильтр, пропускающий не все, а лишь определенное, избранное мною. Именно поэтому так волнительны моменты, пусть даже короткие, особенно короткие, когда все это исчезает: рвется ткань, обрывается связь, сгорает дом – что угодно. Этот ряд – опять-таки барьер: я волнуюсь, не зная, что ждет меня по ту сторону, я возбужден. И нет чувства сильнее. Здесь, за гранью антиобщественного, анти-цивилизованного, антицивилизующего, появляется то, что Сюзан Зонтаг называет изящно «предчувствием запредельного»: возбуждение достигает такой степени, что все, что к нему не относится, теряет смысл, индивидуальность исчезает, растворяется в нем. Что это за состояния? Их так немного, но устоять перед ними нельзя. Религиозный экстаз. Сексуальное возбуждение. Боль – боль настолько сильная, что думать о чем-то помимо нее невозможно. Пламя. Некоторые наркотики. Преступление. Нахождение в толпе. И – самое сильное – нахождение в преступной толпе. Там находится ничто. Ничто в своей красоте, простоте, в отрицающей все чистоте.

И последняя картина: декабрьский матч против «Челси». Все утро суппортеры собирались в «Льве и ягненке», ирландском пабе неподалеку от Юстонского вокзала, минуя крупные магистрали, подъезжали на предварительно заказанных автобусах, минивэнах, личных авто. Оба помещения паба были забиты битком – было душно, влажно, неуютно – пол представлял собой смесь пролитого пива, грязи и сырости. Двигаться было невозможно. Я попытался взять пива, но не смог пробиться к стойке. Примерно в час тридцать прибыли те, кого ждали, и все в уже знакомой мне манере вышли из паба. Будто объявили эвакуацию – народ вывалил на улицу, свернул на широкую Юстон Роуд, перекрыв движение сразу в обе стороны, и двинулся вперед – все торопились, никто не хотел оставаться сзади – вокруг чувствовалось все то же радостно-оживленное чувство, чувство пребывания в толпе.

Мы прошли мимо станции метро «Юстон Стэйшн» (слишком много полиции) и двинулись к следующей, «Юстон Сквер», сметая по пути рекламные щиты, турникеты, ограждения, никто не заплатил при входе, и никто никого не остановил, лавиной все хлынули вниз, а у подножия эскалатора стоял поезд, чьи двери тут же заблокировали и держали до тех пор, пока все не зайдут в вагоны

Но поезд не ехал.

Двери в конце концов закрылись, но поезд по-прежнему стоял на платформе. Он ждал; машинист ждал – ждал чего-то; какого-то знака; а скорее всего, полиции. Все вагоны, от первого до последнего, были забиты суппортерами. Все места были заняты; повсюду, где можно было сидеть, стоять, висеть, примоститься, находились люди. Это напоминало давку в час пик. В вагоне стало жарко и почти невыносимо. Кто-то нажал кнопку экстренного открытия дверей, но двери не открылись. Суппортеры начали кричать. Они колотили по стеклам. Они раскачивали вагон из стороны в сторону.

И тогда поезд тронулся и постепенно разогнался до максимальной скорости. Он не остановился на следующей станции, «Грейт Портланд Стрит». Точно также он пронесся мимо следующей, «Бейкер Стрит», и следующей, «Эдгар Сквер», и тогда стало понятно, что он вообще не остановится нигде, пока мы не попадем в Челси (если, конечно, мы собираемся туда). Мне бросилась в глаза парочка лет пятидесяти с большими продуктовыми сумками – выбрались в субботу за покупками, и теперь весь день коту под хвост из-за того, что они сели «не на тот» поезд. Они явно нервничали, не зная, где в конце концов окажутся. Из темноты вынырнула платформа «Ноттинг Хилл», и снова растворилась во мраке.

