Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Буфорд Билл

Глава 3

САНДЕРЛЕНД

Суперинтендант Р.Маккалистер из Уэрсайдского управления полиции Сандерленда был положительно рад возможности побеседовать со мной на тему околофутбольных беспорядков – это рутинная часть его работы – но, узнав, что я – американец, он сам начал спрашивать меня, бывают ли подобные беспорядки в Штатах.

– Правильно ли я понимаю, мистер Буфорд, – спросил он, – что в США на футболе только сидячие места?

Я заверил его, что его не обманули.

– Понятно, – сказал суперинтендант Р.Маккалистер, и задумался.

– Только сидячие? – спросил он вновь после паузы.

– Только, – ответил я.

– Понятно, – снова сказал он, и снова задумался. Он явно думал о тысячах американских версий Рокер Парка, стадиона в Сандерленде – с полностью сидячими трибунами.

Он задал мне еще один вопрос.

– Правильно ли я понимаю, мистер Буфорд, что в американском футболе, хоть игровое время всего шестьдесят минут, непосредственно матч может длиться и два, и три часа?

Я вновь заверил его, что он абсолютно прав.

– Понятно, – сказал он, и задумался. Суперинтендант Р.Маккалистер мыслил не слишком живо, зато основательно. Он предпочитал знать наверняка.

– Правильно ли я понимаю, мистер Буфорд, – продолжал он, – что даже когда матчи длятся два-три часа, никаких беспорядков на них не бывает?

Беспорядки, сказал я ему, крайне редкая вещь.

Он покачал головой, отказываясь понимать. Это уж было слишком: только сидячие места, матчи по три часа, и никаких беспорядков.

– Правильно ли я понимаю, мистер Буфорд, – продолжал он, – что на стадионах, где проходят матчи по американскому футболу, присутствует совсем немного полицейских?

Очень немного, заверил я его.

– И тем не менее, – продолжал он, – беспорядков не бывает?

– Не бывает.

– Совсем не бывает? – спросил он, не то чтобы не веря, но, вероятно, ожидая доказательств – статистических данных, наверное.

– Совсем, – сказал я.

Суперинтендант Р.Маккалистер покачал головой. Он умолк и долго вообще ничего не говорил. Он думал.

МАНЧЕСТЕР

В следующие выходные после возвращения из Турина поездом я отправился в Манчестер. «Манчестер Юнайтед» дома играл с «Вест Хэмом», командой из Восточного Лондона, и мне сказали, чтобы я приезжал. Они меня приняли. Приняли по той простой причине, что я ездил с ними в Италию и был с ними, когда начался «махач». Я стал свидетелем события исключительной важности и – как другие парни, рассказывающие приятелям о той поездке – был среди тех привилегированных, кто мог сказать, что был там.

Мне сказали, чтобы я приходил утром в «Брансвик», паб неподалеку от Пиккадили, железнодорожного вокзала в Манчестере, но если я опоздаю, то в «Йейтс Уайн Лодж» на Хай-стрит. К часу дня все уже должны быть в «Йейтсе».

Я приехал незадолго до полудня и пришел в «Брансвик» в нужный момент – все, кого я хотел бы увидеть, еще были там. Чайник, Красный из Берлина, Одноглазый Билли и Тупой Дональд. Тупой Дональд, который тоже собирался в Турин, но доехал только до Ниццы. Тупой Дональд продемонстрировал мне баллончик со слезоточивым газом. Он сказал, что всюду носит его с собой. Им легко вырубить, сказал он, а потом безо всякого сопротивления выбить зубы.

Я заметил парня по имени Ричард, его я тоже видел в Турине. Это он тогда показывал в самолете фотографии, на которых был запечатлен он и его друзья. Они остались дома, а он поехал, хотя, как он сказал мне позднее, это, скорее всего, стоило ему потери работы – он работал механиком на машиностроительном комбинате. Он сказал «скорее всего» потому, что за все три дня, что прошли после возвращения из Италии, он там так еще и не появился. Но в данный момент это не имело никакого значения, в данный момент он был знаменитостью: он был в Италии и участвовал в «махаче».

