Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Буфорд Билл

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БЬЮРИ СЭЙНТ-ЭДМУНДС

Первое пати Национального Фронта, на котором мне довелось побывать, проходило в Бьюри Сэйнт-Эдмундс, не по сезону теплым вечером в середине апреля. Бьюри Сэйнт-Эдмундс – небольшой ухоженный городок в Восточной Англии. Он славится своей георгианской архитектурой и вообще достопримечательностями. Я заранее решил, что после пати останусь в нем на ночь. Однако около полуночи выяснилось, что мои планы и планы окружающих меня людей – вовсе не одно и то же. Около полуночи я стоял, прижатый к фонарному столбу на рыночной площади, и смотрел в глаза милому молодому человеку по имени Дуги. Дуги был примерно моего роста; схватив меня за ворот моей рубашки, он держал меня таким образом, что я стоял практически на цыпочках; каждый раз, когда Дуги произносил фразу, которую он считал особенно важной, он приподнимал меня еще выше и плотнее прижимал к столбу, отчего я довольно ощутимо стукался о столб головой.

«Ты ведь любишь Национальный Фронт, так ведь?», спрашивал Дуги, сопровождая вопрос поднятием меня вверх, толчком назад и ударом моей головы о столб.

«Да, Дуги», отвечал я, «я очень люблю Национальный Фронт».

«А самое главное», говорил Дуги, «что ты очень любишь всех нас». Пауза. «Так ведь?«

Подъем. Толчок. Удар.

Да, Дуги, я очень люблю Национальный Фронт.

Мне все больше и больше нравилась татуировка на лбу Дуги – маленькая, но с любовью сделанная голубая свастика.

И (подъем) ты напишешь о нас правильные (бум!) вещи, да? Удар.

Дуги начинал мне надоедать.

Суббота обещала чудесный вечер, вечеринка друзей, приуроченная к открытию местного отделения Национального Фронта и заодно к празднованию двадцать первого дня рождения его нового члена. Пати организовывал Нил, новоиспеченный местный лидер. Это было его первое пати, и для контроля из Лондона прибыли члены центрального отделения движения. Существовал определенный сценарий, по которому должны проходить подобные вещи, и Нил тщательно старался все делать согласно этому сценарию. Пати представляло своего рода партийный оргазм. Для лидера самым главным было не позволить своим парням возбудиться слишком рано. Конечно, лидер хочет, чтобы парни возбудились – но только в самом конце, перед закрытием. Допускалось даже, чтобы некоторые из посетителей вели бы себя слегка агрессивно – но, опять-таки, в самом конце. Чуть раньше, и может приехать полиция. С местной полицией, как мне объяснили, заключено нечто вроде нейтралитета: приезжать сюда им тоже не очень хочется.

Но Дуги начал возбуждаться слишком рано. Больше того, он стал не просто слегка агрессивным, а очень агрессивным. Дуги стал настоящей проблемой. И сейчас эта проблема держала меня за горло.

И была еще одна связанная с Дуги проблема: он был родственником Нила, лидера нового отделения. Дуги был его братом.

С Нилом и Дуги я познакомился на игре против «Кэмбридж Юнайтед». Оба они болели за «Челси», а матч этот был всего вторым в истории случаем, когда «Челси» играло в Кэмбридже. В первом случае беспорядки были такой силы, что хотели – «Челси», как говорится, «сделали „Кэмбридж“ – запретить вообще приезжать в город другим футбольным суппортерам, а местную команду распустить.

На втором матче также ожидались беспорядки, и я отправился на трибуну «Челси». По пути туда мне попался парень, вставший прямо посреди улицы, оперевшись руками о капот проезжавшей мимо машины. По горлу его струилась кровь – видимо, из раны, нанесенной бутылкой с отбитым горлышком. У Ньюмаркет-роуд я стал свидетелем еще нескольких драк. Из деревянной изгороди выдрали все доски. Повсюду слонялись группы из шести-семи парней, и когда вдруг появлялась новая, на нее обязательно кто-нибудь нападал.

Я пошел на трибуну для приезжих суппортеров, где заметил скинхеда – высокого и мускулистого, в плотно облегающей белой майке и внушительными бицепсами. Его звали, как я узнал позднее, Клифф – и имя это, наполненное уверенной в себе мощью, удивительно ему шло. Пора расцвета движения скинхедов давно прошла, и даже здесь Клифф казался некоей ностальгической аномалией, но он излучал такие фибры агрессии – подтяжки, тяжелые черные ботинки, набитые двухпенсовыми монетами с заточенными краями (для бросания в суппортеров «Кэмбридж Юнайтед») карманы – что я сразу понял, что лучшего персонажа для своей работы мне не найти.

Когда матч закончился, я пошел за ним следом. Он стал собирать деньги на обратный билет, и я предложил ему какую-то мелочь и заодно представился.

«Почему именно я?», спросил он.

Я не знал, что ответить. И тут он показал на маленький значок, прикрепленный к подтяжкам. «Поэтому?», спросил он. «Вот из-за чего ты выбрал меня?«

И тогда я действительно разглядел этот маленький значок, на котором виднелись две буквы: НФ.

Клифф был барабанщиком в рок-группе (Слышал ли я про вайт-пауэр музыку? Я не слышал про вайт-пауэр музыку) и безработным каменщиком. С ним приехали несколько друзей, которые стояли неподалеку и которых я тоже не заметил. Один из них как раз и был Дуги. Он не улыбался и ничего не говорил. Он пялился. Издалека казалось, что на голове его вовсе нет кожи, один лишь голый череп. А второй был брат Дуги, Нил.

Нил решил, что мне стоит приехать на пати в Бьюри, которое он в скором времени организует. Я смогу там познакомиться с парнями.

Я спросил у Нила его телефон.

Он не дает свой телефон. Он спросил у меня мой. Он должен знать мой номер – и адрес, если можно – прежде чем сообщить мне какую-нибудь дальнейшую информацию. Какие-то люди это проверят.

И кто-то выйдет со мной на связь.

И уже через неделю со мной вышли на связь. Я получил по почте большой коричневый конверт. На нем не было ни обратного адреса, ни каких-либо пометок, по которым я мог бы догадаться о содержимом, только почтовый штамп: «Кройдон».

Внутри я обнаружил три номера «Бульдог» с вызывающей красно-черной обложкой. «Бульдог» – название демонстрировало связь с наиболее мачистским атрибутом британской культуры – был изданием Молодежного Национального Фронта. Согласно лозунгу в самом низу первой страницы, это было «издание, которое хотят запретить».