Поезд остановился только на «Фулхэм Бродуэй» – ближайшей к стадиону станции – и тут, даром что были все эти тщательные приготовления и продуманные маршруты, не было видно никого кроме полицейских. От них рябило в глазах. Больше на станции не было никого. Когда мы поднялись по лестнице, показалось, что и снаружи одни они, но тут посреди всеобщей толкотни и давки кто-то сказал, что разглядел «их парней».

В тесноте перед входом на стадион полицейские шеренги казались уже не такими плотными – я заметил, как рыжеволосый парень «Челси» проскользнул в толпу суппортеров из Манчестера. Он пошел следом за одним из них. Он хлопнул того по плечу, и когда тот обернулся, тяжелым предметом – арматурой или чем-то вроде нее – который он держал обеими руками, ударил суппортера поперек шеи, прямо по кадыку. Сила удара была такова, что суппортер «Манчестера» потерял равновесие, на несколько дюймов оторвался от земли, и рухнул как подкошенный, потеряв сознание. А суппортер «Челси» моментально растворился в толпе – я даже не заметил, как.

На стадионе полицейский контроль продолжался, хотя и не такой тесный – один ряд полицейских стоял внизу, по ту сторону ограждения; другой – наверху; и еще два справа и слева, дабы не допустить контакта между местными и приезжими суппортерами. Казалось, что полицейские довольны уже тем, что оцепили это пространство – потому как войти внутрь они не могли. Суппортерам же «Челси» удалось «зайти на сектор» – подобно уличному рыжему террористу, то тут, то там они провоцировали небольшие стычки, по большей части оставшиеся незаметными для полиции. У меня создалось впечатление, что полицейские рады «не замечать» того, что происходит внутри оцепленного ими пространства – их беспокоило то, чтобы ничего не было снаружи, а если кому достанется внутри – что ж, сам виноват, виноват хотя бы тем, что оказался там.

Это было неприятное ощущение. Да и сама атмосфера, в которой проходила игра, была неприятной – колючей, неуютной. Было холодно, дул сильный ветер: глаза слезились от мелкой пыли, я ощущал ее на волосах и на теле под одеждой. Не прекращалось движение: народу внутри оказалось слишком много, знакомый трюк, чтобы убрать людей с улицы, и все, что оставалось – пытаться не упасть да толкаться, чтобы хоть что-то видеть на поле. То и дело что-то где-то происходило, спровоцированное теми, что «зашли на сектор», и все вставали на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы разглядеть, что именно, но разглядеть не удавалось. А потом что-то случалось в другом месте, и шеи вытягивались уже в другом направлении. И далее в том же духе. Кто-то вдруг начал кидать горящие шашки – стоявшему рядом со мной такая чиркнула по лбу. Было неприятно, «клаустрофобично». Вокруг говорили, что кого-то пырнули ножом, но я этого не видел; другие говорили, что этого не было, но если это все-таки правда, то ничуть не удивительно.

Ближе к концу матча я снова заметил рыжеволосого суппортера «Челси». Я так и думал, что он будет среди тех, кто зашел на гостевую трибуну. Теперь я его увидел. Хоть он и улыбался, лицо его все равно выглядело злым, злобным. На щеке у него был уже знакомый мне шрам от ножа. Небольшого роста – ниже меня примерно на голову – но низкий рост отнюдь не был в его случае слабостью: наоборот, он делал его более компактным, подвижным и резким. Смотреть на него было неприятно: маленький механизм для причинения боли. Когда он, пробираясь к выходу, подошел ближе и прошел совсем рядом со мной, у меня возникло искушение схватить его сзади за шею и задушить. Искушение было сильным, и когда он ушел, я пожалел, что не последовал своему первому порыву.

К концу матча напряжение и ожесточение достигло крайней точки; «атмосфера» изменилась, и напоминала теперь состояние, которое ощущаешь в воздухе перед грозой. Но я устал. Я хотел в тепло. Я хотел домой. Мне надоело стоять, мне надоела полиция, мне надоела холодная погода, от которой раз плюнуть подхватить простуду, мне нравилась перспектива оставаться на трибуне среди этих парней, от которых пахнет дешевой едой и дешевым пивом, ждать, пока полицейские очистят улицы вокруг стадиона от вражеских суппортеров. И я решил, что нужно попытаться пройти через оцепление.