Быть одним из «парней» для Ричарда означало самую лучшую вещь на свете. Он стал серьезным и слегка сентиментальным, когда начал говорить об этом. Даже лицо поменяло очертания, как-то округлилось, что ли, а брови поднялись вверх. «Всю неделю», – сказал он, «мы ждем субботу. Для нас это главное. На самом деле это как религия, так это для нас важно. Мы живем ради субботы».

Ричард вдруг воспылал желанием объяснить мне, что это такое – быть суппортером «Манчестер Юнайтед». И уж не знаю, почему – может, потому, что я – американец, а следовательно, не имею понятия о таких вещах, или потому что я – журналист, и должен описывать события правильно, или потому что я «новенький» – но вслед за Ричардом это решили сделать и другие суппортеры. Они хотели, чтобы я «понял». Целый день люди останавливали меня, чтобы объяснить, рассказать, проиллюстрировать, что это значит – быть одним из «парней». Не могу припомнить, чтобы люди так переживали из-за того, кто они есть и как их воспринимают окружающие. Они являлись членами чего-то эксклюзивного – клуба, движения, фирмы, культурного феномена, чего угодно еще – и очень ценили эту эксклюзивность. Они привыкли к тому, что мир интересуется ими, привыкли общаться с теле– и пишущими журналистами и считали, что несколько человек, имеющих представление о прессе, могут изменить мнение общества. Может, я немного преувеличиваю, но мне показалось, что они действительно считали, что они являются частью важных исторических событий, «делают историю». И теперь они не скрывали от меня, что главным для них является насилие – претензия на гордое имя «обычных суппортеров» была забыта – теперь они все хотели говорить со мной об этом.

Я оказался в неловком положении. Что мне делать с тем, о чем рассказывают мне эти люди? Мысль о том, чтобы вытащить блокнот и начать на глазах у всех записывать, я отбросил. Диктофон тоже не годился – он моментально уничтожил бы с таким трудом завоеванное мной доверие. Так что делать? Кто я – журналист, или новый член группировки? И если я – член группировки, как я должен относиться к тому, что я пишу о людях, которые ведут себя со мной как друзья? Оглядываясь назад, я понимаю, что мое тогдашнее состояние – типично для новичков таких групп: тебе дают поддержку, а взамен от тебя требуют преданности; я решил проблему самым простым способом: я ушел от нее. Я закрылся в кабинке в туалете, сел на толчок и по памяти записал все, что мне рассказали. Правда, рассказывали мне так много, что мне пришлось сделать несколько ходок, и в конце концов у меня в самом деле произошло расстройство желудка.

Когда я вернулся после одного из своих посещений туалета, я обнаружил человека, как две капли воды похожего на Кита Ричардса. Сходство было потрясающим. Больше того, он был похож не просто на Кита Ричардса, а на Кита Ричардса в самый неприглядный период его жизни: тоже лошадиное, изборожденное морщинами лицо, манеры наркомана, сигареты одна за другой и мерзкая привычка сыпать оскорблениями. Он тоже был в Италии, но я его там не видел. Он объяснил это тем, что весь матч сидел в самом низу, опустив голову, и блевал себе под ноги. Он показал на свои ботинки, которые все еще были покрыты ужасными пятнами, оставленными содержимым его желудка.

Тратить время на то, чтобы пытаться их отчистить, подумал я – напрасная трата времени.

Двойник Кита Ричардса явно не был лишен самовлюбленности. Он знал, что может быть нужно от него журналисту, и он говорил об этом. Он работал на фабрике, делал стиральный порошок. «Отличный образчик для статьи о хулиганах, да?», спросил меня он. «Он работает на скучной однообразной работе и ждет – не дождется субботы».

Я кивнул и тупо улыбнулся. Он был прав: социальная лишенность и все такое.

