Для того чтобы воспользоваться данной функцией,
необходимо войти или зарегистрироваться.

Закрыть

Войти или зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Автор: Буфорд Билл

Глава 2

ТУРИН

Первым, кто встретил нас в Турине, прямо у трапа, был человек по имени Майкл Уикз. Мистер Уикз был британским консулом. С виду ему было лет пятьдесят; у него был твидовый пиджак, произношение закончившего элитный университет человека, и плюс ко всему он был бесконечно приветлив. Мистер Уикз непрерывно улыбался, причем продолжал делать это даже тогда, когда навстречу ему по трапу начал спускаться первый из нас, ужасно толстый тип, которого звали Клэйтон.

У Клэйтона было много проблем, но основная – его штаны. Причем было очевидно, что проблема со штанами сохранится у него на всю жизнь. Его брюхо было настолько огромным – причем слова «огромный» здесь явно недостаточно – что штаны, тоже отнюдь не маленького размера, все время съезжали вниз. И вот Клэйтон, покачиваясь, пошел вниз по трапу, придерживая руками брючный ремень. При этом он пел «мы гордимся тем, что мы британцы». Глаза его были закрыты, лицо – красное, как после сауны, и он непрерывно повторял эту фразу, хотя никто, кроме него, больше не пел.

Мик тоже был недалеко. Он как раз прикончил бутылку водки и откупорил баночку «Карлсберг» из своих запасов спиртного, прихваченных в аэропорту. У подножия трапа Мика приветствовал мистер Уикз. Мик смутился. Мистер Уикз не был похож на итальянца. Мик попытался выразить свою мысль словами, если так можно сказать о человеке, выпившем литр спирта за полтора часа. И тут Мика вырвало. Это был очень зрелищный акт рвоты, чудовищно длинный, сопровождаемый брутальными звуками. Тут сказалось все: и алкоголь, и бесчисленное количество принятой пищи, в результате поток, извергнутый утробой Мика, выглядел бесконечным. Но мистер Уикз был непробиваем. Он был так рад убедиться, что Мик ничем не отличается от прочих туристов – ведь полет на самолете не всегда идет впрок вестибулярному аппарату. Мистер Уикз был дипломатом с ног до головы, его это нисколько не задело. Думаю, это было вообще невозможно – задеть мистера Уикза. Он просто улыбнулся.

Потом пошли остальные. Они тоже пели – кто в одиночку, кто вместе с друзьями – и смысл этих песен сводился, как у Клэйтона, к тому, что они англичане и как это здорово. Что-то случилось с этими людьми; сразу после приземления они определенно стали другими. Когда мы только приземлялись, кто-то заметил солдат: они ждали у входа в здание вокзала, выстроившись в боевом порядке.

Солдаты!

Похоже, процедура таможенного контроля сегодня будет несколько иной, чем обычно: самолет был практически окружен, причем не полицией – те тоже стояли прямо на поле – а подразделением итальянской армии. Согласно Мику, сидевшему рядом со мной, солдаты эти выглядели смешно. На самом деле он назвал их «педики гребаные». На них была необычная форма и яркие береты; но смысл был в том, что солдаты не были англичанами – они были иностранцами.

Эффект оказался моментальным: суппортеры «Манчестер Юнайтед» исчезли, а вместо них появились защитники английской нации. На время они перестали быть манкунианцами. Теперь они были англичанами, и вдобавок опасными англичанами. Самолет еще двигался, но люди повскакивали на ноги, игнорируя предупреждения стюардесс, и принялись переодеваться: менять обычную одежду, в которой прилетели, на вещи, доминирующим символом на которых был Юнион Джек. Майки с Юнион Джеком, плавки с Юнион Джеком, и даже пара трусов с Юнион Джеком (причем надетая на голову). Все произошло так быстро, что даже показалось, будто они это специально репетировали. Тем временем все они запели «Правь, Британия» – громко, резко, неожиданно – и продолжали петь, громче и громче, пока наконец, уже у самого терминала, песня превратилась в настоящий рев:
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!
Когда Британия первой, по воле богов,
Сошла на землю с небес,
Когда Британия первой сошла с небес
И получила землю свою,
То ангелы сказали ей:
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!
Правь, Британия! Британия, правь морями!
Никогда, никогда, никогда британцы не будут рабами!

Итальянцы вдруг тоже изменили свое название. Они перестали быть итальянцами; теперь они стали «макаронниками» и «черножопыми».

И всех этих людей с интригующе подчеркнутой приветливостью приветствовал мистер Уикз. Он решился встретить самолет с суппортерами, которым запретил эту поездку их же собственный клуб, но которые тем не менее приехали, чтобы сеять в Турине хаос и беспорядки. Что он мог сделать? Легко сказать: он должен был предупредить соответствующие службы, чтобы лайнеру не разрешили сесть, а вместе с пассажирами отправили назад в Англию. Да, наверное, он мог бы это сделать, но под каким предлогом? Альтернативой для мистера Уикза – причем единственной – было продолжать верить в человечество, несмотря даже на то, что спускалось по трапу – несмотря на Клэйтона, Мика, человека с боксерскими трусами на голове, несмотря на выражение беспредельного ужаса на лицах восьми членов экипажа, несмотря на то обстоятельство, что уже к 11.30 утра из 257 литров водки и виски, взятых в полет, практически все были «употреблены». «Я надеюсь», сказал мистер Уикз, продолжая улыбаться, в то время как народ зигзагами сходил по трапу, «что все вы отлично проведете здесь время».

Да, все приехали отлично провести здесь время, поэтому никто не спорил. Но кто главный? Мистер Уикз спросил, не может ли он видеть мистера Роберта Босса из туристического бюро Бобби Босса, но никто не мог ему ничего ответить. Никто не знал, где он. По той же причине никто не знал, в каком отеле мы остановимся, и где наши билеты на матч. На самом деле большинство людей, я в том числе, были так удивлены тем, что в манчестерском аэропорту нас ждал самолет, и что он отвез нас в Италию, что не слишком торопились задавать новые вопросы, опасаясь, как бы все это не исчезло, как мираж, при ближайшем рассмотрении. Было лучше – и, после того, как было выпито столько всяких вещей – легче верить, что все идет хорошо.

Но тут откуда-то из хвоста самолета появилось довольно привлекательное бодрое существо, жизнерадостное, как американский тинейджер. Оно представилось – «Привет, я Джеки!» – и сказало, что оно здесь за все отвечает и все будет хорошо. На поверку оказалось, что Джеки училась в школе полицейских, но потом поняла, что ее не слишком привлекает работа по охране правопорядка, но зато ее одолевает желание посмотреть мир. С Бобби Боссом она познакомилась на одной вечеринке. И он предложи, i ей мир – и эту работу. Эта поездка в Турин, вместе с 257 суппортерами, была ее первой поездкой заграницу. Было Джеки двадцать два года.

Мистер Уикз был удовлетворен.

Что он сделает, думал я, если все инстинкты подсказывают, что всех здесь нужно арестовать, но чувство справедливости говорит, что никого арестовать ты не можешь, и твоя голова, пребывая в небольшом затруднении, приказывает тебе как можно больше улыбаться, и тут выясняется, что отвечает за все двадцатидвухлетняя девчонка, впервые оказавшаяся заграницей, а помимо нее в самолете – 257 в дым пьяных парней?

Что он сделает?

Сделал мистер Уикз следующее: продолжая улыбаться, отобрал у всех паспорта (появление среди них американского, мне еще только предстояло это понять, тут же вызывало подозрение, не замешано ли тут ЦРУ). Могло показаться, что мистер Уикз хочет держать всех под контролем. Это было не так – мистер Уикз просто хотел чтобы все убрались с глаз долой как можно быстрее – но об этом позднее. Пока он хотел свести к минимуму последствия того, что и он это отлично понимал, предотвратить он не в силах. Он приготовил нам листок с информацией, там были указаны важные телефоны. Первым там шел телефон британского консульства, потом – полиции, больницы, скорой помощи и, наконец, аэропорта. На другом листке находился набор итальянских фраз, которые, как он считал, могли нам понадобиться в первую очередь («Не могли бы вы вызвать врача, побыстрее, пожалуйста!»), а в конце было написано, что отныне каждый из нас должен считать себя посланцем Британии, а потому вести себя соответствующе. Впрочем, ни Клэйтон, ни Мик, ни кто-либо еще не нуждались в подобных поучениях – чувство их национального самосознания и без того было неизмеримым. Словно школьный учитель, мистер Уикз провел всех через паспортный контроль, потом собрал в голо обставленной комнате для разговора, который закончил объявлением, что он позаботится о полицейском сопровождении. Оно будет состоять из четырех мотоциклов и двух машин для каждого из четырех автобусов, что ждали нас снаружи. Мистер Уикз проделал очень важную и необходимую работу. Но в его глазах – пока он стоял у терминала, весь такой твидовый и образованный, и смотрел вслед четырем автобусам, увозившим нас в Турин – читалось понимание, что все это было напрасно. Что произойдет нечто ужасное, и в этом есть и его вина. На лице его читались боль и раскаяние от дознания того, что он выпустил на свободу людей, к которым можно относиться как угодно, но которых никогда и ни за что нельзя было впускать в Турин. Никогда. Даже на поводке. Даже в клетке. Но все равно, будучи, видимо, по натуре своей оптимистом, мистер Уикз продолжал улыбаться.

Полицейское сопровождение – удивительная вещь. Я ощутил это на своей шкуре. Мне это не слишком понравилось, но должен сказать, что мои ощущения были сродни ощущениям окружавших меня людей, чье пение и скандирование стало еще более оглушительным; все мы вдруг стали особенными людьми. В конце концов, кому дают полицейское сопровождение? Премьер-министрам, президентам, папе римскому – и английским футбольным суппортерам. К тому моменту, когда мы въехали в город – дорога была практически пуста, мы ехали с включенными сиренами от самого аэропорта – наше самомнение выросло неизмеримо. На каждом перекрестке стояли машины и прохожие. На каждой улице стояли люди, они хотели знать, из-за чего весь этот сыр-бор, и чем дальше, тем больше было людей. Вой двадцати сирен сложно не заметить. Найдется ли теперь в Турине человек, который бы не знал, что в город приехали англичане?

Сами же англичане продолжали петь, причем пение их каким-то образом заглушало зубодробительный скрежет сирен. Петь так громко – само по себе достижение, хотя что-бы определить доносившиеся из автобусов звуки как пение, нужно было обладать изрядным воображением. Одна песня состояла из слова «Англия», других слов в ней не было. Они повторяли его снова и снова. Другая, более сложная, была на мотив «Боевого Гимна Республики». Слова были такие:
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Слава, слава, «Ман Юнайтед»
Твои солдаты идут вперед! Вперед! Вперед!

Каждое последующее «вперед» звучало громче предыдущего и сопровождалось жестом из двух поднятых пальцев. Потом пошло еще одно скандирование: «Римский папа – пидарас». Это скандирование было особенно популярным, и, несмотря на сирены и скорость нашего передвижения, по крайней мере двум автобусам (нашему и тому, что ехал следом) удалось проскандировать это в унисон.

Я заметил Клэйтона. Он сидел на несколько рядов впереди. Каким-то образом ему удалось встать так, что задница его красовалась в открытом окне, штаны свободно болтались где-то на уровне колен, а каждую половинку своего весьма массивного зада он держал руками. Человек на следующем ряду мочился из окна. Люди стояли на креслах, размахивали руками и выкрикивали ругательства в адрес прохожих, полицейских, детей – всех, кому повезло оказаться итальянцем.

Потом кто-то бросил бутылку.