Полицейский сделал движение в мою сторону, посмотрел так, словно сейчас остановит меня, но не сделал этого. И я оказался на другой стороне. Я мог идти куда угодно. Я почувствовал себя заново родившимся.

Я узнал человека, идущего рядом со мной, – суппортер «Манчестера». Я подумал, что он руководствуется теми же, что и я, соображениями; выглядел он очень одиноко, погруженным в собственные мысли – последний человек на земле, которому придет в голову мысль об участии в беспорядках.

Я шел дальше. Тут я заметил Роберта. А Роберт-то каким образом здесь оказался?

Следом за Робертом шел еще один парень. Этот, также в полном одиночестве, двигался в той же манере: сосредоточенно, не привлекая внимания. Это уже казалось подозрительным. Потом я увидел еще одного, и тогда наконец до меня дошло, что все эти люди специально разделились, чтобы беспрепятственно пройти через оцепление. После секундной нерешительности все они начали двигаться вниз по Фулхэм-роуд, не торопясь, но и не слишком быстро, с одним и тем же выражением на лице: «я здесь по своим делам и мне нет дела до каких-то там беспорядков». Не знаю, было ли это запланировано; мне показалось, что все произошло спонтанно. Возникла толпа, возник эффект появления чего-то. К нам присоединялись все новые и новые люди, привлеченные знакомой магией толпы, причем было такое ощущение, что они появляются не извне, а как бы сама толпа рождает их. Казалось, что толпа растет, как живое существо, как некий биологический организм, чьи клетки делятся и рождают новые, все больше и больше.

Я пошел следом за ними, боясь пропустить что-нибудь интересное. Не знаю, почему они пошли именно в эту сторону, я решил, что куда бы они ни пошли, пойду следом. Я уже забыл, что только что собирался домой. Я больше не был уставшим и простуженным, меня, как и всех вокруг, оживило ожидание того, что вот-вот произойдет.

Вокруг были незнакомые лица – суппортеры лет тридцати пяти – сорока, ветераны насилия, приехавшие сегодня потому, что это матч против «Челси». Происходящее было им настолько знакомым, что они просто излучали уверенность в себе и спокойное знание. Опытные, мудрые и неразговорчивые.

Пока группа – все так же неторопливо, «случайно» – прошла мимо станции метро «Фулхэм Бродуэй» и свернула в боковую улицу. Полицейские с собаками, на лошадях, в минивэнах, концентрировались у входа в метро. Все понимали, что раз зашли так далеко, нельзя «пропалиться». Это создавало странный эффект: все равно, что тысяча людей на цыпочках крадется через гостиную, в то время как хозяин спит в кресле перед телевизором. Чтобы «пропалить», достаточно было взгляда одного полицейского. Но этого взгляда не было. С каждым шагом предвкушение росло. Я заметил табличку с названием улицы – Вэнстон-плейс. Этот район я не знал; зарубки ставить, что ли? Все пошли направо, я следом. Потом все повернули налево, очень быстро. У них получилось: «Фулхэм Бродуэй» осталась позади.

Суппортеров «Челси» я не видел. Но я уже был достаточно опытным, что осознавать значение того факта, что нигде не видно и полиции. Вот что самое главное: полиция ждет на каждой станции от «Фулхэм Бродуэй» до «Юстон Стейшн», ждет появления суппортеров, которые никогда там не появятся. Ощущение было непередаваемым. Никто ничего не говорил – молчание было полным – все было написано на лицах.

«Мы прошли», – говорили лица.

«Полиция осталась сзади», – уверяли лица.

«Теперь нас никто не остановит».