Я взял один из журналов и прочитал статью, предваренную заголовком «СЕКС-РАБЫНИ! ЧЕРНЫЕ СУТЕНЕРЫ ВОВЛЕКАЮТ БЕЛЫХ ДЕВУШЕК В ПРОСТИТУЦИЮ». Речь (избиения, похищения, издевательства) в ней шла о белых проститутках, работающих на черных сутенеров. Статью сопровождал редакционный комментарий: «Мы ненавидим действия этих черных животных; их всех нужно изолировать и держать в изоляции до тех пор, пока правительство, составленное из членов Национального Фронта, не вышлет их всех восвояси».

Я пролистал остальные журналы. В каждом номере были две постоянные рубрики. Название первой, «Реки крови», было позаимствовано из речи Эноха Пауэлла, смысл которой сводился к тому, что если из Британии не выслать всех черных иммигрантов, прольются реки крови. В этой рубрике освещались расовые инциденты предыдущего месяца: белый подросток, убитый «черномазым ублюдком», расовые беспорядки на дискотеке, статья о Сэвил Таун, многонациональном районе городка Дьюсбери, что в Йоркшире, с фотографией, на которой был запечатлен член Национального Фронта, пинающий азиата в лицо. «Ситуация в Дьюсбери», следовал вывод, «будет становиться только хуже, пока черные не отправятся домой. Так что выбор один: репатриация или расовая война!«

Другая рубрика, под названием «На футбольном фронте», помещалась в конце журналов и была посвящена событиям на стадионах. Вот одно из писем, пришедшее в адрес ведущего рубрики:

Дорогая редакция,

В номере 35 Вы напечатали заметку о расистски настроенных «парнях», поддерживающих «Ньюкасл Юнайтед». «Парням» понравилось их упоминание, но они были сильно недовольны тем, что, по Вашим словам, их не так много, как у «Лидса», «Челси» и «Вест Хэма». На самом деле наши парни уверены, что именно они – расистская фирма номер один в стране

Искренне Ваш,

Джо, Восточная трибуна

И другое:

Дорогая редакция,

Я регулярно покупаю Ваше издание, но в каждом выпуске Вы пишите про одно и то же: или про «Лидс», или про «Челси», или про Шпор, или про «Вест Хэм». Я болею за «Рочдэйл»; на каждом нашем домашнем матче слышны расистские песни и заряды. Полиции не удается остановить нас. Однажды их тупость дошла до такой степени, что они даже поставили полицейского-паки, но на него обрушилось столько оскорблений, что ему пришлось вскоре покинуть трибуну. Если вы напечатаете это письмо, люди увидят, что Национальный Фронт поддерживают фаны не только популярных клубов, но и клубов из низших лиг.

Искренне Ваш,

Член Национального Фронта из Рочдэйла.

Но этот «член НФ из Рочдэйла» напрасно беспокоился: в трех присланных мне журналах содержались сообщения о расистских оскорблениях в Бирмингеме, Вулвергемптоне, Кардиффе, Портсмуте и даже Фолкстоун Тауне, чей клуб даже не был профессиональным («Во время матча Кубка Южной Любительской Лиги „Фолкстоун“ – „Уэллинг“ фаны „Фолкстоуна“ забросали бананами чернокожих футболистов соперников).

Какое впечатление произвели все эти публикации на меня? Я удивился тому, как сильно они мне не понравились. Мне казалось, что от них пахнет – они лежали на столе на кухне, пришедшие Обычным путем, вместе с письмами и счетами – и я не мог заставить себя взять их в руки: второй раз мне удалось сделать это только через несколько дней. Я не верил, что эти журналы читают: содержание их напоминало истерику человека, которого никто не слушает. Но даже так, было ясно, что подобные взгляды разделяют многие, хотя я не могу сказать, что знал бы кого-нибудь из них. Я был уверен, что мои английские друзья точно их не разделяют, но мои английские друзья – из Кэмбриджа, Лондона, Оксфорда – относились к другому миру. Мне еще предстояло удивиться тому, как «много» они знают о своей Англии.

Когда я в первый раз услышал «крик обезьяны» – рыкающий звук, издаваемый супппортерами, когда мяч попадает к черному игроку – я даже не смог сперва определить, что это такое, настолько он казался странным. Это было низкий, мощный рокот, и я не смог даже определить, откуда он идет: из-под трибун, вероятно? Должно быть, похожие звуки бывают при землетрясении. Помню, как ко мне в гости приехал друг из Соединенных Штатов. Он жил у меня неделю, и я пригласил его на футбол. Я повел его на «Миллуолл» – одна лишь магия имен побудила меня сделать это: «Миллуолл» на Ден в Колд Блоу Лейн. Но пошел дождь и поле пришло в негодность, матч перенесли. Тогда мы отправились на другой конец Лондона и успели к началу игры «Куинз Парк Рейнджерс». Черный футболист получил мяч, и послышался этот звук: у, у, у, у!

Мой друг повернулся ко мне и спросил: «Что это за звуки?«

Я не ответил, но они продолжались: у, у, у, у, у, у!

«Что это?», – спросил он снова.

«Это из-за того, что мяч у черного игрока», – ответил я. «Они изображают крики обезьяны, потому что мячом владеет черный футболист».

Выражение, появившееся на лице моего друга, было столь искренним, что не требовалось слов: легко читалось отвращение, возмущение, негодование, но больше всего – непонимание: он просто не мог в это поверить. Мы посмотрели вокруг. Звук шел не просто от нескольких парней, нет; казалось, весь стадион издавал его – старые, молодые, отцы, дети. Куда бы мы не поворачивали головы, везде мы видели одни и те же свирепые мужские лица, изображающие обезьян. С горькой иронией я вспомнил, что к стадиону мы шли по Сауф Африка Роуд; наконец черный футболист отпасовал мяч, и звук прекратился.

Потом мяч попал к другому черному, и все началось по новой.

Лицо моего друга все еще отражало полное непонимание происходящего. Я ему ничем помочь не мог. Мне было стыдно, что я живу в этой стране.

«Это Англия», – сказал я.

Было еще кое-что в моем коричневом конверте. Там была газета «Нэйшнл Фронт Ньюс», более серьезное издание, полное рассуждений о Министерстве Здравоохранения, британском железнодорожном ведомстве, безработице, преступности и даже статья об охоте на оленей под названием «Остановим это варварское развлечение»: то есть газета показывала читателям (молодежи), что о чем думать. А помимо газеты, там приветствие от «Нэйшнлист Букс» с пожеланиями мне успеха в работе над книгой о футбольных суппортерах и надеждой, что журналы и газета в этом мне помогут. Подписано приветствие было «Иэн».