Это должно было случиться. По полу катался целый арсенал пустых бутылок, бутылки постоянно передавались по рядам, и было просто неизбежно, что кому-нибудь – помимо выкрикивания оскорблений, скандирования и мочеиспускания – придет в голову идея схватить одну из этих бутылок и швырнуть в итальянцев. Но все равно, это было важной деталью, сигнализирующей о нарастании серьезности момента, и откуда-то мне даже послышалось слово «беспредел».

– Какого черта ты это сделал? – крикнул кто-то, сердито, но не без иронии в голосе. – Ты что, хулиган?

Рубеж был пройден. Мгновение спустя послышался звон еще одной бутылки. За ней последовала вторая, третья, еще и еще, и вот уже бутылки летели из почти всех окон всех четырех автобусов.

Я подумал: если бы я был жителем Турина, что я стал бы делать?

Здесь, у подножия Альп, на самом севере Италии, среди красот древней архитектуры, в городе церквей, площадей, арок и кафе, в цивилизованном городе, интеллектуальном городе, сердце коммунистической партии, доме Примо Леви и других писателей и художников, в обеденный перерыв, когда я, вероятно, как и все, болельщик «Ювентуса», отправился за билетом на сегодняшний матч, я услышал бы этот многоголосый вой сирен. Скорые? Случилось какое-то несчастье? Застывшие люди вокруг вытягивают шеи, прикрывают глаза от солнца, и наконец видят вдали сверкающие голубые огни – полиция. И когда они проехали – один, два, три, четыре автобуса – не могла ли моя реакция быть немногим более Сильной, чем просто изумление, когда я увидел бы в окнах автобусов искаженные яростью, беспредельно агрессивные лица? Возможно, в лицо мне брызнули бы капли чьей-то мочи. Возможно, лишь с трудом мне удалось бы увернуться от летящей бутылки. И вполне возможно, что в конце концов я поступил бы так же, как один итальянский парень, швырнувший в автобус булыжник.

На людей в автобусе это оказало молниеносное действие. В один миг превратиться в мишень – понятно, это может оказаться шоком. «Вот ублюдки», воскликнул один из суппортеров, «они кидают камни!» Причем выражение лица его было при этом настолько убедительным, что всякий, кто его бы увидел, наверняка немедленно бы поверил, что кинувший первый камень итальянец – действительно очень плохой человек. Вывод – после того, как будут разбиты все окна, кто-то может и сам пострадать от камней – напрашивался, и все пришли в ярость. Посмотрев по сторонам, я понял, что я окружен не просто толпой беснующихся в припадке национализма ненормальных; я понял, что припадок этот достиг своего пика и перешел в какое-то исступленное безумие. Все, что ни попадалось им под руку, летело в окна – бутылки, пластмассовые коробочки с орешками, фрукты, пакеты с соком, что угодно. «Ублюдки», сказал парень рядом со мной, швыряя запечатанную пивную банку в группу пожилых людей в темных пиджаках. «Ублюдки».

Все теперь были крайне возбуждены. Но больше всех возбужден был наш водитель. Только несколько человек посреди всего этого бедлама заметили, что наш водитель словно взбесился.

Я на поведение водителя обратил внимание уже довольно давно. С того самого момента, как мы въехали в город, он пытался убедить нас соблюдать порядок. Что происходит в салоне, он видел в зеркале заднего вида. Вначале он пытался воздействовать на своих пассажиров дипломатично: в конце концов, изначально у него не было никаких оснований считать, что они чем-то отличаются от всех тех, кого он возил раньше. Но его усилия пропали втуне. Ему это не понравилось. Его лицо, жесты, все тело словно говорило: «успокойтесь и соблюдайте порядок, ведь есть законы, которые мы должны соблюдать». На этот раз его не проигнорировали, но ответ был далек от желаемого. Весь автобус, только что распевавший про Фолкленды, или Британию, или Королеву, принялся скандировать «водитель – пидарас». Потом они даже сменили язык и с большим или меньшим успехом продекламировали это на итальянском.

Не думаю, что это была хорошая идея. Я вообще испытывал весьма странные чувства. Ведь водитель, в конце концов, всего Лишь делал свою работу. Наша жизнь была в его руках. На самом деле, наша жизнь была в его руках буквально. И именно руками он и решил выразить нам свое недовольство.

Больше всего, наверное, он хотел остановить автобус и сказать, чтоб все проваливали. Но остановиться он не мог – следом ехали еще три автобуса. Поехать быстрее он не мог тоже – впереди ехали два полицейских мотоцикла. Так что, не имея возможности двигаться быстрее или медленнее, он сделал следующее: яростно крутанул рулевое колесо до упора влево, потом вправо, потом по новой. Парни, что стояли на креслах, вдруг обнаружили, что не стоят ни на чем, а сидело к тому моменту всего лишь несколько из нас – так всех взбесил этот водитель. Джеки, наша двадцатидвухлетняя пионервожатая, также поднялась на ноги, приготовившись прочитать нам нотацию, и уже открыла рот, но вместо слов из него вырвался какой-то булькающий звук, и она, как и прочие, кубарем полетела на пол. Забавно: если о настроении водителя судить по тому, с какой силой он крутил руль, то его ярость только нарастала. Лицо его поменяло цвет – стало ярко-красным – и он снова крутанул руль влево, и все полетели влево, потом вправо, и все Полетели вправо. Глядя на бешено вращающиеся стрелки на приборной доске, я уже стал бояться, что у нас что-нибудь оторвется, или самого водителя хватит удар, и автобус потеряет управление.

И тут: радуга. Улицы, которые становились все уже и уже, раскрылись, и перед глазами возникла площадь: Пиацца Сан Карло. Свет, воздух, небо, и автобус медленно, но верно остановился. Мы приехали.

Самое главное: мы были живы или, точнее, я был жив. Мы пережили эту поездку от аэропорта до города. Перед тем, как выйти, суппортер, шедший передо мной, обернулся к водителю и сказал: «ты что, с ума сошел, что ли?» И плюнул ему в лицо, и промахнулся, и слюна потекла по плечу водителя.

Итак, четыре автобуса с суппортерами, приехавшими на матч, ехать на который им было запрещено, прибыли в город и обнаружили, что многие уже опередили их. Откуда они здесь появились? Площадь была заполнена людьми. Пока мы замедляли ход, один человек приветственно махал нам рукой, другой, в то же время придерживая свой пенис, мочился в фонтан. Это не оставляло сомнений в его национальной принадлежности, так же как в национальной принадлежности всех остальных – островная раса нежилась под теплым итальянским солнышком, подставляя его лучам свои обнаженные по пояс тела с явными следами галлонов выпитого пива и килограммов съеденных чипсов с беконом. Они скандировали: «Манчестер, эй-эй-эй, Манчестер, эй-эй-эй». По их виду могло показаться, что здесь, на площади, они пели, пили и мочились в фонтан уже много-много дней. Повсюду на мостовой валялись пустые бутылки.

Вышла небольшая заминка с тем, где мы должны были остановиться. Для нас было забронировано четыре отеля и, пока Джеки пыталась разобраться, кого куда отправить, перебирая какие-то бумажки в своей сумочке, вдруг раздался ужасный крик.

Женщина в черном вдруг появилась на площади и продолжала кричать. Никто ее не понимал, за исключением полицейских – полицейские были везде – и пятеро из них пошли за ней обратно в гостиницу. Даже изнутри до нас продолжали доноситься ее вопли. Джеки перестала перебирать бумажки, а лицо ее приобрело неопределенное выражение. Оно вдруг все перекосилось, словно ее ударили То было лицо человека, который еще не знает, какую именно эмоцию испытывает, но уже понимает, что эмоция эта – явно не положительная. Джеки еще не знала, что будет дальше, но уже понимала, что она в этом виновата.

Не знаю, как это все могло произойти так быстро, но, едва приехав, несколько наших суппортеров вломились в номера на третьем этаже гостиницы. За считанные секунды они прочесали восемь номеров, выломали двери, сорвали и бросили на пол занавески, разгромили тумбочки – они искали там деньги, туристические ваучеры, авиабилеты, драгоценности. Задержали только одного – он не смог удержаться от искушения сделать международный телефонный звонок – и когда полицейские вернулись, таща за собой виновного, Джеки направилась к нему. Перед ней предстал совсем молодой парень; руки его были скручены двумя полицейскими за спиной. Следом шла женщина в черном. Это была менеджер отеля. Она больше не вопила; но ее больше не интересовало, что ее отель – в числе четырех наших. Так все старания Джеки разобраться, кого куда поселить, теперь стали бессмысленны. Но бессмысленным теперь стал и сам ответ на вопрос, согласится ли принять нас женщина в черном – вокруг в буквальном смысле слова никого из наших уже не было. Подавляющее большинство суппортеров, наплевав на номера, потерялись в бушующей на площади толпе. Тут я заметил Мика, который, обнаружив место, где дешевое пиво можно купить за очень дешево, тащил три двухлитровые бутылки, одну из них – для меня. Потом Мик вошел в толпу, крикнув «Красные, вперед!» – красные, потому что «Манчестер Юнайтед» называют «красными дьяволами» – и тоже растворился в толпе, лишь поднятые вверх бутылки виднелись над ней.

Толпа сама по себе была явлением примечательным. Нет, тела, из которых она состояла, были стандартными, выращенными в унылых английских погодных условиях – слегка розовыми, а потому легко «сгорающими» – но было нечто, что эти тела все же отличало: татуировки. Причем не просто татуировки, а много татуировок. Татуировки виднелись как на тех местах, где их обычно можно увидеть – на предплечьях, скажем, или бицепсах – так и на любых Других – на лбу, за ушами, на тыльной стороне ладони. У некоторых даже вся спина была покрыта татуировками. Часто это были не просто татуировки, а настоящие картины. Я видел одного человека, у которого вся спина была посвящена теме «Манчестер Юнайтед».

Глядя на него, становилось понятно, что свою жизненную миссию он считает выполненной. Каждый сантиметр кожи на спине был использован; тема была сатанинская, в ней обыгрывалось название команды. В самом низу были изображены два красных дьявола. Прорисованы они были в деталях, с хвостами, клыками, раздвоенными языками и вилами. Над ними кверху шли сплошные языки пламени. Выше огня, практически уже на плечах, виднелись известные игроки других команд: впечатление должно было создаваться такое, что они спускаются с неба прямо в ад (на шее красовались облака). В общем, то было настоящее произведение искусства, не восхититься которым было нельзя.

Трудно было также не восхититься человеком, решившим учинить такое над своим собственным телом. Татуировка – это ведь больно, горячая игла, царапающая кожу, наполняющая кожные клетки чернилами. Боль, однако – сгустки крови, раздражение – проходит; а результат, если только не уничтожить его с помощью хирургической операции, остается навсегда, разве только побледнеет к старости. Повсюду, повсюду вокруг я видел метры и метры плоти, украшенные этой тотемной тематикой. У другого вокруг шеи большими буквами шла надпись: М-А-Н-Ч-Е-С-Т-Е-Р Ю-Н-А-Й-Т-Е-Д. У третьего – татуированные соски (они выполняли роль глаз на голове живописного красного дьявола, разместившегося на груди и животе). У еще одного на лбу красовалась надпись «Брайан Робсон», в честь известнейшего полузащитника «Манчестер Юнайтед» (владелец татуировки, вероятно, надеялся, что Робсон никогда не перейдет в другой клуб, и даже не умрет).