Весь день толпа пыталась собраться, и весь день ей не давали этого сделать. Весь день она находилась в рамках, накапливая негативную энергию. Все события дня были связаны с нахождением в ограниченном пространстве: утром в пабе, в поезде на «Юстон Сквер», на станции «Фулхэм Бродуэй», где всех обыскивали, осматривали, потом оцепили и под эскортом повели на стадион. В ограниченном пространстве их держали и на самом стадионе – держали в коробке со стальными решетками со всех сторон. Весь день ограничение было абсолютным. В каждый период времени существовали свои рамки.

И вот они перестали существовать.

Скорость движения возросла. Я почувствовал буквально приказ идти быстрее, не исходящий ни от кого конкретно, и в то же время исходящий от каждого, это было как инстинкт – чем быстрее мы идем, тем мы сильнее, опаснее, тем круче ощущения. Неторопливая прогулка сменилась деловым шагом, а потом и вовсе перешла почти что на бег. Все шли, все так же молча, тесной группой.

Мне это нравилось. Меня это возбуждало. Что-то должно случиться: толпа испытывает голод, этот голод должен быть утолен. Сформировавшуюся толпу рассеять не так-то легко. Это такой момент: точка невозвращения.

В глаза мне бросилось название улицы: Доус-роуд. Повторяя его про себя, я еще больше ускорился, пытаясь пробиться в первые ряды. Перед глазами мелькали вывески со знакомыми названиями – Лэбрукс, Ллойдс Банк, префектура, овощной магазин – но они могли находиться где угодно. Значит, и я сейчас находился где угодно.

Становилось тесно. Я шел по тротуару, со всех сторон окруженный суппортерами; пробиться вперед было невозможно. Еще больше суппортеров шли по тротуару на противоположной стороне улицы, а некоторые лавировали между машинами на проезжей части.

В этот момент в первый раз я услышал крик, хотя доносился он издалека. Это было что-то футбольное, но что, я не разобрал. Меня это просто удивило. Но кто-то сказал: «Их парни». Эти слова звучали слегка навязчиво – их парни – и они эхом отдались у меня в голове. Крики, понял я теперь, шли со стороны суппортеров «Челси». Что бы это могло означать? Что суппортеры «Челси» нас преследуют? Мысль показалась мне интригующей. У толпы была цель: ее были суппортеры «Челси». И тут же я обнаружил, что у моей мысли – несколько аспектов. Помимо прочего, она меня пугает: полиции нет, все может зайти очень далеко. Мысль стала казаться неприятной: как суппортерам «Челси» удалось оказаться позади нас? Я оглянулся, но ничего не увидел: только парни из Манчестера, теперь они, казалось, сбились еще плотнее и шли по всей ширине Доус-роуд. Из-за них ничего дальше мне видно не было. Я не видел тех, кто шел за нами, зато я их слышал. Да, скандирование было определенно «Челси».

«Да», – сказал кто-то еще, – «это их парни».

Я еще больше ускорил шаг. Я не хотел, чтобы на меня напали сзади, но теперь, чтобы пробиться вперед, мне приходилось расталкивать людей. Нечаянно я чуть не сбил кого-то с ног – правда, он устоял на ногах. Он выругался в мой адрес, я пробормотал извинения, но когда я посмотрел в лицо этому человеку, то увидел удивительную вещь: это был Сэмми. Нашу группу возглавлял Сэмми. Откуда он здесь взялся?

Я помню, что видел его утром в пабе, но больше с тех пор я его не видел. Словно бы сама толпа создала его и поставила во главе себя. Я почувствовал себя увереннее. Да, это он, а вот и его маленькие лейтенанты. Он тоже заметил суппортеров «Челси» сзади – он оборачивался каждые три-четыре шага – но это его не беспокоило. Вид у него был нисколько не озадаченный. Что-то должно случиться – вот какой у него был вид; сейчас будет «махач».

Пусть так, но я все равно не понимал, как суппортеры «Челси» оказались позади нас? Они словно материализовались из воздуха. Ведь пройдя оцепление, обойдя полицию у метро, мы сразу же углубились в лабиринт маленьких улочек. Что-то не так. Или суппортеры «Юнайтед» знали, что за ними пойдут? Но откуда? Или суппортеры «Челси» где-то прятались и ждали, пока мы пройдем мимо? А я их не заметил?