«Иэн» – это был Иэн Андерсон. Я узнал об этом из последней страницы «Нэйшнл Фронт Ньюс»; также там перечислялись занимаемые им партийные должности. Иэн Андерсон оказался довольно-таки загруженным человеком. Он был секретарем исполнительного комитета – вторым по старшинству. Кроме того, он возглавлял «Комитет по связям с общественностью». А также «Административный комитет». Также он принимал участие в работе «Комитета по проведению массовых мероприятий», но там он делил лидерство с человеком по имени Джо Пирс (Джо Пирс также возглавлял «Молодежный Национальный Фронт»; также он руководил «Комитетом по образованию»; также он направлял деятельность «Группы быстрого реагирования» и принимал активное участие в работе «Подразделения безработных активистов»). Все члены правления Национального Фронта – об этом я тоже узнал на последней странице – «занимали по нескольку должностей в целях достижения большей эффективности управления партией». У меня сложилось впечатление, что все это было призвано не просто информировать людей о происходящих в партии процессах; это должно было показывать, что у партии есть четкая структура. Национальный Фронт – существует, говорила газета; это не просто группа чокнутых, пытающихся привлечь к себе внимание. Нет, это настоящая партия, с реальными чиновниками, с подразделениями, нуждающимися в управлении.

На листке с приветствием имелся телефон. Я хотел знать о Национальном Фронте. Я хотел понять, насколько он связан с футбольными суппортерами.

Я позвонил в «Нэйшнлист Букс»; ответивший на мой звонок меня узнал. Странно – неужели я уже стал известной фигурой среди членов Национального Фронта? – но тут же я понял, что снял трубку сам Иэн Андерсон. Иэн Андерсон, похоже, также выполнял функции референта.

Мистер Андерсон был не слишком приветлив, несмотря на присланное мне приветствие. Журналисты его нервируют. Возможно, конечно, что его нервируют вообще все не члены Национального Фронта, но тогда я этого еще не знал. Одно время я писал для одной воскресной газеты, которая была особенно нелюбезна с мистером Андерсоном. На самом деле, не было такой воскресной газеты – как и газеты, выходившей в любые другие дни недели – которая была бы особенно любезна с мистером Андерсоном. И, наверное, именно поэтому сам мистер Андерсон не был особенно любезным человеком. И винить его за это сложно: обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду.

Он поинтересовался, почему он должен относиться ко мне иначе, чем к остальным. Почему он должен со мной разговаривать?

Вопрос непростой: как убедить расиста, что не испытываешь к нему неприязни, не сказав при этом, что ты сам – расист? А я не расист и, кроме того, если бы я и назвал себя расистом, он бы мне не поверил. Поэтому я просто сказал, что отличаюсь от прочих журналистов.

«Да», – сказал мистер Андерсон, «но почему это вы должны от них отличаться?»

«Потому что», – повторил я.

Я действительно считал, что отличаюсь. Я не испытывал неприязни к Национальному Фронту. Я просто не принимал его всерьез: я в действительности рассматривал его как группу чокнутых, хотя вряд ли знал достаточно, чтобы это мнение аргументировать. Когда я студентом приехал в Англию, и мои соученики принимали Национальный Фронт очень серьезно: скорее всего, это было вызвано тем, что акции Национального Фронта неизбежно вызывали реакцию отторжения у интеллигентной, либерально мыслящей публики. Интеллигентная, либерально мыслящая публика, по идее, должна быть терпима к чужим взглядам, но Национальный Фронт был организацией фашистской и настолько нетерпимой к чужим взглядам, что принуждал либералов вести себя как нелибералы. И это следовало занести Национальному Фронту в актив. Абсолютным злом. Таким чудовищным злом, что многие мои друзья утверждали, что членов его нужно изолировать от общества – хотя бы посадить в тюрьму; некоторые призывали к более серьезным мерам. Настолько сильны были их эмоции. Это также, на мой взгляд, можно было занести Национальному Фронту в актив. Во всем этом был элемент страха, и небеспочвенного: местную леворадикальную книжную лавочку регулярно забрасывали взрывпакетами – это приписывали Национальному Фронту; марши, устраиваемые Нацональным Фронтом под нацистскими лозунгами, все время заканчивались тем, что кого-нибудь избивали до полу-смерти. Для моих друзей одна мысль о разговоре с кем-то из Национального Фронта, даже если не брать в расчет тему, казалась дикой. И именно поэтому я решил попытаться. Я же ненормальный. У меня появился шанс встретиться с дьяволом, и я хотел понять, действительно ли он так ужасен.

Правда, хотелось бы надеяться, что дьявол явится мне не в облике Иэна Андерсона. Он был не самой подходящей фигурой на роль Сатаны. С фотографий в газетах и журналах, которые прислал мне Андерсон, на меня смотрел маленький, худой человек в костюме с несуразно большим галстуком, а в первых рядах демонстраций рядом с ним неизменно шагали здоровые парни в высоких ботинках. Я прочитал написанную Андерсоном статью «Налицо ужасные, добрые внутри», пронизанный иронией рассказ об автобусной поездке («Кто сказал, что поездки на автобусах должны быть скучными и однообразными?») на митинг Шинн Фейн. На сопровождавшей статью фотографии были запечатлены люди, закидывающие камнями микроавтобус – а один из нападавших стоял на капоте и пытался разбить лобовое стекло своими «доктор мартинс». Подпись под снимком гласила: «Прохожие ведут оживленный диалог со сторонниками ИРА».

Но тут стало ясно, что мне отнюдь не светит диалог с мистером Андерсоном, пусть даже и не слишком оживленный. По крайней мере не по телефону и не в этот раз. Внезапно он оборвал разговор. «Мы с вами свяжемся», – сказал он коротко. И повесил трубку.

Он сдержал слово. Я получил по почте еще несколько изданий. Все они приходили в неизменном коричневом конверте без опознавательных знаков, за исключением штемпеля «Кройдон». Эти издания отличались от тех, что пришли в первый раз; эти издания были для людей «продвинутых». Должно быть, мистер Андерсон действительно поверил, что я «отличаюсь от прочих».