Я отправился бродить по площади. Чувствовал при этом я себя неуютно, в основном потому, что все время убеждал себя, что чувствую себя в полном порядке. Если бы я допустил, что я не в полном порядке, то неизбежно пришлось бы отвечать самому себе на вопросы типа: а что я вообще здесь делаю? Теперь, когда Турин был благополучно достигнут, можно было заняться чем-нибудь поумнее, чем просто глазеть по сторонам и пьянствовать. Мик пропал, хотя, вероятно, я смог бы разыскать его, если бы захотел. За исключением него никого тут я не знал. Засунув свой черный блокнот в задний карман брюк, я принялся прикидывать, как бы пристать к какой-нибудь группе, причем, судя по-всему, никто особо не жаждал общения с чужаком. Я почувствовал себя еще более неуютно, когда представил, как выгляжу со стороны: никому не известный американец, приехавший в Италию для того, чтобы стоять в полном одиночестве посреди площади, заполненной несколькими сотнями суппортеров «Манчестер Юнайтед», которые-то как раз все друг друга отлично знают, знают, вероятно, уже много лет, много лет странствуют вместе, у которых один и тот же грубый акцент, которые пьют одно и то же грубое пиво и носят одежду одних и тех же модных лэйблов.

Еще хуже было то, что новость, что я приехал для того, чтобы писать о суппортерах, тут же разнеслась вокруг. Два человека подошли ко мне и сказали, что никогда не читают «Экспресс» («Экспресс»?), потому что там пишут полную чушь. Когда я попытался объяснить, что не пишу для «Экспресс», я понял, что они мне не поверили, или хуже того – решили, что я пишу для «Сан». Другой, говоривший пониженным голосом, предложил купить у него интервью («Старс» предлагали за него тысячу фунтов»). Это, можно сказать, было позитивным моментом, но тут появился еще кто-то. И принялся довольно грубо толкать меня в грудь: «Ты не похож на журналиста!» А где мой блокнот? А где мой фотоаппарат? А что вообще здесь может быть нужно американцу?

Журналисты преследуют их всегда. В Валенсии съемочная группа испанского телевидения предлагала десять фунтов каждому, кто согласился бы перед камерой швырнуть камень в витрину, выкрикивая ругательства при этом. В Портсмуте некто из «Дэйли Мэйл» решил «внедриться», для чего облачился в бомбер и ботинки «Доктор Мартине», но был с позором изгнан суппортерами: дело в том, что они вот уже лет десять как не носят бомбера и «Доктор Мартине», за исключением маленькой группы фанов «Челси». А в прошлом году в Барселоне с ними был один журналист из «Стар». Эта история показалась мне самой показательной. Его практически приняли, но он начал задавать вопросы про насилие, а этого, сказали мне, делать нельзя. А когда начнется «махач»? Сейчас? Или вечером? Вне всяких сомнений, задание от редактора он получил вполне определенное. Потом, когда начались беспорядки, он убежал, тоже понятно: боялся пострадать. В глазах суппортеров, однако, он сделал очень плохую вещь: выражаясь на их сленге, он «обосрался». Когда он вернулся, чтобы собрать материал, с ним уже никто не стал разговаривать. Но они его не «посадили на перо». Даже вообще не тронули.

История журналиста из «Стар» меня не слишком обрадовала – вот счастье, его не зарезали! – но про себя я решил, что я постараюсь «не обосраться». Так что история эта была для меня не бесполезной.

Все встреченные мною здесь до сих пор всячески подчеркивали, что, несмотря на то, что они, возможно, выглядят как хулиганы, на самом деле таковыми не являются. Они – футбольные суппортеры. Да, правда: если начнется драка, они не побегут – они ведь англичане, так ведь? – но сами они не ищут неприятностей. Они приехали сюда веселиться, посмотреть на заграницу, попить пива и сходить на футбол.

Я хотел услышать вовсе не это. А когда услышал, отказывался в это верить. Но пришлось. На самом деле ведь я приехал в Италию, чтобы увидеть беспорядки. Пусть дорого, пусть трата времени, но приехал я именно за этим. Я не собирался в них участвовать – да мне и незачем – и не собирался кому-либо рассказывать про свою цель. Но именно из-за нее я оказался здесь, один против пятисот человек, не понимающих, что я здесь делаю. Я ждал, что они начнут «хулиганить». Я хотел увидеть насилие. И то, что журналист «Стар» его увидел, дождался «махача», доказывало, что я, в конце концов, на верном пути.

Как бы там ни было, мое положение сложно было назвать идеальным с точки зрения морали. Правда, его нельзя было назвать и особенно трудным: требовалось лишь одно – не думать. Раз уж я здесь, нужно отбросить всевозможные этические соображения, сбросить как пальто. Есть алкоголь и ласковое итальянское солнце; о чем еще думать? Пока я бродил по площади, пару раз мне приходила в голову мысль, что я должен ужасаться происходящему. Если бы я был британцем, я мог бы ужасаться. Тогда я мог бы почувствовать ответственность за людей одной с моей национальности («мне стыдно, что я британец» – или француз, или немец, или американец, и так далее). Но я же не британец. Мик и его друзья, и я – не одно и то же. И хотя мысль эта пару раз в голову мне все-таки пришла, я не ужасался. Я изумлялся.

И в этом я был не одинок.

Группа итальянцев собралась неподалеку. Я подошел к ним поближе. Их было около сотни; боясь подойти ближе, они смотрели издали, смотрели и показывали пальцем. На их лицах застыло одно и то же выражение изумления. Они никогда не видели, чтобы люди так себя вели. Было просто немыслимо, чтобы итальянец, оказавшись на площади в центре иностранного города, станет пить, петь, орать, кричать, ходить голый по пояс и мочиться в фонтаны. Можете ли вы представить себе автобус жителей Милана, выгрузившихся на Трафальгарской площади и демонстрирующих прохожим свои татуировки? «Почему вы, англичане, так себя ведете?», спросил меня один из этих итальянцев, решив, что я тоже англичанин. «Потому, что вы – островная раса? Или потому, что вы не чувствуете себя европейцами?» Выглядел при этом он смущенным; он выглядел так, словно хотел мне помочь. «Это потому, что ваша империя распалась?»

Я не знал, что ответить. Почему эти люди так себя ведут? И для кого они так себя ведут? Напрашивался ответ, что для смотрящих на них итальянцев – военные пляски северных варваров и все такое – но мне казалось, что ведут они себя так в основном для самих себя. Где-то через час я подметил, что все время происходит одно и то же.

Выглядело это так: как только на площадь подходил новый суппортер, он принимался, обычно с приятелем, слоняться туда-сюда, время от времени что-нибудь выкрикивая или присоединяясь к чьему-нибудь пению. Потом они встречали какого-нибудь знакомого, и начиналось «братание». Братание сопровождалось дикими, чудовищно громкими звуками. Потом они встречали еще одного знакомого (новая порция шума), потом – еще одного (еще одна порция), и так до тех пор, пока их не набиралось достаточно – пять, шесть, иногда десять – чтобы образовать круг. Тогда, как после тоста, они начинали пить дешевое пиво или дешевое красное вино из огромной бутылки. Это происходило на предельной скорости, выпивка проливалась на лица, текла по шее и груди, смешивалась с потом и блестела на солнце. Потом начиналось пение. Время от времени, особенно во время особенно важных слов, члены круга принимались потрясать в воздухе сжатыми в кулаки руками, что, судя по всему, давало им возможность издавать более громкие звуки. После чего в дело вновь шла бутылка.

Круг распадался, и цикл повторялся снова. Повторялся опять. И опять. По всей площади маленькие группки толстых, здоровых мужчин что-то пели и выкрикивали друг другу.

Рядом со мной стояла вылитая копия Мика, с усиками аля Хичкок. К его огромной грудной клетке был прижат небольшой черный предмет. То был фотоаппарат. Так как человек ощутимо покачивался из стороны в сторону, съемка давалась ему с определенными усилиями. Он был весь поглощен процессом. Я не мог понять, что он снимает; судя по тому, куда был направлен объектив, он снимал свои ноги. Я попытался завязать с ним некое подобие разговора.

Я спросил, зачем он снимает. Я пытался понять, для чего эти люди проделали весь этот путь, да еще заплатили за это такие деньги, чтобы делать то, что делают сейчас. Поглощать огромные количества дешевого пива. Бесконечно распевать английские футбольные песни. Фотографировать свои конечности. Разве тем же самым нельзя заниматься дома? Ведь сам матч, в конце концов, показывают по телевизору?

Он ответил, что снимает для того, чтобы сохранить воспоминания об этом «выезде».

«Это ведь здорово, разве не так?», сказал он.

Я спросил, знает ли он, где мы находимся.

«В Италии», ответил он. «Мы в Италии». И добавил, как бы для большей ясности: «В стране гребаных макаронников».

Я сказал: «конечно, конечно, я знаю, что мы в Италии. Но где именно в Италии?«

«В Ювентусе», ответил он после небольшой паузы, видимо, ожидая подвоха. И снова авторитетно добавил: «Гребаные макаронники».

«Город называется „Ювентус“?, спросил я.

«Ага, блдь», ответил он. Пауза. «Гребаные макаронники».

Я попробовал намекнуть, что город называется не Ювентус – так называется футбольный клуб, «Ювентус» из Турина – но нельзя сказать, чтобы мне это удалось. Да и потом, он не был показательным примером: большинство тех, с кем я говорил, знали, где они находятся. Он был типичен в другом: у всех были фотоаппараты. Далеко не все захватили с собой во что переодеться или, например, зубную щетку; но фотоаппараты взяли с собой все. Поездка в Турин была для них гораздо больше, чем просто поездка на футбол; то было развлечение, приключение, то, что бывает раз в жизни: экскурсия столь особенная, что все хотели иметь снимки на память. И я подумал: это пародия на отдых заграницей. Правда, это не было пародией. Это и был отдых заграницей. У их родителей, твердили они мне, не было такой возможности посмотреть мир, как у них.

Но чем был для них этот мир? До того, еще в самолете, я видел, как группа суппортеров рассматривала фотографии с предыдущего выезда. Это выглядело как ритуал: по дороге к новому месту назначения рассматривать снимки с предыдущего. Фотографии, кажется, были сделаны в Люксембурге. С другой стороны, они могли быть сделаны в Барселоне. Или Будапеште. Или Валенсии. Или в Париже, Мадриде и даже в Рио, везде, где побывали отстраненные от всех этих поездок суппортеры «Манчестер Юнайтед» за последнюю пару лет. Дело было в следующем: место не имело никакого значения. На каждом снимке, если только он не был сделан в дьюти-фри, было одно и то же: три-четыре парня (причем чаще всего одни и те же три-четыре парня) стоят; сидят; лежат.

Вернулся Мик и указал мне на другой конец площади, где сквозь толпу медленно пробирался серебристый «мерседес». За рулем в ярко-фиолетовом костюме восседал черный с мясистой физиономией и двойным подбородком. На заднем сиденьи сидели еще двое, оба тоже черные. Один, как я узнал позже, был Тони Роберте. Второй – Рой Даунс.

Наконец-то Рой приехал.

Тони до того мне никто не описывал, но человека с такой внешностью забыть просто невозможно. Тощий и очень длинный – он явно был выше всех здесь присутствующих – и у него была высокая, стильная прическа. Короче, Тони был один в один Майкл Джексон. Даже цвет кожи у него был такой же. На одно-единственное короткое мгновение – серебристый мерседес, водитель, эффектное появление – я подумал, что это действительно Майкл Джексон. Ну да, здорово: Майкл Джексон – фан «Манчестер Юнайтед». Но нет, какая жалость: Тони оказался не Майклом Джексоном. Тони оказался всего лишь человеком, потратившим уйму денег и времени на то, чтобы быть похожим на Майкла Джексона.