Он фыркнул. Фыркнул просто великолепно – весомо, внушительно, зло. «А что нас привлекает в этом?», спросил он. «Если мы», продолжил он, не дожидаясь ответа, «не будем делать этого на футболе, мы станем делать это где-то еще. Просто в пабах по субботам. Ведь оно – в нас, так ведь?» Он бросил на меня довольно презрительный взгляд.

Что за «оно», спросил я. «Что это за „оно“, которое „в нас“?

«Насилие», ответил он. «Оно сидит во всех. Ему нужен только повод. Нечто, что дает ему выйти наружу. И не так важно, что это будет. Что угодно. Почти всегда этот повод – пустяк. Но его нужно выпускать. Так делают все».

Кита Ричардса прервал Роберт. Тот самый Роберт, что приехал в Турин из Ниццы на такси. Тот самый Роберт, что в Италии рассказывал всем, что я из ЦРУ – настолько велика угроза общественной стабильности, исходящая от суппортеров «Манчестер Юнайтед». Потом, правда, Роберт пришел-таки к выводу, что я не из ЦРУ – хотя окончательно он в этом не убедился – и после этого я стал «нормальным чуваком».

Роберт – здоровяк-ирландец, вполне приличный на вид – относился к категории людей, которые не могут принимать жизнь слишком серьезно. Выслушав Кита Ричардса, он решил, что речь его слишком мрачна. «Все это так», сказал он, «но главное все-таки – чувство юмора. Нельзя заниматься насилием, если у тебя нет чувства юмора».

Наступил час дня, все двинулись в «Йейтс». Паб, до того момента забитый битком, опустел за несколько секунд.

Я разговорился с Марком, инженером Британских Телекоммуникаций, с которым познакомился в Италии. Марк оказался философом. «Я хожу на футбол уже много лет», сказал он, «но до сих пор не знаю, почему я это делаю». Дальше Марк попытался подчеркнуть важность этих вещей для них.

«Для большинства парней», сказал он, «это все, что у них есть». Он кивнул в сторону группы парней, самой яркой отличительной чертой которых было совершенно дебильное выражение лица.

«В обычной жизни», продолжал Марк, «они – никто, так? Но когда они идут на футбол, все меняется. Они становятся значимыми». Подразумевалось, что Марк – высокооплачиваемая работа, перспективы карьерного роста, гарантированная пенсия, жена, дети – не никто. «То и дело», сказал он дальше, «здесь происходит что-то значительное, даже для меня. Матч с „Ювентусом“ – из этого ряда. Одна из тех вещей, что случаются раз в жизни».

Он напомнил мне Италию. «Помнишь, как мы подошли к стадиону? Все начали бросать в нас всякое дерьмо – бутылки, банки, камни и так далее. У меня на лбу остался шрам, после того как один итальянец ударил меня древком от флага. Нас было только две сотни. Мы против них, и никто не знал, что будет дальше. Я чувствовал несколько разных вещей одновременно. Страх, ярость, возбуждение. Я никогда ничего подобного не испытывал. Все мы тогда чувствовали примерно одно и то же и знали, что мы проходим через что-то важное – что-то серьезное. И после подобных вещей мы уже не можем быть друг для друга чужими. Мы никогда не будем чужими. Теперь мы – друзья на всю жизнь».

«Я никогда не забуду этих парней. Я никогда не забуду Сэмми. Сколько бы я ни прожил, я всегда буду рад, что могу сказать, что был знаком с ним. Он – редкий человек. Как будто у него есть шестое чувство, которое помогает ему избегать ареста и всегда, когда происходит что-то серьезное, оказываться в первых рядах. Если бы началась война, Сэмми бы вернулся домой с кучей медалей. Он был бы героем. Смешно, да? Если бы полисы знали хотя бы половину того, что есть на совести у Сэмми, его бы закрыли на полжизни; а если бы те же самые вещи он проделал на войне, его фотография была бы на первых страницах газет».

«Йейтс Уайн Бар» был чем-то средним между пабом и кафе. Когда мы вошли, один суппортер стоял на столе и скандировал: «Манчестер, эй-эй-эй, Манчестер, эй-эй-эй!» Никто его не поддерживал; поведение большинства было сдержанным.