У этих изданий были названия типа «Нэшнлист Тудэй» или «Наследие предков». Внутри содержались статьи на исторические темы: посвященная годовщине крестьянского восстания четырнадцатого века, британским народным песням, викингам. Были интеллектуальные материалы: о Хилари Беллок и Уильяме Моррисе. А также статья, осуждающая Якоба Эпштейна и абстрактное искусство («Работы Эпштейна вовсе не бессмысленны; они достаточно сильны и восходят к расово чуждой эстетике.») А также работа в четырех частях о расовом неравенстве («Труды профессора Артура Йенсена – настоящий триумф науки, равно как и неотразимый аргумент против марксистских, либеральных и левантийских идеологически инспирированных теорий.»). Издания эти, каким бы отвратительным ни казалось их содержание, не были лишены известного изящества и наглядно демонстрировали, насколько Национальный Фронт может быть избирательным: «Бульдог» – для новичков, для рекрутов, он нужен для того, чтобы говорить с футбольными суппортерами на их языке. Теперь стало ясно, что «Бульдог» для Национального Фронта был чем-то вроде «Сан» – тем, что читают «парни». Заодно выяснилось, что Национальный Фронт думает о «парнях» не слишком-то высоко.

И наконец, несколько дней спустя, мне позвонил Нил. Он позвонил мне из таксофона какого-то паба. Сказал, что знает, что со мной общались «люди из руководства», и что теперь он может пригласить меня приехать в Бьюри. Еще через несколько дней там намечалось «пати» – в субботу, 14 апреля. Смогу ли я приехать? Он встретит меня на вокзале, а остановиться на ночь я смогу у него. Он приглашает меня в гости.

Я приехал рано и стал свидетелем подготовки. Пати должно было проходить в пабе, который – в надежде, что его владельцы сменились – я буду называть «Грин Мэн». Он находился в центре города, Нил арендовал его с шести до закрытия, то есть до одиннадцати. С собой у него было музыкальное оборудование, коллекция кассет и пластинок, партийные баннеры, которые он принес с собой, уже свешивались с потолка, и еще у него была большая коробка с чипсами с луком и сыром. Это было пати. Обычное пати субботним вечером.

Остальные, сказал Нил, скоро приедут из Лондона. Это он все время повторял. Они будут здесь с минуты на минуту, сказал он всего лишь через несколько секунд.

Было заметно, что Нил нервничает. Интересно, подумал я, заметно ли, что я нервничаю тоже? Для Нила это было шансом показать, на что он способен, а если пати не удастся, его «фашистская карьера» окажется под вопросом. Раньше я никогда не рассматривал фашизм как нечто, в чем можно делать карьеру, но для Нила это было именно так. Подавляющее большинство членов Национального Фронта, с которыми я познакомился позже, были безработными, и я был уверен, что большинство из них будут безработными еще очень долгое время. В отличие от футбольных суппортеров, Национальный Фронт состоял в основном из людей, которые сами понимали, что рассчитывать в жизни им особо не на что. Про Нила сказать этого было нельзя: он работал на мясокомбинате и уже достиг должности небольшого начальника. Тем не менее было очевидно, что он видит больше перспектив для себя в Национальном Фронте, чем в профессиональной деятельности.

Относительно своих перспектив я вряд ли мог сказать что-то определенное: чем закончится вечер для меня, если пати не удастся? Пока я не видел ничего, что могло бы заставить меня изменить мое мнение о Национальном Фронте. По-прежнему я не принимал его всерьез, но под этим следовало понимать, что я не принимаю его всерьез именно как политическую партию. Угрозы фашизма в Британии я не видел – по крайней мере, сейчас и от этих людей. Но это, так сказать, философия. А вот дурную славу Национального Фронта я принимал всерьез. Я принимал всерьез тянущийся за ним шлейф насилия. Именно поэтому я ощущал беспокойство. Мне придется провести здесь весь вечер, и это мне не слишком нравилось.

Пока Нил возился с аппаратурой, я отправился к стойке пообщаться с работниками паба. Я хотел знать, имеют ли они представление, подо что они сдали в аренду свой паб? Заказав пинту темного пива, я спросил барменшу, что она думает про организацию пати для – «ну, вы меня понимаете»? Я не мог заставить себя выговорить слова «Национальный Фронт»; почему-то мне казалось, что их лучше не произносить.

Она меня не поняла. Она подумала, что я имею в виду Нила и его друзей. Нила и его друзей все знают. Они постоянные посетители. Нила все любят.

Нет, не Нил. Другие. «НФ», – сказал я наконец. «Что вы думаете насчет организации пати для Национального Фронта?»

«Это честь», – сказала она, теперь уже все поняв. «Это большая честь для нас».

Ничего себе.

Но она все мне объяснила. Дело в том, что «Грин Мэн», по ее же словам – самый расистский паб в Британии. Она так и сказала: «расистский». Есть и другие расистские пабы. В одном только Бьюри еще два. Но ни один из них не может сравниться с «Грин Мэн». В «Грин Мэн», она продолжала, никогда не обслуживают цветных. Ни один черный или пакистанец не может пить пиво в «Грин Мэн». И все, кто работают в «Грин Мэн», этим гордятся. Вот почему для них является большой честью то, что пати Национального Фронта проходит у них в пабе. Им кажется, что они это заслужили.

«Черномазых мы не обслуживаем», – добавил ее коллега, видимо, для большей наглядности.

«Да», – кивнула она. «Ни одного цветного, откуда бы он ни был».

Мне оставалось только продолжать удивляться. Я не ожидал, что расизм может так явно проявляться людьми, работающими за стойкой бара – а ведь этот паб принадлежал пивоваренной компании, пусть и небольшой. Я совсем не ожидал услышать такие вещи от этих людей. И я, можно сказать, был шокирован, потому что было понятно, что все это могло было мне сказано только в том случае, если они (персонал), Национальный Фронт и я – являемся единомышленниками. Барменша была довольно привлекательной внешне – красивые темные волосы, правильные черты лица – и мне было сложно отделать от диссонанса между ее красотой и ее словами.

«А еще», – сказала она, – «Мы не обслуживаем американцев«

«Да нет, не вас», – добавила она тут же, заметив мою реакцию. «Вам ведь мы продали пиво, так? Я говорю об американских солдатах. Вот их мы никогда не обслуживаем. Мы их не любим, и особенно мы не любим то, что они находятся здесь. Лучше бы они сели в свои самолеты и улетели к себе в Америку».