Теперь я опишу гардероб Тони. Вот что я увидел на нем за время его пребывания в Турине (тридцать часов приблизительно):

1. Светло-желтый и весьма модный спортивный костюм, призванный обеспечивать больший комфорт во время долгого путешествия на мерседесе.

2. Пастельно-голубая майка (в синьку, что ли, ее окунали?), кепка и льняные брюки – в этом он вскоре вновь появился на площади, часа в четыре.

3. Кожаный костюм, для посещения непосредственно игры.

4. Легкая шерстяная куртка в паре с оливково-зелеными брюками – для вечера, когда после футбола все собирались в баре.

5. Дорожный костюм для обратной дороги (розовый спортивный, с розовыми же кроссовками).

Позже, в «кожаную фазу», я спросил Тони, чем он зарабатывает на жизнь; он ответил, что «иногда играет в спекулянта»: целыми секторами выкупает билеты на концерты поп-звезд и важнейшие спортивные события на Уэмбли и в Уимблдоне и продает их по спекулятивной цене. Также я слышал, что время от времени он работает водителем у Урагана Хиггинса, чемпиона по снукеру; что он танцует джаз; и даже снимается в порно-фильмах. В общем, его профессия, сделал я вывод, ничем не отличается от профессии многих приехавших в Турин – профессия заниматься «тем-сем», и большого значения, чем именно «тем» и чем именно «сем», это не имеет.

Рой Даунс был другим. С того самого момента, как Мик рассказал мне про Роя, я старался узнать о нем как можно больше. Так, я узнал, что совсем недавно он отсидел два года в болгарской тюрьме, куда попал после того, как перед матчем между «Манчестером» и тамошним «Левски-Спартаком» вскрыл сейф в гостинице; что он очень редко смеется, и вообще очень редко говорит. Мне говорили, что у него всегда «немеряно» денег – целые пачки двадцати– и пятидесятифунтовых купюр. Что в Лондоне у него квартира с видом на реку. Что на матчах он всегда сидит на центральной трибуне, а не стоит вместе с остальными суппортерами за воротами, а билеты ему бесплатно дают сами футболисты. Что он – завсегдатай элитных клубов: если вам нужно оставить для Роя сообщение, лучше всего сделать это в «Стрингфеллоу», в ночном клубе на Верхней Сэйнт-Мэри Лэйн, в Лондоне, где на входе стоят вышибалы в строгих костюмах, а внутри все в хромированных зеркалах (однажды зимой, вечером во вторник, точнее, уже ночью, я зашел туда; внутри была компания мужчин, явно выпивших слишком много, и молоденькие секретарши в черных мини-юбках, а меня пустили туда только после того, как я упомянул, что ищу Роя).

Я так и не добился связного ответа на мой вопрос о том, чем занимается Рой. Может, они не знали, а может, не хотели знать. А может, наоборот, все знали, но не хотели говорить об этом. В конце концов, много ли у вас друзей, вскрывающих сейфы?

На самом деле кое-что о Рое я знал, просто не сразу это понял. Один приятель, которому я рассказал про футбольный поезд в Уэльсе, поведал мне про инцидент, свидетелем которого он стал в том же месяце. Он возвращался на поезде из Манчестера, в поезде было очень много суппортеров. Когда поезд остановился в Стоке-на-Тренте, в вагон зашли еще суппортеры. Это были фаны «Вест Хэма»; с криками «Смерть черномазым!» они набросились на двух черных, сидевших неподалеку. Моему другу были видны только спины фанов «Вест Хэма» и их кулаки, мелькавшие в воздухе, а черные исчезли где-то среди них, когда вдруг раздался крик: «У него палка, убивайте ублюдков!» – на поверку эта палка оказалась ножкой от стола, которую один из черных отломал, пытаясь защищаться. К тому моменту, когда мой друг побежал искать полицейских, на полу, сиденьях и даже на окне все было забрызгано кровью. Одному черному порезали лицо. Но нужен им был другой. Его ранили ножом дважды – причем один удар пришелся совсем рядом с сердцем. Ему пробили голову, сломали палец и несколько ребер. Это все было засвидетельствовано в протоколе, где мой друг фигурировал в качестве свидетеля, но имена потерпевших стали для меня значимы только после возвращения из Италии. Энтони Роберте и Рой Даунс. И искали они именно Роя, и как раз его дважды пырнули ножом.

Машина объехала вокруг площади, причем Рой махал рукой из окна, словно политик, и исчезла. Вновь я увидел его час спустя – Рой стоял на балконе и, перегнувшись через перила, обозревал суппортеров внизу. Он был невысок, но мускулист – кажется, это называется «жилистый» – и вообще производил впечатление. Казался он серьезным, даже мрачным. А то, что он видел на площади, вроде бы делало его еще более мрачным и серьезным. Если честно, я даже подумал, что он специально – мрачность его казалась несколько искусственной. Он словно «выбрал» мрачность и серьезность – так, как люди утром выбирают, что им надеть.

Такую возможность упускать было нельзя; я поднялся по лестнице и представился. Я пишу книгу; я хотел бы пообщаться. Я стоял рядом, говорил, излучая вежливость и приветливость, пока наконец Рой, так и не отведший взгляда от площади внизу, не сказал: «заткнитесь, пожалуйста». Не нужно тратить столько слов: он обо мне уже знал.

Никто раньше не говорил мне «заткнись». И откуда он обо мне узнал? Меня, можно сказать, это впечатлило. Имидж для этого человека явно не был пустым звуком.

Как бы то ни было, Рой не собирался тратить на меня время, несмотря на все мои старания. Эти старания, дававшиеся мне с большим трудом, были напрасны.

Выразив удивление тем, что я, оказывается, являюсь персоной, достойной внимания, я высказался в том смысле, что мы могли бы вместе выпить.

Рой, все еще разглядывая площадь, ответил, что он не пьет.

Прекрасно, сказал я, продолжая сиять, как калифорнийское солнце; вероятно, долгое путешествие было утомительным, может быть, мы могли бы перекусить вместе?

Нет.

Хорошо, сказал я, с трудом при этом подавляя нервный тик, так как ситуация явно ухудшалась. Я вытащил из кармана пачку сигарет – жутко хотелось закурить – и в это время заметил внизу Мика; держа в каждой руке по здоровой бутылке чего-то, он шел по площади и кричал «красные, вперед!«

Я предложил Рою сигарету.

Рой не курил.

Ладно, сказал я, окидывая взглядом уже изрядно задолбавшую меня площадь; внизу все так веселятся, сказал я, на что Рой, конечно же, ничего не ответил. Происходящее на площади начало напоминать мне какой-нибудь сатанинский шабаш. На площади столпилось не меньше восьмисот человек, и шум, который они производили – англичане пением, итальянцы гудками автомобилей, – был оглушительным. В обычной ситуации такой шум был бы слишком громким, чтобы пытаться разговаривать. В той ситуации, в которой я находился сейчас, ничто не могло помешать разговору сильнее.

Я продолжал. Я говорил обо всем, что только приходило в голову, то и дело восклицая «ладно». Я говорил о футболе, о Брайане Робсоне, континентальном стиле игры – на самом деле я слишком мало обо всем этом знал – пока, наконец, промямлив что-то совсем уже несусветное, я попытался начать говорить с Роем о самом Рое. Что я ему сказал, я не помню, и это хорошо, потому что, кажется, я сказал что-то вроде того, что он черный и невысокого роста и как таким, наверное, отлично быть. И замолчал. Этот момент я хорошо запомнил, потому что именно в этот момент Рой впервые посмотрел на меня. Я подумал, что сейчас он в меня плюнет. Но он не плюнул. Он сделал вот что: он ушел.

Плавной походкой, не вынимая рук из карманов, этакий Клинт Иствуд, он ушел, ушел с балкона и из моего рассказа.

Да, я не рожден быть журналистом.

Чтобы вернуть уверенность, я поискал взглядом Мика, но уверенность не вернул. Мик являл собой не самое приятное зрелище. Он перестал расхаживать по площади, упал и уснул. Все вокруг пели и кричали, а он спал, уронив голову на руки, забыв закрыть рот. Даже если бы и удалось его разбудить, смысла в этом бы не было.

Пора поискать кого-нибудь еще. С Роем не вышло. Может быть, получится позже. Может быть, это неважно. Я сам уже выпил столько пива, что мне стало безразлично, захочет кто-то со мной говорить или нет. Выбор был невелик: или я разговорюсь с кем-нибудь, или я ни с кем не разговорюсь.

Но я ни с кем не разговорился и вдруг обнаружил, что смотрю в один крайне отвратительный рот. Те зубы, что еще были на месте, были обломаны или с трещинами; ни один не рос прямо: казалось, что все они растут под разными углами, или, точнее, в разное время подверглись определенному физическому воздействию. Ли один из них не был белым – цвет варьировал от коричнево-желтого до болотно-зеленого, словно гороховый суп. Да, эти зубы много чего на своем веку повидали: и Бог знает сколько выпивки, и ударов выдержали немало, и табака, и шоколада «Кэдбери». В общем, рот человека, проносящегося по жизни на приличной скорости.

Рот принадлежал Гарни. Мик рассказывал мне про Гарни. Правда, он не рассказывал, насколько Гарни ужасен. Ужас, внушаемый его внешностью, был столь силен, что я с трудом смог отделаться от желания сообщить ему телефон своего дантиста или принести одеяло, чтобы накинуть на голову. Гарни было сложно не заметить. Он был здесь одним из самых старших, ему явно было далеко за тридцать. Его сопровождало несколько парней помоложе. Почему они его сопровождали, что они в нем вообще нашли – я так никогда и не понял. Небритый, с проплешинами; а когда он снял майку, обнаружились струйки пота, стекающие по его торсу. Сюда он добирался несколько дней, и от непрерывного потения кожа его приобрела странный цветовой оттенок.

Гарни тоже был лидером. Так много лидеров? Прямо политбюро какое-то, но Гарни от прочих «генералов» отличала географическая принадлежность его последователей. Их называли Cockney Reds – «лондонский филиал» суппортеров «Манчестер Юнайтед». Как и Рой, Гарни не почтил меня своим доверием, сначала, по крайней мере, но я уже привык к тому, что мне никто не доверяет. В данном случае я был этому даже рад: если бы я ему приглянулся, то, чего доброго, он бы еще предложил пожать ему руку. Сопровождающие его кокни оказались менее подозрительными. Когда они к ним подошел, они были в разгаре процесса распевания какой-то песни. Они были в хорошем расположении духа и, не теряя времени, принялись забрасывать меня вопросами.

Нет, я не из «Экспресс» – я вообще ни разу в жизни не читал «Экспресс».

Да, я приехал, чтобы собирать материал о футбольных суппортерах.

Да, я знаю, что они – не хулиганы.

Ну а что я тогда вообще здесь делаю, а? А что, разве могут быть какие-то сомнения? Я собираюсь здесь сильно, очень сильно напиться.

И таким вот образом я стал одним из них, или, по крайней мере, настолько одним из них, что они могли не чувствовать дискомфорта, рассказывая мне свои истории. Они хотели, чтобы я понял, как они «организованы»; эту «структуру» было важно понять.

По их словам, среди суппортеров «Манчестер Юнайтед» есть разные категории; проще всего представить их в виде нескольких кругов, один в другом. Самый большой круг был очень велик: в нем – вообще все суппортеры «Манчестер Юнайтед», а клуб этот, по их же словам – один из самых популярных в Европе; на его домашние матчи регулярно собирается не меньше 40 тысяч человек.