Марк продолжал объяснять. «Видишь, в чем здесь смысл: насилие не возникает на пустом месте. И оно делает нас кем-то. Дело в том, что мы занимаемся этим не ради самих себя, а ради всех нас вместе. Насилие – это занятие для парней».

Марк купил мне пинту пива, но мы оставались в «Йейтсе» совсем недолго – я не успел ее допить, а люди уже начали выходить на улицу.

Тут меня окликнул Стив. Марк, вероятно, был прав – без насилия жизнь многих суппортеров стала бы пустой – но в то же время многие суппортеры не могли пожаловаться на отсутствие в жизни полноты, по крайней мере с финансовой точки зрения: у них были деньги и перспективы иметь их еще больше в будущем. Стив был как раз из таких. В свои двадцать два он имел цветной телевизор, дорогую камеру, видеомагнитофон, автомобиль, вэн и музыкальный центр. Он был женат – его жена работала парикмахером – и вскоре собирался внести последнюю часть кредита за их новый дом. Он жил в маленьком спальном городке к югу от Лондона. Как и Мик, Стив был электриком, но работал не на других, а вел собственный бизнес и вполне преуспевал в этом занятии. У него были свои взгляды по практически всем вопросам, и он умел ненавязчиво их высказывать.

Стив ехал вместе со мной на том утреннем автобусе из Лондона в Манчестер. Я уже провел в его обществе немало времени. А хотел бы провести еще больше. Дело в том, что если кто и мог объяснить мне, почему эти люди занимаются насилием, то кто как не Стив, вполне разумный и интеллигентный человек? Если бы какая-нибудь «Дэйли Мэйл» задалась целью написать статью о представителе рабочего класса, самостоятельно добившемся в жизни больших высот, Стив был бы великолепной кандидатурой.

И говорил он забавно. Стоило мне упомянуть Сэмми, как Стив отвечал: «А, Сэмми! Мы с ним столько всего пережили!» Если я упоминал Роя, Стив говорил: «А, Рой! Я его бог знает сколько лет знаю». А было Стиву всего лишь двадцать два. Такие фразы хорошо звучали бы в устах пожилого человека, его отца, например. А о насилии он говорил так же, как говорил бы о проблемах малого бизнеса. «У нас одна из лучших фирм в стране – немного тебе удастся откопать клубов, на которые ходит столько же народу, как на „Манчестер Юнайтед“; когда мы последний раз играли с „Вест Хэмом“ в Лондоне, мы битком забили(три поезда в метро – это не меньше двух тысяч человек. Две тысячи людей со всей страны приехали в Лондон с одной-единственной целью – посмотреть игру против „Вест Хэма“. Это очень много. Но ничего не произошло».

Планы на выезд прорабатывались очень тщательно – заказанные предварительно автобусы ехали в разное время из разных мест, чтобы избежать внимания полиции. «Наша проблема», сказал он, «проблема лидерства. У нас слишком много лидеров, в результате у нас нет лидеров вообще. Вечно все не могут собраться и действуют сами по себе. Вот у „Вест Хэма“ есть Билл Гардинер – я его знаю сколько себя помню – ты его сегодня тоже увидишь. Он всегда впереди со своими лейтенантами. И что он говорит, то все и делают. Он – генерал. Он даже редко когда дерется сам – когда начинается махач, он обычно отступает назад, в толпу – потому что не может позволить себе быть повязанным».

Проблемы лидерства, организации, иерархии: даже описывая массовые беспорядки с участием нескольких тысяч человек, Стив оставался типичным технократом. То и дело я пытался вставить свои «зачем?» и «почему?», но Стив отделывался коротким «Такова человеческая природа, наверное», или «Не знаю, я об этом не думал», и вновь углублялся в анализ тактических проблем, в чем, надо сказать, он достиг серьезных высот.