В этой части Англии располагалось несколько американских военных баз, вероятно, будучи в увольнительной, солдаты частенько наведывались в Бьюри Сэйнт-Эдмундс. А Национальный Фронт, вспомнил я, против американского военного присутствия в Англии. Это не по-английски.

«В пятницу вечером», – вновь заговорил ее коллега, – «то есть вчера, к нам в паб зашли шестеро американских солдат, и мы отказались их обслуживать. Один из них был ниггер. Они разозлились и начали высказывать недовольство. „Это свободная страна“, сказали они, а я ответил „Вот именно, и именно поэтому мы вас и не будем обслуживать“. После этого они взбесились еще больше, так что нашим парням пришлось выкинуть их на улицу. Они сопротивлялись, тогда их завалили у стены, ну, сразу за дверью. Если вы выйдете на улицу, то увидите, что там еще осталась кровь. Там было много крови».

Тут мне в голову невольно пришла мысль о нелепости всего происходящего: всего лишь четверть часа прошло, как я оказался в этом приличном на вид пабе в этом тихом спокойном городке, а один из его работников предлагает мне пойти посмотреть на засохшую лужу крови.

Паб заполнялся людьми; меня представляли им как журналиста. Информация эта не вызывала того интереса, на который я рассчитывал. И тут я заметил Клиффа. Отвратительная рожа, но по крайней мере знакомая. «Клифф!», – закричал я, громко, радостно, с надеждой в голосе. Но Клифф не реагировал. «Клифф!», – крикнул я еще раз. Ведь это же Клифф, да? Он уставился на меня. Похоже, он меня забыл. И вдруг он стал очень активным.

«А он что здесь делает?», – спросил Клифф, глядя на Нила. «Кто ему разрешил сюда прийти?»

Я не слышал, что Нил ему отвечал – видимо, что мне разрешили прийти люди из Лондона – но зато я видел недовольство Клиффа. Он продолжал смотреть на меня недобрым взглядом. «Мне не нравится, что он здесь. Почему нам не сказали, что он тут будет?»

Я решил, что сейчас самое время выйти на улицу. У меня не было желания смотреть на засохшую лужу крови, но явно не был готов к происходящему, требовалось привести мысли в порядок.

Что я вообще здесь делаю? Я посмотрел на часы. Без двадцати восемь. Последний поезд на Кэмбридж уходил через две минуты.

Я перешел дорогу и сел у стены. Сидел я там долго. Пока я там сидел, успело стемнеть. Я не готов, это было очевидно. Поэтому я сидел и думал, что надо подготовиться. Как это сделать, я не знал. Народ продолжал подтягиваться. Многие, как Клифф, были ходячей аномалией – скинхэды, лишенные связи не только со временем, но и, казалось, со всем остальным. С жизнью. Будущим. Остальным миром. Пришел какой-то парень со светлыми волосами. Он был в кожаной эсэсовской форме. На руке у него красовалась красно-черная нацистская повязка.

Было сложно убедить себя в том, что это обычное субботнее пати. Блондинов в эсэсовской форме с нацистскими повязками на рукаве нечасто можно встретить на обычном субботнем пати. Тем временем внутри постетители этого «обычного субботнего пати» принялись скандировать:
Мы – скинхэды из Бьюри
Мы трахнем ваших женщин и выпьем ваше пиво
Зиг Хайль! Зиг Хайль!
Зиг Хайль! Зиг Хайль!

Было темно. Поезд мой, наверное, уже на полпути по дороге к Кэмбриджу. А я сижу не в нем. Я сижу у стены и слушаю, как люди скандируют «зиг хайль». Выбора, решил я, у меня нет. Нужно возвращаться в паб. Только нужно сильно, очень сильно напиться.

В пабе было не продохнуть. Я протиснулся к стойке и заказал три пинты. Я поставил их перед собой в ряд, одну за другой. Я решил, что до закрытия мне хватит. Я не знал, где в тот момент буду находиться, но если все пойдет как надо, это не будет иметь значения.

Опустошив половину первой пинты, я внезапно обнаружил, что один человек вдруг воспылал ко мне теплыми чувствами. Почему – не понимали ни я, ни он. Согласно его же словам, я представлял прессу, а у него есть правило – никогда не общаться с представителями прессы. Но однажды заговорив со мной, он уже не мог остановиться. Куда бы я ни шел, всюду за мной следовал этот человек, не устававший повторять, что никогда не разговаривает с журналистами. Был он невысокого роста, какой-то весь круглый, с кудрявыми волосами. Звали его Фил Эндрюс.

Филу Эндрюсу было тридцать лет с небольшим, и последние десять из них его кидало из одной крайности в крайность. Он учился на полицейского, но потом бросил. Потом он примкнул к радикальным коммунистам, но потом забросил и это дело. Теперь, по крайней мере на данный момент, он решил стать фашистом. К нему обратились с просьбой помочь в работе с Молодежным Национальным Фронтом, его функции были крайне важны – он рекрутировал новых членов из школ и колледжей тех районов, где традиционно были сильны позиции левых – вероятнее всего, Филу поручили это именно из-за его прошлого.

Но на сегодняшнем сборище никого из рекрутов Фила не было и быть не могло. Это было не то место, где могли присутствовать выпускники колледжей. Здесь были читатели «Бульдога», новобранцы с трибун футбольных стадионов. Я уже слышал, что футбольные стадионы – идеальное место для набора новых членов (Иэн Андерсон говорил, что нигде в Британии больше не встретишь столько недовольной системой молодежи); проблема заключалась в том, что приходилось вечно следить за тем, чтобы они не передрались между собой. То же самое, как сказал Нил, было и сегодня: главным для него было не допустить драки между суппортерами «Челси» и «Вест Хэма».

Мой новый кудрявый друг Фил к футбольному насилию испытывал отвращение – или по крайней мере говорил, что испытывает. Согласно логике Фила, это все – уловки правительства. Фил был твердо убежден, что если бы правительство хотело, оно легко бы справилось с футбольным насилием; все дело в том, что правительству это не нужно. Наоборот, это в его интересах – чтобы рабочие дрались между собой. Это отвлекает людей от реальных проблем.

Говорит, подумал я, как самый настоящий марксист. Наверное, ему доставляет удовольствие, будучи теперь крайне правым, использовать те же аргументы, что он использовал, будучи крайне левым. Но футбольное насилие Фил демонстративно не переносил – чем больше он о нем говорил, тем больше выходил из себя – и умолкать он явно не собирался.