Внутри большого круга, однако, были круги поменьше. Первый включал в себя членов официального клуба болельщиков «Манчестер Юнайтед» – более 20 тысяч человек. Официальный клуб болельщиков «Манчестер Юнайтед», образованный в семидесятые, заказывал поезда у МПС – «футбольные специализированные» – для поездок фанов на матчи, регулярно выпускал журнал, где освещались наиболее злободневные темы, в основном – те или иные события в клубе, а также журнал имел своей целью пропаганду «хороших» суппортеров в противовес «плохим».

Во втором круге находился неофициальный клуб болельщиков, «плохие» суппортеры: фирма.

Фирма делится на тех, кто живет в Манчестере, и тех, кто нет. Те, кого нет, живут в самых разных уголках Британских Островов – в Ньюкасле, Бостоне, Глазго, Саутгемптоне, Сандерленде: это Inter-City Jibbers. Мик рассказывал мне о них: они называются так потому, что ездят на скоростных межгородских поездах и никогда – на организуемых официальным клубом болельщиков «футбольных специализированных».

Inter-City Jibbers сами делились на две группы: тех, кто не из Лондона, и тех, кто из Лондона: Cockney Reds.

Я помнил рассказы Мика про езду «по вписке». Мне еще предстояло многому научиться, и большую часть этого я узнал на следующий день по возвращении в Англию. Но изначально к этому я относился скептически. Как это можно, чтобы столько народу ездило по вписке? Ведь насколько я понял, «ездить по вписке» означало не просто не платить за проезд, а еще и зарабатывать на поездке.

Взрыв хохота был мне ответом. Ездить по вписке – очень просто, сказали мне, нужно лишь обмануть «Гектора» «Гектор» – это контролер, и едва упомянув о нем, они затянули «песню Гектора»:
Ха-ха-ха,
Хи-хи-хи,
Гектор идет,
Но не сможет нас найти
Ни в раю,
Ни в гробу,
Ни в сортире,
Гектор идет,
Но не сможет нас найти.
Ха-ха-ха,
Хи-хи-хи,
ICJ едет по вписке опять.
ICJ едет бухать

Существуют разные способы: передавать билет друг другу, запереться в туалете и имитировать звуки приступа рвоты, сделать вид, что не понимаешь по-английски. У Гарни – свой собственный метод, «игра на выживание»: вместо билета поочередно протягиваешь контролеру все что ни попадя – бутерброд, сигарету, пепельницу, ботинок, носок, второй носок, грязь из-под ногтей, майку, грязь из пупка, брючный ремень – пока контролеру в конце концов эта игра не надоест, и он уйдет. Члены ICJ знают два основных принципа, на которых держится человеческая натура, – точнее, британская натура.

Первый заключается в том, что ни один состоящий на государственной службе человек, в том числе железнодорожные контролеры, не станет тратить на вас слишком много времени – все, что ему нужно, это побыстрее закончить работу и пойти домой.

Второй принцип – более важный: все – включая полицию – бессильны против большого числа людей, отказывающихся следовать каким бы то ни было правилам. Другими словами: если вас много, на законы можно плевать.

Действительно, это довольно просто. Представьте, например, что вы работаете контролером на станции метрополитена, и две сотни суппортеров проходят мимо вас, не заплатив. Что вы сделаете? Или вы стоите за кассовым аппаратом в маленьком продуктовом магазинчике – одна комната, два холодильника, три столика – и вдруг откуда ни возьмись появляется сотня парней, все толкаются и кричат, и вот уже все помещение забито донельзя, и каждый из них набивает карманы чипсами, орешками, пивом, печеньем, сушеными фруктами, яйцами (чтобы кидаться), молоком, сосисками, бутылками кока-колы, бутылками красного вина, булками (чтобы кидаться), бутылками белого вина, яблоками, йогуртом (чтобы кидаться), апельсинами, шоколадом, бутылками сидра, нарезкой, майонезом (чтобы кидаться), пока, наконец, на полках уже почти ничего не остается. Что вы сделаете? Попросите их остановиться? Встанете на пороге и попробуете их задержать? Вы вызовете полицию, но суппортеры уже на улице, и часть того, что они у вас экспроприировали – яйца, булки, йогурт, банки с майонезом – летит вам в витрину, в припаркованные рядом машины, разбивается о тротуар у входа – и они расходятся, часть влево, часть вправо, и вот уже никого нет. (Позже, в Брюсселе, владелец одного кафе, столкнувшись с такой ситуацией – тогда это будут фаны «Тоттенхэма» – ответит им тем же. Иррациональность на иррациональность, неповиновение закону на неповиновение закону – он достанет спрятанный под стойкой пистолет и выстрелит суппортеру в голову, и убьет – и только потом выяснится, что убьет он «не того» суппортера, то есть того, кто как раз оплатил свой счет.)

Гарни с командой приехали в Турин на большом миниавтобусе, который они арендовали в Лондоне. Автобус они называли «Эдди»; самих себя – «Эдди и Сорок Воров».

Сорок воров?

Они объяснили. Их приключения начались в Кале. В первом же баре, в который они зашли, продавец отлучился из-за стойки (был обеденный перерыв), и они вскрыли кассовый аппарат с помощью зонтика и забрали 4 тысячи франков. Они поехали дальше, на юг вдоль французского побережья, продолжая с успехом грабить маленькие магазинчики, ни разу не заплатив за бензин и еду, толпой заходя в рестораны и всегда оставаясь «в плюсе». Я заметил, что все члены банды «Эдди и Сорок Воров» носят солнечные очки – украденные, сказали мне, в магазине на французской заправке; помимо них, там же они разжились разноцветными майками с изображением Мэрилин Монро. У каждого на руке красовались часы «ролекс».

Большинство суппортеров, что тусовались сейчас на площади, не летели со мной на самолете. Как они попали сюда?

Они начали перебирать поименно.

Тупой Дональд не попал. Его арестовали в Ницце (за кражу в магазине одежды) и, полностью оправдывая его прозвище, при нем нашли краденую бутылку подсолнечного масла, восемнадцать выкидных ножей (они вывалились на пол, когда его стали обыскивать), и большой кинжал.

Роберт Змееныш задерживается – паром, на котором он плыл, развернули назад из-за драки с фанами «Ноттингем Форест» – но он уже прилетел в Ниццу и приедет на такси.

Такси из Ниццы до Турина?

У Роберта, сказали мне, всегда есть деньги (если я понимаю, что они имеют в виду), и, хотя я «не догоняю» (что бы они там ни имели под этим в виду), откуда, я так и не узнал, поскольку они перешли к обсуждению следующих персонажей.

Сэмми? («Пока нет, но „Ювентус“ он не пропустит». «Чтобы Сэмми не приехал? Этого не может быть.»)

Псих Гарри? («Старый стал слишком.»)

Чайник? («Да он здесь еще с пятницы.»)

Красный из Берлина? («Эй, кто-нибудь видел Красного из Берлина?»)

Скотти? («Повязали вчера вечером.»)

Дикий Берни? («Сидит.» «Дикого Берни опять закрыли?») Далее последовала длинная, душещипательная история про то, как Дикий Берни, уже получивший в общей сложности обвинительные приговоры по двадцати семи делам, сел на шесть месяцев за бродяжничество и тунеядство. Все покачали головами, демонстрируя сожаление, что бедному, бедному Дикому Берни так ужасно не повезло.

Тут ко мне подошел кто-то из другой группы, и показал мне карту, на которой синими чернилами был нарисован маршрут, обрывавшийся в Турине. Начинался он в Манчестере, потом шел через Лондон, Стокгольм, Гамбург, Франкфурт, Лион, Марсель и наконец заканчивался здесь. Недурное турне, почти что, подумал я, кругосветное путешествие, в которое отправляли своих детей аристократы восемнадцатого-девятнадцатого столетий. А обошлось оно им – одиннадцати человек – в семь фунтов.

Семь фунтов, воскликнул я; на чем же вы прокололись?

Они заверили меня, что на обратном пути свое наверстают.

Другой парень показал мне железнодорожный билет до Дюнкерка. Билет, изначально фальшивый, в Дюнкерке поменял пункт назначения на Турин, что было скреплено печатью британского МПС (предусмотрительно украденной в свое время). Дело принимало интересный оборот: я становился своего рода членом жюри, который должен был оценивать их истории. Следующий – того и гляди, образуется очередь – поведал мне, как они с приятелями добрались до Бельгии автостопом, где «вписались» в поезд; все шло хорошо до того момента, пока они вдруг не осознали, что вписались не в тот поезд. В конце концов они оказались в Швейцарии – в принципе нормально, до Турина недалеко – но в половине второго ночи, а на дворе апрель, Альпы, денег на гостиницу у них не было, и чтобы не замерзнуть, им пришлось всем вместе ночевать в телефонной будке.

Кружок суппортеров вокруг меня вырос уже до значительных размеров, то один, то другой отходил, но возвращался с бутылками пива. Во мне перестали видеть агента ЦРУ. Меня больше не спрашивали про «Экспресс». Они перестали подозревать, что я – сотрудник британской полиции в штатском. Меня начали принимать в свой круг. Позже я узнал, что в этот момент изменился мой статус; я стал «нормальным чуваком». Нормальный чувак. Какое счастье.

Также я стал тем, кто был им нужен в качестве слушателя их рассказов. Теперь на меня свалилась новая «ответственность». Все просили меня записывать рассказы «правильно». Я стал «папарацци». Мне давали инструкции, советы, указания. Мне было сказано, что:

Они – не хулиганы.

Это позор, что так много препятствий стоит на пути людей, желающих всего лишь поддержать свою команду на выезде.

Они – не хулиганы.

Поведение руководства «Манчестер Юнайтед» – позорно.

Они – не хулиганы.

И так до тех пор, пока наконец я не ответил: да, да, я знаю, знаю, знаю: вы приехали сюда посмотреть футбол и отдохнуть, и впервые за все время я, сам того не желая, в это поверил. Они начали мне нравиться – вероятно, потому, что я начал нравиться им (иррациональный механизм смены установки индивидуума, принятого группой). И это действительно так: не было никакого насилия. Эти люди вели себя шумно, вызывающе, грубо, нецивилизованно, они не радовали глаз, они, в конце концов, могли не вызвать симпатии – но они не были преступниками. И эта мысль перестала меня раздражать. Да, среди них были воры, подонки, алкоголики, но среди них было много и людей, работающих на хорошей работе: инженер из «Бритиш телеком»; начинающий бухгалтер; банковский клерк. Они рассказывали мне не о беспорядках, а о футболе: как они не пропускают ни одного матча, как бесконечно скучны будние дни (нет футбола) и как ужасно лето (нет футбола). Что все они – всего лишь фанатичные приверженцы игры, в мою изначальную схему не слишком укладывалось, но то, что не будет никакого насилия, а они – нормальные английские граждане, не могло не успокаивать. Открытие несколько ужасное, но отнюдь не невозможное. В конце концов, у любого посетителя спортивных зрелищ мужского пола «мужские» черты характера выражены довольно ярко. А у этих людей они, может быть, просто выражены ярче, чем я к тому привык.

Я проголодался и вместе с еще одним парнем отправился в бар под аркой, что на другом конце площади. Вход в бар перегораживал стол, за которым три или четыре пожилые женщины, в соответствии с итальянскими традициями одетые в черное, сновали внутрь бара и обратно, наливая английским суппортерам выпивку. У стола толпилось не меньше сотни англичан, пытавшихся перекричать друг друга, чтобы быть обслуженными в первую очередь. Делали они это, конечно, по-английски – сама мысль, что они могут заговорить на итальянском, казалась чудовищно нелепой – пересыпая язык ругательствами, одно грубее другого. Люди толкались, пихались, то и дело кто-то уходил, не заплатив. Одни суппортер расстегнул шорты и мочился через дверь на пол соседнего кафе, так что сидевшим внутри итальянцам пришлось в панике вскочить, чтобы не быть забрызганными. Полицейские стояли рядом, они все видели, но не пошевелили и пальцем.