Я продолжал наблюдать за Сэмми – все под контролем, оглядывается, проверяет, на каком расстоянии от нас суппортеры «Челси». Все его действия говорили: все идет по плану. Тут меня осенило: да, все действительно идет по плану. Невероятно, но зато это все объясняет. Все было спланировано. Беспорядки – вещь спонтанная, внезапная: нельзя контролировать неконтролируемое. Футбольное насилие не планируют – или все-таки планируют? Неужели беспорядки могут быть целью?

Хотелось спросить об этом, но все вокруг шло слишком быстро. Сэмми держал все под контролем. Темп еще больше увеличился. Приходилось бежать, и из-за этого я не замечал ничего вокруг. Какие-то магазины – незнакомые. Я даже перестал замечать всего того, что должно быть на центральных улицах. Странное ощущение: мне стало казаться, что я бегу по туннелю. Боковое зрение улавливало только темноту, иногда ее прорезал свет – витрины, или фар автомобиля – нечеткий, какой-то размытый. Я не отводил взгляда от затылка Сэмми: пока я смотрю на него, я не упаду. Скандирование суппортеров «Челси» становилось громче – определенно громче. Они подходили все ближе.

Кто-то сказал: «Они совсем рядом».

Сэмми не останавливался. «Плотнее», – сказал он; впервые он что-то сказал. «Не растягиваться».

Я все еще не видел суппортеров «Челси», но я их уже чувствовал. Они шли сразу за последними рядами парней из Манчестера, но пока сохраняли небольшую дистанцию, словно некий буфер.

Справа вдруг стали появляться улицы, одна за другой. Название одной бросилось мне в глаза, но потом я его забыл. Теперь их явно стало больше. Не знаю, почему. Каждые пятнадцать-двадцать ярдов появлялась новая. Я обратил внимание, что Сэмми осматривает каждую, словно ищет. Вероятно, это какая-то стратегия – какая, я не понимал. Сэмми что-то крикнул – он нашел нужную улицу – и толпа, уже полностью бегом, свернула в нее. Сэмми свернул за первый же угол, буквально черед десять ярдов: снова направо. И тут же снова, и снова направо. Три маленькие улочки, и мы снова там, откуда начали, но с одним маленьким «но»: только что враг был сзади, а теперь он был впереди.

Позже, разглядывая карту, я обратил внимание, что Доус-роуд идет под углом к остальным улицам, разбивая их на небольшие треугольники, и именно это обстоятельство позволило Сэмми осуществить свой маневр и завести нас в тыл суппортерам «Челси».

Впервые я увидел их, но это были самые младшие, которые шли в самом конце их толпы. И то, я видел только размытые фигуры да иногда чье-нибудь искаженное паникой лицо – еще бы, только что они гнались за нами, а теперь вдруг преследуемый враг неожиданно оказывается у тебя за спиной! Тротуар кончился, мы сошли на мостовую, перешли улицу, начался другой тротуар. Я запомнил это, потому как смотрел под ноги – иначе было невозможно, иначе бы я упал. Но сколько улиц мы так прошли, я не знаю. Я воспринимал их не сами по себе, а как признаки того, что мы движемся. И где же машины?

Мы шли дальше. Мне казалось, что теперь, когда мы совершили эту мертвую петлю, сразу же начнется драка, но этого не произошло. Гонка продолжалась, толпа билась о барьер, о грань, и ничего: ничего не происходило. Я устал и несколько сбавил темп. Здания вокруг, хотя уже трудно различимые из-за темноты, стали давить на психику. Я обратил внимание, что смотрю больше на них, чем на суппортеров. Здания были мне физически неприятны. Было такое ощущение, словно улица вдруг стала для меня недостаточно широка. Здания стали агрессивными, они давили, довлели. В голове вертелось какое-то слово, но я не мог его определить.