Его раздражало, к примеру, что Национальный Фронт все время обвиняют в организации беспорядков, которые, повторил он, он считает явлением отвратительным. В беспорядках во Франции винят Национальный Фронт; в смерти людей на Эйзеле – снова Национальный Фронт.

Придет день, сказал Фил, и беспорядки начнутся по всей Британии. И они действительно будут организованы Национальным Фронтом. Но не сейчас. Люди говорят, что Национальный Фронт устраивает беспорядки на футболе. Но какой в этом смысл? «Даже если бы мы могли устраивать такие беспорядки, зачем они нам нужны? Зачем нам организовывать беспорядки в Европе?»

Фил хотел, чтобы я понял «смысл» – насчет этого слова у него явно был комплекс – поэтому он повторил: «Даже если бы мы могли устраивать такие беспорядки, зачем они нам нужны?«

Потом Фил повторил это еще раз.

Я окинул взглядом паб. Вокруг были люди аля Клифф, и музыка, которую поставил Нил – очень громко – идеально подходила для их тяжелых черных ботинок. Это была однообразная, похожая на панк музыка, с однообразными ударными и не менее однообразным дребезжанием электрогитары И под нее парни танцевали, хотя сначала их было немного – человек восемь, ну может десять.

Танцевали они очень интенсивно: сгрудившись в самом центре, они прыгали, то хватая друг друга за головы – у большинства они были абсолютно лысые, то налетая один на другого грудью. Так как музыка играла чудовищно быстрая, чтобы попадать в такт, прыгать парням приходилось также очень быстро. Пожалуй, впервые я видел, как люди прыгают с такой скоростью, особенно люди, находящиеся в такой тесноте. Песня заканчивалась, парни валились навзничь, пытаясь отдышаться, потом Нил ставил новую песню, которую мой нетренированный слух не мог отличить от предыдущей, парни вскакивали и принимались прыгать по новой. Со стороны выглядело это смешно, и теперь до меня дошло, почему такие вещи называются «НФ-дискотеки». Где-то там, в толпе, был именинник. Ведь сегодняшняя НФ-дискотека, вспомнил я, была еще и днем рождения.

Были там и женщины, в основном подруги, одетые также в панковском стиле – тертые джинсы, майки, коротко стриженые волосы, и только сзади длинный хвост. Позже я узнал, что такая прическа – еще больший анахронизм, чем лысые головы скинхэдов; девушки эти назывались «суэдхедами». Девушки сидели в углу паба и курили сигареты. В плясках они участия не принимали. Пляски явно были прерогативой парней. Парни танцевали; девушки наблюдали.

«Мерзкая толкотня», – сказал Фил вполголоса. «Тупые скинхэды. Они понятия не имеют, что такое Национальный Фронт. Они вообще ничего не понимают».

Новые песни, новые пляски. Больше ничего явно не будет – парни будут пить пиво и прыгать. Но тут я заметил, что неподалеку от прыгающих парней обособленным кружком стоит группа вполне прилично одетых людей.

Странно, что я не заметил их раньше. Они были совсем не похожи на остальных, присутствовавших в пабе. В костюмах, короткостриженые. С некоторыми были подруги, но и они отличались от тех, что сидели в углу. Эти были одеты в стиле, который принято называть «женственным». На одной из них был шелковый шарф и кашемировый джемпер. Другая была в джинсах, но те явно были очень дорогими. Их мужчины бережно обнимали за плечи.

Это были наблюдатели из Лондона.

То, что они приехали вместе с подругами, говорило о том, что они рассматривают происходящее как некое развлечение, отдых, но сами они явно не развлекались – по крайней мере пока. В отличие от Фила – который все еще тенью следовал за мной, продолжая твердить, что никогда не разговаривает с журналистами – к алкоголю они не притрагивались. Они пили минеральную воду, кока-колу или вообще ничего. Также они не танцевали, и было непохоже, что собираются. Они даже не разговаривали, ни с подругами, ни между собой. Они просто стояли и смотрели.

Одного из этих урбанизированных гостей я узнал. Его звали Ник Гриффин. Остальные представители руководства, включая Иэна Андерсона, тоже могли быть здесь, но я почему-то обратил внимание именно на Гриффина. Похоже, он играл важную роль в сегодняшнем действе.

На самом деле Ник Гриффин был не из Лондона. Он жил неподалеку, в деревушке в Суффолке. Национальный Фронт частенько менял свою базу, и вот одно время ею были семейные владения Ника Гриффина. Однажды мне удалось увидеться с его родителями. Они были крупными землевладельцами, достаточно богатыми, чтобы иметь возможность отправить сына учиться в Кэмбридж, а сейчас они помогали ему сделать карьеру фашиста.

Сынок их был вполне приличным на вид молодым человеком с интеллигентным лицом. Приятный в обращении, он напоминал респектабельного политика. Так же как и остальные, что прибыли из Лондона, он не имел ничего общего – говоря языком Фила Эндрюса – с «тупыми скинхэдами», прыгавшими в центре паба. На самом деле Ник Гриффин к ним даже не приближался. Весь вечер он простоял у стены, а говорил только тогда, когда подходил к Нилу,«что делал довольно часто, чтобы отдать очередные инструкции. Потом он возвращался на свое место у стены. Его подруга – привлекательная блондинка с непроницаемым лицом – также все время молчала.

Пошли разговоры, что пора ставить White Power-музыку. Но, по мнению Ника Гриффина, было еще рано. White Power-музыку, считал Ник Гриффин, ставить нужно только в самом конце.

Я чувствовал необходимость прогуляться. Мой друг Фил уже изрядно действовал мне на нервы. К этому времени он уже здорово, очень здорово напился, но не уставал твердить, что никогда не разговаривает с журналистами. «И почему я с тобой разговариваю?» А почему бы тогда тебе не перестать это делать? Фил явно переживал из-за того, что я недостаточно ясно понял то, о чем он говорил в начале вечера, хотя он сказал об этом несколько раз. Речь все о том же его умозаключении, что если бы даже Национальный Фронт мог организовывать беспорядки на континенте, какой в этом смысл? Он снова задал мне этот вопрос. Он спросил: «Даже если бы Национальный Фронт мог устраивать беспорядки на континенте, какой в этом смысл?«

Я сказал, что согласен. Я понимаю. «Ты прав», – сказал я, «это бессмысленно; Национальному Фронту незачем организовывать такие беспорядки. Национальный Фронт обвиняют в этом незаслуженно».

«Понимаешь?», – спросил он.

«Да», – сказал я. «Понимаю».