Я вернулся на площадь. Я заметил Роя – тот, судя по-всему, «работал» с толпой. Становилось все громче и напряженнее; итальянцы, похоже, стали терять терпение, во всяком случае, они перестали относиться к поведению англичан как к некоему забавному казусу. Они выглядели уже не столь дружелюбно, и машин, циркулирующих вокруг площади, тоже стало больше. Рой вел себя будто модератор, руководил действиями всех и каждого. Это была не та роль, которую я ожидал увидеть в его исполнении, но тем не менее: он помогал полицейским, направлял машины, расталкивал приезжих суппортеров, если они мешали уличному движению, и успокаивал тех, кто бил бутылки или оскорблял прохожих.

Сгущались сумерки, приближалось время начала матча, но что-то не было похоже, что кто-то собирается уходить. Я не знал, где находится стадион, да и в любом случае не собирался отделяться от остальных, но они, казалось, забыли о том, что сегодня футбол. Лица вокруг меня меняли очертания. Теперь это были пьяные лица, красные и опухшие, словно они набрали в рот воды. Некто рядом со мной, лысый и длинный, сказал мне что-то – я не смог разобрать, что именно. Он повторил. Что-то, видимо, его очень возбудило, потому как, чтобы привлечь мое внимание, он попытался ткнуть мне в грудь пальцем. Правда, ему это не удалось, он промахнулся и рухнул как подкошенный. Его друг, такой же длинный, стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, но не падал; он стоял и тупо смотрел на мое левое колено – создавалось впечатление, что если он оторвет от него свой взгляд, то немедленно упадет. Он ничего не говорил. Он не ждал от меня никакого ответа. Он просто смотрел на мое левое колено. Мне пришла в голову дикая мысль, что если я сейчас повернусь и уйду, то он упадет. Так что я не сходил с места.

Молодой и, видимо, смелый итальянец вошел в толпу. В основном итальянцы соблюдали дистанцию и наблюдали за происходящим издали, но этот, паренек лет пятнадцати-шестнадцати, отважился подойти, видимо, решив попрактиковаться в английском. Его три более осторожных приятеля шли в метрах пяти позади него, когда он в школьной манере попытался заговорить с одним из суппортеров. Он спросил его, не «энгличанин» ли он.

Тот не обратил на него внимания, и вообще никто не обращал на него внимания, пока наконец еще какой-то суппортер не взял его за плечо. Я не слышал, что он сказал – что-то сквозь зубы, но довольно зло – но я видел, как лицо паренька поменяло выражение, на нем появился страх – и тут суппортер размахнулся и ударил паренька коленом в пах. Итальянец согнулся, попятился назад и упал, тут же подоспели его приятели, схватили его и потащили прочь, оглядываясь на английского суппортера.

То было первое проявление насилия, которое я увидел.

Кто-то сказал, что приехал Роберт, и что такси обошлось ему в 250 фунтов, а еще кто-то спросил меня, нет ли у меня в Англии знакомых, которые собирались бы записать этот матч – арестовали Мика, так что он не сможет его посмотреть. Я не мог представить, чтобы Мик сделал что-то такое, за что его могли бы арестовать – разве что тут запрещено спать на мостовой – но тут я потерял из виду своего собеседника, так как мне пришлось отпрыгнуть в сторону, дабы избежать потока коричневой жидкости, внезапно выплеснувшегося в моем направлении: суппортера, что смотрел на мое колено, вырвало.

Английские песни стали тише – суппортеры разбрелись по кафе, барам и окрестным улочкам – но самого шума стало больше. Большую его часть теперь производили итальянцы. Судя по всему, рабочий день у них закончился, и суппортеры «Ювентуса» – гудя клаксонами автомобилей, скандируя свои собственные речевки – подтягивались на площадь, чтобы посмотреть на англичан. Надо сказать, что к этому времени взорам их открывалось печальное зрелище. Многие англичане еще были здесь, но они были совсем пьяны и, как Мик, пока он еще был на ногах, бубнили песни себе под нос. Многие спали, заснув прямо на мостовой там, где силы покинули их. Некоторые боролись с приступами рвоты. Вода в фонтане давно потеряла свой первозданный цвет.

Подошел еще кто-то и сказал, что автобусы на матч отъезжают через несколько минут. То бишь на футбол мы все-таки едем. Я поплелся в направлении автобусов, как вдруг неподалеку под аркой заметил знакомую фигуру, одиноко стоявшую там: то был мистер Уикз, британский консул. Скрестив руки на груди, он разглядывал площадь. Мистер Уикз уже не улыбался. Похоже, терпение мистера Уикза было на исходе.

«Кто-нибудь», процедил он зло, сквозь зубы, «видел мистера Роберта Босса?«

Когда делаешь репортаж, главное – быть объективным. Это значит писать и отображать только правду, как будто правда ходит вокруг и ждет появления журналиста. Таков основополагающий принцип журналистики. Этот принцип не предполагает, и это знает любой студент-гуманитарий, придавать какое-либо значение личности того, кто этот репортаж делает. А ведь это не вполне правильно. Вряд ли возможно донести до публики впечатления без того, чтобы они, пройдя сквозь того, кто их получает, не смешались с реакцией этого человека (то есть журналиста). А кроме того, как быть с привходящими обстоятельствами? Например, такими: вы чуть не опаздываете на самолет, слишком много выпиваете в полете, когда приезжаете на место, обнаруживаете, что ваша одежда вполне подходит для тропиков, но на улице того и гляди снег пойдет, что вы забыли носки, что у вас только одна контактная линза, что никто не собирается давать вам интервью, а потом, в половине пятого утра, когда вы соберетесь засесть за написание статьи, вы вдруг обнаруживаете, что писать, собственно, абсолютно не о чем. Трудно не согласиться, что подобные обстоятельства влияют на объективность материала.

Я не хочу быть необъективным, а потому должен сказать, что к тому моменту, когда я увидел под аркой мистера Уикза, обстоятельства, в которых в данном случае находился журналист, были столь серьезны, что не учесть их – значило бы грубо исказить реальное положение вещей. Обстоятельства эти заключались в следующем: журналист был сильно, очень сильно пьян.

Соответственно, он не может вызвать в своей памяти какие-либо воспоминания о поездке на автобусе за исключением смутного ощущения, что в автобусе было очень мало людей, и что, как это ни удивительно, но за рулем автобуса сидел тот же самый водитель. И еще я помню, что мы приехали.

Когда автобусы с суппортерами «Юнайтед» подъехали к возвышающемуся в вечерних сумерках Стадиону Коммунале, у стадиона собралась огромная толпа. На самом деле размеры этой толпы были столь велики – а толпа ждала англичан – что в это даже сложно было поверить.

Особенно сложно в это поверить было Гарри. Так звали суппортера, сидевшего рядом со мной. Правда, к тому времени Гарри вообще было трудно во что-либо верить, что-либо воспринимать. Как и прочие, Гарри весело провел этот день, жаркий – об этом напоминал распространяемый им запах пота. Гарри пил не переставая с пяти утра; по его собственному заявлению, выпил он более пяти галлонов пива, и каждый раз, когда он шевелился, это пиво булькало в его животе. Днем Гарри был занят. Он был одним из тех, кто оскорблял водителя по дороге в город, и он продолжал оскорблять его по дороге на стадион. Он мочился на столик в кафе, за которым, по его словам, сидели «коровы-макаронницы», после чего он принялся оскорблять официанток. Можно сказать, что все остальное время он только и занимался тем, что оскорблял официанток – много, очень много. Сколько именно – а кто же знает? Ведь все они выглядели одинаково (маленькие и толстые). Он оскорблял британского консула, полицейских, менеджеров гостиницы, уличных торговцев и вообще всех, кто не говорил по-английски – особенно тех, кто не говорил по-английски. В общем, как ни крути, у Гарри был удачный день, и тут внезапно он обнаружил следующее: тысячи итальянцев, окружающих автобус. Они окружили его и принялись раскачивать – дико, сердито, яростно. Какое они имеют право так себя вести?

«Ты видел, что они делают?», спросил Гарри человека, сидевшего за мной, возмущенный столь вопиющей несправедливостью. «А если потом будут беспорядки», сказал Гарри, «во всем обвинят англичан, да?«

Сидящий сзади согласился, но прежде чем он успел сказать «гребаные макаронники!», автобус закачался из стороны в сторону. Итальянцы пытались перевернуть автобус, наш автобус – автобус, в котором сидел я – на бок.

Я недооценил важность сегодняшнего матча, а ведь это был полуфинал Кубка Обладателей Кубков. Все билеты были проданы – а их было семьдесят тысяч – и в этот миг мне показалось, что обладатели всех этих семидесяти тысяч билетов предстали перед нами. Будучи малосведущим в предмете, я абсолютно не ожидал, что английские суппортеры, предполагаемые хулиганы, могут быть атакованы итальянцами, которые моему нетренированному глазу тоже казались теперь хулиганами: их поведение – прыжки рядом с автобусом, дикое размахивание флагами – вообще напомнило мне народное восстание времен Гарибальди. Они что, всегда болельщиков приезжих команд так встречают?

Мы по-прежнему сидели в автобусах. Водители не открывали дверей, пока не подоспела полиция; было видно, как карабинеры расталкивают толпу, и вот наконец ее оттеснили от автобусов. Карабинеры выстроили кордон до входных ворот, и только тогда мы смогли выйти, а четыре очень молодых и очень сильно нервничавших полицейских начали нас обыскивать. Со всех сторон итальянцы пытались прорвать кордон, кричали и жестикулировали, складывая пальцы в ту самую букву V. Для меня все это было очень непривычно.

Потребовалось довольно много времени, прежде чем все сумели выйти из автобусов и зайти в огражденное металлической сеткой пространство. Снаружи продолжали бесноваться итальянцы. Один даже попытался перелезть через офаждение, но полицейские вовремя остановили его, стащив вниз за штаны. Как только последний английский суппортер вошел в это пространство, я услышал очень странную вещь: на стадионе нет свободных мест.

Я понял, что билета на матч я не увижу, и понял, почему: потому что его просто-напросто не существовало в природе. Неужели это возможно – организовать тур и сознательно не позаботиться о билетах, в надежде, что итальянские власти не рискнут оставить английских болельщиков на улицах и все равно позволят им пройти стадион? То есть смысла искать Бобби Босса не было в принципе.

Так мы и стояли, окруженные полицейскими и бушующими итальянцами, пока для нас искали место в переполненной чаше стадиона. Я, по крайней мере, надеялся на это. В это время итальянские болельщики, находившиеся на самом верху стадиона – на верхних рядах, откуда можно было видеть местность снаружи – обнаружили, что прямо под ними стоит группа англичан. Должно быть, то было весьма радостное для них открытие: в отличие от тех своих собратьев, что еще не успели зайти на трибуны, их не сдержал полицейский кордон, и таким образом они – в рамках закона всемирного притяжения, конечно – могли делать все что угодно. И они начали. Помню, как я поднял глаза вверх, чтобы посмотреть на розовое вечернее небо, и вдруг различил некий продолговатый предмет, по длинной дуге приближающийся к нам, по мере приближения теряющий скорость; и в те доли секунды, что он еще не дошел долететь до цели, я понял, что это – пивная бутылка – и тут хрясь! – она разлетелась на куски в метре от одного из суппортеров.

Приглушенный расстоянием хохот сверху.