Основной его идеей была мысль, что футбольное насилие – настолько сложно организованная «вещь в себе», что властям вообще не нужно в нее вмешиваться. Члены разных фирм отлично знают друг друга – без видимых усилий за минуту Стив назвал мне множество известных «парней» из «Челси», «Тоттенхэма», «Арсенала», «Миллуолла» и «Ноттингем Форест» – и, в идеальном мире, нужно разрешить им свободно драться с другом: «Мы знаем их, они знают нас. Мы знаем, чего хотим; они хотят того же». Ключевыми словами в его теории были «свобода» и «ответственность»: свобода причинять другим столько травм, насколько это возможно, и ответственность за то, что при этом не пострадают посторонние. С особенной гордостью Стив поведал мне о случае, когда драка на трибунах остановилась, чтобы дать возможность покинуть трибуну женщине с детьми, после чего немедленно возобновилась.

Вину за большинство беспорядков Стив возлагал на полицию. «Полиции так много», сказал он, «что нам практически не дают ничего. У нас просто не хватает ни на что времени. Только драка начинается, как мы окружены полицейскими с собаками и на лошадях. Поэтому люди и берутся за ножи. Может быть, это звучит глупо, но такое внимание полиции приводит к тому, что люди пытаются причинить максимально возможные повреждения за минимальный промежуток времени, а самый эффективный инструмент в таких условиях – это нож. На самом деле ножевые ранения – это символ. Когда кто-то получает такое ранение, другая сторона празднует победу. Если бы полиция ослабила хватку, ножи сразу бы ушли на второй план».

Люди стали покидать «Йейтс». Стив сказал, что пора и нам, и следом за ним я пошел к выходу. Разговор со Стивом оказался крайне забавным. Все у него было шиворот-навыворот. Полиция плоха, потому что слишком хорошо выполняет свои обязанности. Ножи – хорошо, потому что потенциально это очень плохо. Насилие – хорошо, потому что хорошо организовано. Ответственны за него не только те, кто его организует, но и те, кто пытается ему противостоять. Само по себе каждое из этих утверждений звучит дико. Но особенно странным было то, как именно Стив рассуждал обо всем этом. Он высказывал весьма рациональные и взвешенные суждения, но при этом словно не замечал моральную сторону: беспорядков, ранений и избиений, того, что страдает чужая собственность. Вряд ли он не знал об этом; скорее всего, он не придавал этому большого значения.

Из «Йейтса» все шли на Хай-стрит. Там примерно тысяча людей прогуливалась «случайно», руки в карманы и глядя в землю. Смысл был в том, чтобы выглядеть не как член толпы, а как случайный прохожий, по чистому совпадению оказавшийся на Хай-стрит в тот самый момент, когда там оказалась еще тысяча человек.

Ближайший лондонский поезд приходил в час сорок-две; на нем должна была приехать основа «Вест Хэма». Фирма «Манчестер Юнайтед» собиралась ее встретить и имела для этого специальный план. От «Йейтса» Хай-стрит вела прямо к лестнице вокзала Пиккадилли; в условленное время все должны были преодолеть эту лестницу, ворваться в вокзал и атаковать суппортеров «Вест Хэма», выходящих с платформы. План показался мне абсурдным – правда, следовало признать, что если он сработает, это будет весьма зрелищно. Я попытался припомнить особенности месторасположения вокзала. Утром, когда я выходил с поезда, полиция на вокзале присутствовала, но не в таком количестве, чтобы было возможно остановить тысячу суппортеров, если те вдруг с Хай-стрит бросятся к дверям вокзала. Особенно мне указали на то, что лестница должна преодолеваться на предельной скорости. Я вспомнил сияющие полы зала ожидания – утром их натирали служащие – и представил, как на них разыгрывается драка. Уж не знаю, почему, но перед глазами Возникла очень реальная лужа крови. Она была темно-красного цвета и на фоне сияющего пола вызывающе привлекала внимание.

От мыслей об этом плане у меня перехватывало дыхание – и я начинал ощущать нервную дрожь – но вместе с тем эти мысли меня очень возбуждали. Я боялся что-нибудь пропустить и потому решил, что постараюсь быть как можно ближе к первым рядам. Я хотел ощутить все по полной.