Наконец определил: собственность.

Вдруг раздался звон разбитого стекла: это витрина. Я не видел, я только услышал, но эффект был потрясающим – буквально потрясающим: я словно почувствовал электрический разряд. Что-то щелкнуло внутри. Потом – новый звук, на этот раз не такой звонкий: лобовое стекло какого-то автомобиля. Ощущение выросло на несколько пунктов. Еще одно приглушенное «хрясь», второе лобовое стекло. И тут стекла начали разлетаться повсюду. Первой уничтожению подлежала собственность, как бы для того, чтобы помочь нам перейти барьер: собственность – символ порядка, атрибут закона.

И они перешли барьер. Раздался рев, и они ринулись – как бы преодолев земное притяжение – в круговорот насилия. Закон перестал для них существовать. Теперь их не могло остановить ничто, за исключением разве что физической силы полиции, да еще травма, лишившая бы их возможности двигаться.

Я сознательно не описываю драку как таковую, потому что я хочу остановиться на том ключевом моменте, что ей предшествует. Что происходит в это время? Как толпа переходит эту грань, или, лучше сказать, риф – метафоры хотя и избитые, но исключительно верные.

Вот как об этом говорят они.

Они говорят, что это «круто», что это «чума», что это «как наркотик». Они говорят, что это невозможно забыть, и что они не хотят это забывать. Они говорят, что это затягивает, рассказывают и пересказывают, как это и что они при этом чувствуют. Они говорят об этом с гордостью людей, видевших, участвовавших, чувствовавших, прошедших через то, чего у других не было. Они говорят об этом так, как другое поколение говорило об алкоголе и наркотиках – правда, сами они тоже употребляют и алкоголь, и наркотики. Один из них, владелец бара, говорит, что это что-то гормональное, химическое, как бы некое газообразное вещество распыляется в воздухе, когда начинаются беспорядки, и устоять перед ним невозможно.

А как бы это описал я?

Быть в сознании – значит воспринимать настоящее во всем его многообразии. Человеческий мозг никогда не отдыхает; он все время работает, думает, вспоминает, выбирает, добавляет, забывает. Например, когда я сижу в своей комнате и пишу эту книгу, мой мозг одновременно заканчивает это предложение и уже составляет следующее, он уже закончил эту книгу, и в то же время он ее еще не закончил – он ее никогда не закончит. Он воспринимает шум с кухни, пение птиц на улице, качество освещения; он думает о том, что мне предстоит сделать позже – вечером, в выходные, в следующем месяце, в старости. Я пишу дальше этот абзац, а он думает о моем счете в банке, о моих родственниках, о туши для ресниц, что использовала моя сестра на прошлом празднике, вспоминает чужую смерть, вызывает печальные воспоминания. Человеческое сознание состоит из гораздо большего количества вещей, чем с помощью этого самого сознания мы можем придумать. Такова реальность: каждую секунду нашу деятельность стимулируют тысячи миллионов стимулов, они приходят, уходят, их действие начинается, заканчивается.

И есть момент, когда сознание отступает: это момент, связанный с выживанием, насилием, это животное чувство, когда нет никаких сложных уровней и всего остального, а есть только одно – настоящее, возведенное в абсолют.

Насилие – одно из самых сильных ощущений в жизни, а для тех, кто избирает его своим хобби, оно является и одним из самых сильных удовольствий. Там, на улицах Фулхэма, когда толпа перешла этот метафорический риф, я буквально почувствовал, что стал невесомым. Я презрел земное притяжение, я победил его. Я почувствовал, как я поднимаюсь над самим собой и могу теперь воспринимать мир замедленно, во всех деталях. Потом я подумал, что это состояние похоже на состояние, которое бывает, когда принимаешь какой-нибудь наркотик, этакая адреналиновая эйфория. И тогда в первый раз мне стали понятны слова, которые они используют, когда говорят об этом. Футбольное насилие – их наркотик.

А чем это было для меня? Для меня это было состоянием абсолютной самодостаточности.