Со страхом я ждал, что будет дальше. Английский суппортер упал, его лоб был в крови. На все это взирал полицейский. Он ничего не предпринимал, хотя его возможные действия казались очевидными: либо помочь раненому суппортеру (с этической точки зрения, невозможно – суппортер был потенциальным преступником), либо направить своих подчиненных остановить придурков наверху (логическое противоречие – именно они и нуждались в защите), либо отодвинуть английских суппортеров в более безопасное место. Впрочем, рассуждать бессмысленно, потому что полицейский сделал следующее: не сделал ничего. Он продолжал тупо смотреть, как на нас обрушивается целый град всевозможных предметов. Да он и сам был мишенью. Все мы были мишенью, причем в основном метательные средства состояли из пивных бутылок и апельсинов. Их было так много, что вскоре весь асфальт вокруг нас был покрыт кожурой и мякотью апельсинов вперемежку с битым стеклом.

Появился мистер Уикз, он приехал на служебной машине. Разодетый и сияющий, он прошел неподалеку от нас, причем я услышал, как он процедил сквозь зубы: «Гребаный Босс!«

Бедняга Уикз. Приветливость свою он растерял, но вот верность демократическим принципам сохранил до конца. Он не мог не знать, что это его последний шанс предотвратить то, что уже фактически началось. Какие тут могут быть сомнения? В его распоряжении была полиция; у него был прекрасный повод – нет мест. Разве не самое время собрать всех англичан и отправить назад в Англию? Но нет, мистер Уикз, как человек демократичный, поступил следующим образом: прошествовал между нами и итальянцами, разыскал перепуганную Джеки (та пряталась за спиной полицейского) – сверху, несмотря на вмешательство мистера Уикза, продолжали лететь бутылки – и потребовал разобраться, почему нет свободных мест. Потом он отчитал полицейского начальника, драматичными жестами (типично средиземноморскими, как мне показалось) указывая на загаженный асфальт вокруг; потом что-то крикнул стоявшему у входа на стадион стюарду, а тот принялся кричать что-то другим работникам стадиона, и в результате совсем скоро нам объявили, что специально для английских суппортеров на трибунах освободили место.

Пока мы шли на трибуны, со всех сторон окруженные полицией, выяснилось, что хоть места для нас и выделили, они находятся отнюдь не в самой презентабельной части стадиона. Нас разместили в самом низу трибуны, аккурат под теми, кто только что швырял в нас бутылки.

Мне это все больше не нравилось.

Я вспомнил журналиста «Дэйли Стар», того самого, кто убежал, когда начались беспорядки. Теперь, когда он вновь всплыл в моем сознании, я думал о нем с некоей жалостливой симпатией. Он, как говорили суппортеры, «обосрался»; теперь я явственно ощутил, что эта фраза заняла место в моем словаре.

Ну уж нет, решил я, я не обосрусь.

Один за другим из темного коридора мы выходили на залитую светом трибуну – солнце еще не зашло, и хотя висело уже довольно низко, светило тем не менее очень ярко – в первый момент даже было сложно разглядеть что-либо вокруг. Полиции было немного – это я разглядел – плюс создавалось впечатление, что итальянцы стоят чуть ли не на поле, отделенные от нас невысоким ограждением. И опять в нас полетели предметы: на этот раз не только бутылки и фрукты, но и длинные палки – древки флагов «Ювентуса», а также взрывпакеты и дымовые шашки. Первый из нас, кто вышел из прохода, пьяный и ни на что не обращающий внимания, распевающий про то, как он гордится тем, что он англичанин, получил по затылку двухметровым древком и рухнул на бетонные ступени. Краем глаза я заметил горящий Юнион Джек, его пылающие обрывки мелькали в воздухе. Только краем глаза, потому как я решил не поднимать глаз и не смотреть на итальянцев, что кидались в нас верху, и не смотреть вниз, где тоже сидели итальянцы и кидались нас снизу. Меня преследовала странная мысль, что если я посмотрю кому-нибудь из них в глаза, то в голову мне тут же что-нибудь попадет. И еще я не хотел потерять концентрацию. Глядя прямо перед собой, я был сосредоточен на повторении своей новой речевки.

Я не обосрусь, я не обосрусь.

Когда мы наконец обосновались на своих местах, внизу обнаружились журналисты с камерами. С виду это были итальянцы (тощие, не пьющие пиво), они сновали среди швыряющих в нас всякое дерьмо фанов «Ювентуса». Помимо них, виднелись и репортеры с фотоаппаратами. Эти походили на англичан (толстые, явно пьющие пиво). Забавно: и телевизионщики, и английские газетчики шли совсем рядом с беснующимися итальянцами. Им было отлично видно, как падают англичане: несколько человек уже стояли на коленях, обхватив головы руками. Я не удержался от мысли: неужели так сложно схватить за руку, призвать остановиться хотя бы кого-то из этих метателей? Никто ничего не сделал. И хотя тут можно возразить, что они не могли вмешиваться, потому как они – журналисты, я, будучи в тот момент мишенью, никак не мог считать этот аргумент убедительным. Они вовсе не старались отражать происходящее. Они создавали происходящее. И не только потому, что не останавливали итальянцев с замотанными лицами, но и потому, что снимали и фотографировали не их, а англичан.

Их интересовали английские татуировки; потные, обнаженные по пояс тела; искаженные яростью лица людей, кидающих обратно предметы, только что брошенные в них. Итальянцы, ведущие себя как хулиганы? Неслыханно. Англичане, ведущие себя как англичане? Да, да, давайте сюда скорее! Помню, я подумал: если день закончится еще большим насилием, кого в нем обвинять? Англичан, чье поведение на площади провоцировало местных? Итальянцев, чье гостеприимство состояло в попытках нанести как можно больше увечий своим гостям? Или, может быть, виноваты и журналисты с камерами и фотоаппаратами, снимающими только то, что соответствует представлениям обывателя?

Тем временем матч начался, был сыгран, кончился. И хотя сказать, что были какие-то серьезные инциденты, я не могу, в то же время и чтобы их не было, тоже не скажешь. Еще несколько человек пострадали, а одного суппортера увезли в больницу. В перерыве, когда еще одному фану «Манчестер Юнайтед» досталось пивной бутылкой, англичане с диким ревом вдруг все помчались наверх, пытаясь перебраться через стену, отделяющую их от итальянцев. Стена была слишком высока, чтобы ее можно было перелезть, и все кончилось тем, что суппортеры метались около нее, пытаясь ухватить кого-нибудь из итальянцев за ботинок, пока подоспевшая полиция не оттеснила их.

Полиция появилась из туннеля, теперь уже в специальном обмундировании – в круглых шлемах и синей форме, а не зеленой, как раньше – с очевидным приказом: живой стеной встать между англичанами и итальянцами. Было ясно, что полиция по-прежнему рассматривает англичан как проблему, и только потому, что англичане приехали. Но они отнюдь не были единственной проблемой, что обнаружилось сразу, как только полицейские окружили англичан – сидевшие наверху итальянцы, в полном соответствии со своим средиземноморским темпераментом, продолжали демонстрировать бурные эмоции. Мне даже показалось, что полицейским достается чаще, чем англичанам.

Это было непривычно – смотреть спортивное состязание в такой обстановке, хотя, как это ни странно, в тот момент я об этом абсолютно не думал. Весь тот день состоял из череды столь необычных событий, что смотреть футбол в окружении полицейских казалось самым что ни на есть обычным делом: один стоял слева от меня, второй справа, двое сзади и пятеро впереди. Меня это не беспокоило; это явно не беспокоило и суппортеров, которые, несмотря на обстрел, наблюдали за матчем с неслабеющим вниманием. И когда «Манчестер Юнайтед» сравнял счет, гол видели все (кроме меня – я смотрел через плечо назад, опасаясь, как бы в меня чем-нибудь не попали), и встретили его шквалом восторга, а весь огромный стадион затих, и английские песни гремели в абсолютной тишине. Суппортеры «Манчестер Юнайтед» прыгали, падали, обнимались.

Но эйфория была недолгой. За две минуты до конца «Ювентус» забил снова. Восторги этой маленькой группы фанов «Манчестер Юнайтед» были сметены оглушительным ревом семидесяти тысяч итальянцев, которые, совсем недавно, будучи униженными, теперь ликовали, глядя в нашу сторону.

И после этого все изменилось.

То, что было потом, не так просто вспомнить. Все вдруг стало происходить с бешеной скоростью. Несколько последующих часов пронеслись как одно мгновение. Помню, как спецназ вдруг начал пинать упавшего суппортера. Помню, как кто-то сказал, что приехал Сэмми, помню, как я подошел к нему. Он был крупный, хорошо одет, в массивных очках, которые делали его похожим на студента-физика; он стоял спиной к полю, на плече его висела дорогая кожаная куртка, а в руках он держал фотоаппарат. Так же как и Роберт, он приехал из Франции на такси. Помню, как Рики и Мики, та самая парочка с утреннего лондонского миниавтобуса, улучив момент, когда ликующие итальянцы свалились в кучу, незаметно подобрались к ним и вернулись с несколькими бумажниками, тремя дамскими сумочками и часами. И еще я помню дикий крик: якобы кого-то ранили ножом (я не видел), и после этого крика все вскочили – с животной скоростью, с инстинктивной скоростью – и понеслись к выходу. Но ворота, ведущие в туннель, были закрыты, и суппортеры «Манчестер Юнайтед» ударились о них.

Выйти было невозможно.

В последние минуты матча я не раз слышал новую фразу: «Сейчас понесется».

Сейчас понесется, сказал мне кто-то, и глаза его блестели, как у наркомана.

Если так пойдет дальше, услышал я еще чьи-то слова, сейчас понесется.

И эта фраза – сейчас понесется, сейчас понесется – непрерывно повторялась, негромко, но со все нарастающей авторитетностью.

Люди ломились в закрытые ворота, но тут подоспела полиция. Полицейские прикладывали усилия, чтобы продвинуться в одном направлении, суппортеры – в противоположном. Это было как толчок и контртолчок. Это была давка. Суппортеры были озлоблены.

Сейчас понесется.

Люди перешептывались.

Я слышал: «Осторожнее, у них ножи. Застегните куртки».

Я слышал: «Подбирайте бутылки».

Я слышал: «Сейчас понесется. Держимся вместе. Сейчас понесется».

Я занервничал, засунул блокнот за пазуху и застегнул куртку. Раздалось скандирование: «Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед». Скандирование росло, становилось громче. «Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед». Повторялось только одно слово – Юнайтед – но теперь оно поменяло свое значение, потеряло связь со спортом, футбольным клубом и означало только одно: призыв быть вместе, словно политический лозунг. Оно превратилось в боевой клич.

«Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед»

И оборвалось.

Раздался дикий вопль, очень громкий вопль, достаточно громкий, чтобы заглушить скандирование. Он шел откуда-то спереди, и это был крик женщины.

Кто-то сказал, что это кричит мать мальчика, которого зарезали.

Кто-то сказал, что нет, это «гребаная макаронница».

Вопли не утихали. Выяснилось, что кричала затоптанная женщина. Я заметил ее: растрепанная и окровавленная, она пыталась выбраться из давки на свободное место. Пройти вперед она не могла, назад – тоже, и не двигаться тоже было невозможно: давка, независимо от чьей бы то ни было воли, продолжалась, продолжалось хаотичное движение множества тел. Женщина была крайне напугана. Ее крик, высокий, пронзительный, не прекращался. Ртом она хватала воздух, словно задыхаясь, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и в глазах ее застыло безумие. Я думал: почему ее не выпускают? Вот-вот она могла потерять сознание, но ее не пропускали. Она продолжала кричать. Вокруг все молчали. Она могла умереть прямо здесь, у нас на глазах. А могла и не умереть. Но ничего не менялось.