Подъехала полицейская машина, остановилась, и уехала. Я был уверен, что полицейские в ней понимают, что происходит, и удивился, что они не остались. Больше полиции видно не было.

Прошла еще минута. Ничего не происходило. По улице сновали занятые шоппингом прохожие – семьи, пожилые женщины с сумками из супермаркетов – но никто не осознавал того, что вот-вот произойдет у них на глазах.

Через еще минуту суппортеры уже заняли центр улицы. Все по-прежнему старались выдерживать «случайный» вид, но это уже не помогало. Собравшись вместе, все эти группки людей образовали толпу, а толпа посреди Хай-стрит сразу привлекала внимание. Толпа перекрыла дорогу автобусу, образовалась пробка. Кто-то уже жал сигнал.

Я оказался в самой гуще толпы, чего я как раз хотел избежать, и начал пробираться вперед, но было слишком поздно. Толпа пришла в движение, в движение по направлению к вокзалу. Движение происходило размеренно, неторопливо. Люди вокруг меня буквально излучали уверенность, что все будет, как они захотят. Скорость возрастала – постепенно. Кто-то начал скандировать: «Смерть, смерть, смерть». Вначале это был чуть ли не шепот, как будто люди боялись, как бы их не услышали. Потом к «заряду» присоединились все. Шаг перешел на быстрый шаг, быстрый шаг – на бег.

Пожилую женщину сшибли с ног, содержимое двух ее продуктовых сумок покатилось по асфальту. Полиции по-прежнему нигде не было.

На середине лестницы толпа перешла на спринт – и вот уже тысяча людей неслась вперед, скандируя «смерть, смерть, смерть». Я попытался представить, что сейчас произойдет. Поезд из Лондона должен уже подойти, если только он не опаздывает – если он опаздывает, никого внутри мы не обнаружим. Но если он не опаздывает, то суппортеры «Вест Хэма» как раз должны выйти с перрона и войти в тот самый зал с сияющим полом.

Кто впереди и что там происходит, я не видел. Со всех сторон меня плотно окружали тела людей, пройти мимо которых я не мог; должно быть, мы были уже в нескольких метрах от входа. Похоже, все пройдет по их плану, подумал я. Это случится. Всего через несколько секунд.

И тут внезапно что-то пошло не так. Я врезался в спину бежавшего передо мной: плотно, чуть не разбив нос. Он развернулся и побежал назад, карикатурно высоко выбрасывая ноги. На лице его читался панический ужас, руками он хватал за все что ни попадя – меня, того, кто рядом со мной, перила, и так далее. Глаза его были искажены страхом. С бешеной скоростью он побежал по лестнице вниз. Как и все остальные. Мне пришлось сделать то же самое, хотя бы чтобы просто не быть затоптанным. Я не понимал, что случилось; мы бежали так быстро, что я даже не успел об этом подумать. Кто-то закричал: «Собаки! Собаки!» Я не понимал, в чем дело. Буквально только что они скандировали «смерть, смерть, смерть». А теперь кричат «собаки, собаки». Лишь добежав до основания лестницы, я понял, что произошло.

Оказывается, полицейские отлично все знали, и просто ждали момента. Они разместили перед входом в вокзал двоих своих сотрудников с собаками. И как только первые суппортеры попытались войти в здание вокзала, навстречу им бросились две свирепые немецкие овчарки. Два человека с собаками – больше полиции там не было – обратили в бегство тысячу собиравшихся устроить беспорядки людей.

Полицейские побежали вниз по лестнице следом за нами. Один суппортер упал, и собака набросилась на него. Она вцепилась ему в руку. Ее хозяина я узнал – здоровый мужик с библейской бородкой – я видел его во время предыдущих поездок в Манчестер. Это его ремесло, в нем он мастер. Он оттащил пса и направил его не следующего суппортера, которому тоже не повезло споткнуться; овчарка, рыча, схватила его за рукав. Потом он ее оттащил снова.