Фил пошел за мной следом. Я должен был это предвидеть. Я пошел к стойке, купил еще пива, обернулся: рядом стоял Фил. Я пошел в туалет, и когда выходил оттуда, едва не сбил Фила с ног дверью. Когда я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха, Фил выполз следом за мной.

Разговаривать с Филом я больше не хотел. Я не хотел показаться невежливым, но я хотел бы, чтобы он от меня отстал.

«Мне пора», – сказал я, – «поговорить с кем-нибудь из парней. Это нужно для моей книги».

Танцевало народу уже много – человек традцать, наверное.

«Ебаные скинхэды», – сказал он. «У них мозгов нет вообще. Плюнь ты на них. Главное, чтобы ты понял: даже если даже если беспорядки даже если«

И он умолк.

Тут я заметил парня, чей день рождения попутно праздновался сегодня.

«Как дела?», – спросил я его.

«Круто», – ответил он. «Я счастлив».

«Сколько тебе исполнилось?»

«Двадцать один».

«Все прошло, как ты хотел?»

«Да, лучше быть не могло».

«А ты здесь много народу знаешь?»

«Да никого почти», – ответил он, и вдруг захихикал. Только сейчас он осознал, что я и есть тот журналист, о котором говорили другие. Странно, что он вообще в состоянии что-то осознавать. Не знаю, какими именно наркотиками он накачался, но их явно было слишком много для его организма. Только что он весьма активно танцевал, из-за чего был покрыт потом. Его зрачки превратились в две маленькие точки.

«Ты – папарацци, да?«

Амфетамины, решил я. Спид, вероятно.

«Ты – папарацци. Я тебя вычислил!»

И тут он очень возбудился. Он решил, что я собираюсь писать о нем статью. Он так возбудился, что начал подпрыгивать. «Про меня напишут в газете!», – закричал он, подпрыгивая все выше и выше. «Про меня напишут в газете!», – продолжал он вопить в экстазе, все еще подпрыгивая, пока не запрыгнул в толпу, перескочил через столик и исчез где-то в другом конце паба.

Я посмотрел в другую сторону; рядом стоял Фил Эндрюс. Он все еще пытался закончить предложение, которое начал несколько минут назад. С этим у него были определенные проблемы. Он очень оживленно жестикулировал. Он очень хотел мне объяснить. Но я кажется, уже знал, что он сейчас скажет.

«Даже если», – сказал он, и замолчал.

Молчать он не собирался. Просто природа наконец взяла свое. Было очевидно, что сейчас он проблюется.

Я пошел дальше, обрадованный, что Фил больше не в состоянии следовать за мной. Я разговаривал со всеми подряд. Люди рас сказывали мне всякие вещи.

Мне сказали, что у них организация как в армии, что футбол сплотил их, что они создали свою службу безопасности, что они будут громить все города, куда приедут.

Мне сказали, что они – воины.

Мне сказали, что страной управляют банки, а банками управляют евреи; что количество убитых в ходе Холокоста евреев сильно преувеличено.

Мне сказали, что лейбористы – клоуны, консерваторы – клоуны, а американские солдаты должны покинуть Британию.

Один человек сказал мне, что в городах следует провести «дератизацию» – именно это слово он употребил – чтобы мы вернулись «к корням». На рукаве у него тоже была нацистская повязке Он был членом Лиги Святого Георга.

Более военизированная и более экстремистская, чем Национальный Фронт, рассказал он мне, Лига Святого Георга выступает против всех современных технологий. Она проповедует одну из форм аграрного социализма. Современный человек, сказал он, оторван от своих корней, современный человек живет в искусственном асфальтовом мире.

Я ответил, что похожие идеи выдвигают красные кхмеры.

«Именно», – сказал член Лиги Святого Георга. И повторил снова: «Да, вот именно». Потом кивнул и усмехнулся. То была очень недобрая усмешка.

Люди танцевали уже не в центре паба, люди танцевали уже везде. В дальнем углу начали скандировать футбольные «заряды», чего так боялся Нил. Выяснилось, что это суппортеры «Вест Хэма». Им ответили из другого угла – суппортеры «Челси». Последовала перекличка, в ходе которой люди пытались перекричать друг друга. Пришло время менять музыку, и Нил посмотрел на Ника Гриффина.

Ник Гриффин кивнул. Настало время White Power-музыки.

Большинство песен, которые ставил потом Нил, принадлежали группам White Noise, Brutal Attack и Skrewdriver. Ни одну из них вы не сможете услышать по радио или купить в ближайшем музыкальном магазине. Их можно только заказать по почте, или купить напрямую на студии – почему, ясно из названий песен: «Молодой, британский и белый», «Англия принадлежит мне», «Падающего толкни», «Англия», «Британская справедливость». А вот текст другой песни – «Голос Британии»:
Наши старики боятся ходить по улицам,
Они проливали за нас свою кровь, и вот чем им отплатили мы
Они проливали кровь за Британию, а теперь Британия принадлежит чужим,
Настало время британцам встать и посмотреть вокруг.
Это – голос Британии.
Прислушайся к нему.
Это – голос Британии.
Вставай и иди вместе с нами.
Пора перестать верить телевизору и газетам
И всей сионистской прессе, что обманывает нас,
Они сосут кровь из народа,
Они – черви-сосалыцики.
Но мы не сдадимся, мы примем бой.
Это – голос Британии.
Прислушайся к нему.
Это – голос Британии.
Вставай и иди вместе с нами.

Музыка была такой же, что и у остальных песен, и большую часть текста я не разобрал из-за чрезмерных для меня децибеллов. Текст «Голоса Британии» я узнал только потому, что он был отпечатан в листовке White Noise, распространявшейся в зале – без сомнения, для лучшего понимания. А сам я за весь вечер разобрал только один припев, и то лишь потому, что его пел хором весь паб. Это, судя по всему, был хит.
Две пинты пива и пакетик чипсов
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!

Забавно – высшая смысловая нагрузка вечера была сведена к этому перечню потребностей: парням нужно пиво; парням нужны чипсы; парням нужны черномазые.

Ник Гриффин решил, что громкость недостаточна, и теперь музыка играла ужасно громко. В пабе стоял запах пота, табака и травы. Дышать было нелегко. Шесть или семь десятков парней, сгрудившись в центре, прыгали и скандировали:
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!

Голые по пояс (они сорвали рубашки), с болтающимися у колен подтяжками, шесть-семь десятков потных парней прыгали и толкались. Они прыгали и толкались так сильно, что не устояли на ногах и повалились на пол. Я подумал, что кто-то пострадал – попутно они свалили столик – но нет, они вновь поднялись и снова принялись прыгать и толкаться. Потом упали снова, мокрые и разгоряченные. Я не знаю, что здесь виновато – алкоголь, наркотики или таково было действие этого припева – но в воздухе явно витал оттенок этакой сексуальной агрессии. Люди, что прыгали там, явно были вне себя – кто еще может находить забавным такие падения? Похоже, многие находились просто в трансе.

Я перевел взгляд на женщин – те все так же сидели в темноте и курили сигарету за сигаретой, ни одна не танцевала. Казалось, они не понимают смысла происходящего. Они были шокированы. Одна хихикала. Их друзья, почти голые, потные, прыгали в центре паба, пока они сами сидели здесь.

«Громче!», – крикнул Ник Гриффин, но Нил не услышал, и Нику Гриффину пришлось подойти к нему. Мне не было слышно, о чем они говорят, но похоже, что Нил говорил, что громче больше нельзя. Громкость и так уже была максимальной.

Мне стало казаться, что прилично одетых людей стало больше, но я понимал, что это впечатление ошибочно. Неужели они подошли только к финалу? Они стояли обособленным кружком, как и раньше. За последние пятнадцать минут ни один из них не отошел, не пошел к стойке или в туалет. Они стояли как вкопанные и наблюдали за толпой.

Нил решил повторить свой хит. Когда он вновь кончился, переставил иголку и все пошло по новой.
Две пинты пива и пакетик чипсов
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!

И вот все кончилось. И тут Дуги внезапно начал сходить с ума. С другого конца паба донесся дикий вопль, я посмотрел туда и увидел Дуги, размахивающего над головой барным стулом. Кто-то упал, опрокинулся столик вместе со стоявшими на нем кружками. Дуги схватил другой стул, но потерял равновесие и повалился на соседний стол. Разбитого стекла прибавилось.

К Нилу подошел Ник Гриффин, остановил пластинку и выключил проигрыватель. Пати закончилось. В углу я заметил Фила. Он давно отрубился и спал, сидя у стены на полу.

ДУГИ, ДУГИ, ДУГИ.

Это говорил Нил. Он практически шептал: нежно, ласково, вкрадчиво.

Дуги, Дуги, Дуги.

Я все еще не мог понять, что же случилось между тем моментом, когда Дуги размахивал над головой стулом, и моментом теперешним, когда Дуги прижимал меня к фонарному столбу. Вот момент, когда Дуги держал меня за горло, я помню очень ясно. Помню, как я посмотрел Дуги в глаза и подумал, что взгляд его – не слишком приятный, и что стать другом Дуги шансов у меня немного. Еще я думал о тех словах, что говорил Нил, брат Дуги. Увидев, как Дуги колотит меня о фонарный столб, Нил решил вмешаться.

Дуги, Дуги, Дуги.

Нил говорил очень мягко, и это возымело желаемый эффект. Дуги перестал колотить меня о столб и прислушался. Со стороны это выглядело таким образом, словно Нил зовет кого-то, кто находится очень далеко – на другом конце длинного туннеля, например.

«Дуги», – сказал Нил, «не нужно этого делать, а?«

Дуги обернулся и посмотрел на брата. Он был очень внимательным.

«Дуги», – сказал Нил, – «этот человек – хороший человек. Он – наш друг. Он – один из нас. И если ты отпустишь этого хорошего человека», – продолжал Нил, – «мы пойдем еще выпьем, а потом, если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе кинуть камень в витрину индийского ресторана».

Закидывать камнями индийские рестораны, магазины или, на худой конец, просто дома – это было их излюбленное вечернее времяпрепровождение. Дуги улыбнулся – тупой, во весь рот улыбкой – и отпустил меня.

Что было потом, я не очень хорошо помню. Мы слонялись по городу, заходили в какие-то дома, в основном очень бедные дома, встречали новых людей, в том числе троих в эсэсовской форме. К тому времени я уже выполнил данное себе обещание напиться, плюс вдобавок ко всему продолжал отравлять организм всем, что мне предлагали выпить. Причем этого всего было много. А потом – пустота. Ничего. Потом я вообще ничего не помню. Мое следующее воспоминание относится уже к утру, когда я проснулся, чувствуя себя ужасно, в какой-то грязной комнате какого-то дома. Там жили Нил и Дуги, у них даже не было отопления и было разбито окно, через которое, казалось мне почему-то, мы и вошли. В доме была только одна кровать, на которой спал гость, то есть я. На полу вокруг меня спали больше двух десятков скинхэдов, тех самых, из паба. Они еще спали. Вонь в комнате стояла просто кошмарная.

А разбудил меня Нил. На завтрак он предложил мне банку пива. Только сейчас я заметил, что в ногах кровати лежит несколько упаковок пива; Нил хотел знать, не возьму ли я одну с собой.

Домой я уехал позже, днем.

Впоследствии я еще продолжал наблюдать за Национальным Фронтом – я считал, что это важно для моего исследования. Несколько раз я общался с Ником Гриффином, принимал участие в нескольких демонстрациях, слушал речи после них. Мне посылали новые партийные газеты и журналы – не домой, к тому времени я переехал, а по месту работы, но, как я узнал позднее, на работе коллеги были так шокированы, что отослали их назад – вместе с соответствующим комментарием. Но на самом деле большую часть того, что я хотел знать о Национальном Фронте, я узнал тем вечером на пати. И это имело мало общего с политикой. Это было связано с толпой.

Иэн Андерсон был абсолютно прав, когда говорил, что футбольные стадионы – идеальное место для набора новых членов; вероятно, он также знал, что место это поставляет особенных членов, тех, кто знает, если не сказать – прошел подготовку, как вести себя, будучи частью толпы, готовой к насильственным действиям толпы, пусть даже толпы, далекой от политики. Вероятно, знал он и то, что толпа – самое грозное оружие революционера. Именно поэтому все проводимые Национальным Фронтом мероприятия – пати, демонстрации, пропаганда – были нацелены на создание толпы, а уже потом придание ей политических взглядов. Правда, нельзя сказать, чтобы прилично одетым молодым людям из руководства это очень уж хорошо удавалось – не так много было у них последователей. Но главное о толпе они знали; они уважали толпу. Они знали, что толпа – ее мощная, грозная, неконтролируемая сила – живет в каждом из нас. Пусть и не всегда себя проявляет.