Суппортеры разбегались во все стороны. Подоспели еще полицейские, но не очень много. Поле боя осталось за овчарками. Я бежал быстро – победу овчарок я не хотел оспаривать – и пропустил появление суппортеров «Вест Хэма». Я же заметил их, только когда они показались внизу лестницы.

Их было человек пятьсот. Они спускались вниз тремя колоннами. Достигнув Хай-стрит, они остановились, все еще плотной группой. Впереди шел крупный, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. Это был Билл Гардинер. Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, он чего-то ждал. Рядом с ним стояли его лейтенанты, тоже широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и тоже чего-то ждали. Одеты они были все одинаково: джинсы, расстегнутые кожаные куртки, майки. У многих был похожий шрам на лицах: кривой поперек щеки – шрам от ножа.

Ни прохожих, ни машин на Хай-стрит больше не было, но суппортеры «Вест Хэма» стояли и чего-то ждали. Со всех сторон полетели камни и бутылки – отовсюду, где оказались теперь фаны «Манчестер Юнайтед» – они падали прямо среди суппортеров «Вест Хэма». Ни один из них не отошел. Они не трогались с места, пока наконец полиция не очистила улицу от суппортеров «Манчестер Юнайтед».

Так все и кончилось. Под эскортом конной полиции суппортеры «Вест Хэма» двинулись на стадион. Но, согласно «правилам игры», суппортеры «Вест Хэма» унизили суппортеров «Манчестер Юнайтед». На их языке – наполненном, как всегда, военными терминами – это звучало: фирма из Восточного Лондона вошла в Манчестер и заняла его. Тем самым как бы показывалось, что они могут делать, что захотят. Что они могут разгуливать по этому городу как по своему собственному.

Вместе с суппортерами «Юнайтед» я отправился на Олд Траффорд. Со всех сторон слышались активные рассуждения.

– Мы облажались, – говорил кто-то. – Они будут смеяться над нами, когда вернутся в Лондон.

– Уроды, – сказал еще кто-то. – Зачем надо было заряжать, когда мы шли вверх по лестнице?

– Мы могли погнать их.

– Мы должны были погнать их.

– Видели, они ждали нас?, – спросил еще кто-то, вспомнив момент, когда Билл Гардинер стоял, скрестив на груди руки. – Они лее ждали, что мы прыгнем. Но у нас не было такой возможности. Никого же не было рядом.

– Заграницей такого не случается. Там мы можем показать себя на уровне.

– В Италии такого не случилось.

– В Люксембурге такого не случилось.

– В Испании мы в сорок рыл погнали пятьсот ублюдков.

– Чего, бля, мы тормозили-то? Что случилось?

Мелкие стычки еще возникали – перед стадионом до начала матча; перед стадионом после окончания матча. После игры полицейские запихнули суппортеров «ВестДэма» в поезд, который следовал от Олд Траффорд к вокзалу Пиккадилли. Сэмми, заранее этого ожидавший, отобрал с собой сотню «бойцов» на одну из остановок по пути. Он шел вниз по лестнице, его отряд – за ним, скандируя «Манчестер, эй-эй-эй, Манчестер, эй-эй-эй». Когда подъехал поезд, Сэмми подбежал к нему и руками раздвинул двери. Полиции внутри было немного, всего два или три человека в глубине, они не могли выйти.

– Погнали!, – крикнул Сэмми, ожидая, что суппортеры бросятся сверху ему на помощь. – Погнали! Мы нашли их!

– Но никто не погнал. Сэмми обернулся, разозленный, что рядом с ним никого нет.

– Чего вы ждете-то?

Двери закрылись, поезд уехал.

Момент был упущен. Для меня это событие было важно по одной причине: когда Сэмми оглядывал, кто идет с ним, он внимательно смотрел на каждого. Увидев меня, Сэмми весь аж скривился. Но потом он посмотрел на меня еще раз и ничего не сказал. Я был рад.

Интересно, понимал ли я, куда я иду?