И тут кто-то наконец додумался поднять ее на руки – ведь это так просто – и передать стоящему впереди. А тот передал ее следующему. И так, с рук на руки, над головами, ее передавали от одного к другому, причем она не переставала кричать, пока она не оказалась у выхода, и тогда ворота наконец открыли, и ее выпустили наружу.

Это и требовалось. Как только ворота открылись, английские суппортеры ринулись вперед, прижав эту женщину к стене.

Я уже был знаком с практикой долгого держания приезжих суппортеров на стадионе, пока все остальные не покинут его, и создания длинного кордона полиции, на лошадях и с собаками, от стадиона до автобусов. В Турине все было точно так же, при всех спецназовских регалиях полиция ждала суппортеров «Манчестер Юнайтед» снаружи. Но они не были готовы к тому, что вылетит им навстречу из туннеля.

Во-первых, из-за зажатой женщины суппортеры появились раньше, чем ожидалось – на улицах еще были суппортеры «Ювентуса» – и когда они появились, они выбежали очень быстро, так что полиция лишь смогла пристроиться за ними следом. Они выбежали толпой, один за другим, пулей промелькнув мимо голубой линии шлемов, щитов и дубинок. Линия вела к автобусам, но перед самой дверью первого автобуса она была не такой плотной, и именно туда устремились все. Полицейские предусмотрели такую возможность и были начеку; тогда толпа метнулась в другом направлении, между первым и вторым автобусами. Внезапно все остановились, я врезался в человека передо мной, и в меня врезались сзади: полиция была и там. Все снова развернулись. Не знаю, кто был впереди – мне видно не было – и никто ничего не говорил. Две сотни людей были зажаты на тесном пятачке, но зато они были способны двигаться все как один, словно некий гигант или фантастическое насекомое-мутант. Оно попробовало третий вариант. И там полиции не было. Я посмотрел назад: там полиции тоже не было. Я посмотрел направо, потом налево: полиции не было нигде.

Сколько длилось то, что было потом? Наверное, минут двадцать; тогда казалось, что дольше. На улице было ветрено и темно, и деревья, раскачиваясь взад-вперед, отбрасывали под светом фонарей длинные причудливые тени.

Я знал, что нужно идти за Сэмми. Когда мы вырвались на свободу, он отдал кому-то сумку и фотоаппарат, сказав, чтобы их принесли ему потом в гостиницу. Потом Сэмми развернулся и побежал в другую сторону. При этом он оглянулся и окинул всю группу оценивающим взглядом, словно измеряя на глазок количество.

«Энергия», сказал он, не останавливаясь и не обращаясь ни к кому конкретно, «здесь очень много энергии». Он продолжал бежать, смотря одновременно во все стороны, излучая жизненные соки. Он развел руки в стороны и растопырил пальцы.

«Почувствуйте энергию», сказал он.

За ним неотступно следовало шесть-семь молодых суппортеров; внезапно я осознал, что эти шесть-семь суппортеров неотступно следуют за ним от самого стадиона. Когда он поворачивал в одну сторону, они поворачивали тоже. Когда он поворачивал в другую, они вновь делали то же самое. Если бы Сэмми вдруг воспарил воздухе, они, без сомнения, принялись бы молотить руками, чтобы взлететь следом. Эти молодые суппортеры и в самом деле были очень молоды. Вначале я определил их возраст как шестнадцать, но на самом деле им было, наверное, еще меньше. Возможно, четырнадцать. А возможно, вообще – девять: вспоминая о них, мне нравится считать их девятилетними переростками, потому что по уровню мышления они никак не превышали девяти лет. Сэмми им был кем-то вроде отца. Тот, что бежал рядом со мной, с прыщавым перемазанным (похоже, картошкой с рыбой) лицом, вдруг повернулся ко мне.

«А ты, блдь, что тут делаешь?«

Я ничего не ответил, и Картошка-с-рыбой повторил вопрос – А ты, блдь, что здесь делаешь? – но тут Сэмми сказал ему что-то, и он забыл обо мне. Но это было предупреждение: этому девятилетнему я не нравлюсь.

Сэмми перешел с бега на ускоренный шаг; на самом деле это был даже не шаг, а нечто среднее между бегом и шагом. Остальные сделали то же самое. Идея, насколько я понял, заключалась в том, чтобы не привлекать внимание полиции, но передвигаться тем не менее как можно быстрее. Выглядело все это дико: две сотни англичан, все в татуировках, рысью трусили по улице и при этом считали, что никто их не замечает.

Все перешли дорогу, решительно, в полной тишине. Зазвучало скандирование – «Юнайтед, Юнайтед, Юнайтед» – но Сэмми тут же замахал руками, словно пытаясь потушить языки пламени, призывая людей вести себя тихо. Чуть позже они вновь заскандировали, на этот раз «Англия». Они просто не могли удержаться. Они так хотели продолжать вести себя как привыкли, как обычные суппортеры – петь, кричать и делать все то, что делали днем – что им приходилось все время напоминать, что делать этого не следует. К чему нужна эта претензия на невидимость? Но Сэмми вновь тут как тут: не петь, не петь, замахал руками. Девятилетние зашипели, усиливая эффект.

Сэмми снова перешел улицу – увидел что-то – и его малолетние компаньоны разошлись в разные стороны, удерживая группу под контролем, потом снова пристроились следом. Только тут я понял, что произошло: Сэмми всю группу взял под свой контроль – минута за минутой, раздавая ей различные инструкции – а девятилетних использует, чтобы передавать толпе эти инструкции.

Я вспомнил, как в первый вечер общения с Миком он рассказывал мне про сержантов и лейтенантов. Я запомнил, но потом не слишком думал об этом. Это звучало как-то по-детски, как школьники, играющие в солдатиков. Но сейчас, здесь, я сам увидел, как Сэмми помогают эти маленькие суппортеры. Картошка-с-рыбой и его друзья следили, чтобы никто не бежал, никто не пел, никто не отставал, чтобы все держались вместе. Был момент, когда мимо нас проехала полицейская машина, и Сэмми, заметив ее, тут же отдал новую команду – рассредоточиться, и все рассредоточились – кто-то перешел улицу, кто-то пошел дальше по той же стороне, кто-то отстал – пока наконец полицейские не исчезли из поля зрения, и тогда Сэмми отдал новую команду, сгруппироваться, и самые младшие, словно дрессированные собаки, кинулись собирать группу заново.

Я держался неподалеку. Все вокруг двигались с такой скоростью, что, чтобы быть уверенным, что я ничего не пропущу, мне нужно было не отходить от Сэмми. Я видел, что его это начинает раздражать. Он начал недовольно коситься на меня.

«А ты что здесь делаешь?», спросил он меня, вновь меняя направление движения.

Он отлично знал, что я здесь делаю, а спросил специально как можно громче, чтобы все вокруг слышали.

То же, что и ты, подумал я.

«Пидуй отсюда», сказал один из его ординарцев, скалясь мне в лицо. В руке у него был нож.

«Слышал, что тебе сказали, а, мужик?», подключился к беседе Картошка-с-рыбой. «Тебе сказали, пидуй отсюда. А ты что делаешь? Пидуй отсюда!«

Объяснять Картошке-с-рыбой, что я здесь делаю, момент был не самый подходящий; я понял, что зашел слишком далеко.

Я отстал немного и посмотрел вокруг. Одни незнакомые лица. Меня окружали незнакомые мне люди; хуже того, меня окружали незнакомые мне люди, то и дело говорившие мне «уеывай отсюда». То пьяное безумие, что было днем, я, как мне кажется, понял. Но сейчас все было по-другому. Если все тут и были пьяными, то, во всяком случае, видно этого не было. Все выглядели целеустремленными и решительными, от них исходила очень сильная агрессия, вроде как от диких зверей. Никто ничего не говорил. Был слышен лишь шорох шагов по асфальту, да еще Сэмми продолжал отдавать свои команды. Самым громким звуком за все время были его слова, обращенные ко мне, и они, словно эхо, отдавались у меня в голове.

А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!

А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!

Первой мыслью моей было, я это хорошо помню: я не хочу, чтобы меня били.

Я абсолютно не понимал, куда мы идем, но теперь я знаю, что Сэмми водил нас по окрестностям стадиона в надежде встретить итальянских суппортеров. Когда он в очередной раз оглянулся, он увидел, что следом за двухсотенной группой англичан следует уже какое-то количество итальянцев: те не могли удержаться от искушения остаться посмотреть, что еще будет.

И тут Сэмми остановился и, словно забыв про иллюзию нашей невидимости, закричал: «Стоп!«

Все встали.

«Разворачиваемся!»

Все развернулись. Они знали, что будет. Я – нет. Только в этот момент я увидел идущих следом итальянцев. Вокруг было уже темно, и точно определить, сколько их, я не мог, но сумел разглядеть, что вполне достаточно, чтобы – вот черт! – я оказался в самой гуще массовой драки: после окрика Сэмми я оказался сзади, а теперь, когда все развернулись, я был в первых рядах.

Адреналин – один из самых сильных наркотиков. Увидев англичан с одной, итальянцев – с другой стороны, я изобразил что-то в стиле небольшого вертолета, взмыл в воздух и буквально отпрыгнул куда-то вбок. Раздался рев, дикий рев, и все англичане бросились на итальянцев.

В ту же секунду я упал. Короткое помутнение сознания, потом прорыв: попавшая в голову пивная банка – полная – свалила меня наземь. Только я поднялся, как появились два полисмена, единственные, кстати, увиденные мною здесь, и один из них, пробегая мимо, ударил меня по затылку. Я упал снова. Я опять поднялся и обнаружил, что подавляющее большинство итальянцев спасается бегством, но не всем это удалось: многих свалили на землю.

Прямо передо мной – так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его лица – юного итальянца, практически мальчика, повалили на асфальт. Он пытался встать, но английский суппортер рукой вновь свалил его. Он упал, ударившись головой о мостовую.

Подбежали еще два суппортера «Манчестер Юнайтед». Первый пнул парня под ребра. Звук, к моему удивлению, раздался мягкий. Было даже слышно, как ботинок зашуршал об одежду парня. Тут его пнули еще раз, сильнее – и снова звук был глухой. Парень попытался прикрыть ребра, но второй англичанин ударил его ногой в лицо. Снова мягкий звук, но на это раз – другой: по тону его было ясно, что удар пришелся именно в лицо, а не в какую-то иную часть тела. Парень снова попытался встать, но его вновь повалили – причем, как показалось, без особого труда. Подошел еще один суппортер «Манчестер Юнайтед», потом еще, и, наконец, третий. Теперь их было шестеро, и все принялись пинать лежащее на асфальте тело. Парень пытался прикрыть лицо руками. Меня очень удивило, что по одним лишь звукам я сразу определял, попадали они по лбу, по носу, по пальцам или промахивались.

Я стоял в каком-то оцепенении. Теперь, вспоминая тот случай, я думаю, что стоял достаточно близко для того, чтобы попытаться спасти итальянца. Не думаю, что это оказалось бы слишком трудно – англичане казались довольно неповоротливыми. Но я не пришел ему на помощь. Даже сама мысль об этом не пришла тогда мне в голову. Казалось, что время вдруг замедлило свой бег, каждое мгновение, как в кино, имело четко отграниченные начало и конец, и я смотрел, словно завороженный. Подошли еще два суппортера «Манчестер Юнайтед» – теперь их стало восемь. Им стало сложнее наносить удары, приходилось тесниться, отталкивать друг друга. Мне тоже стало хуже видно, но судя по доносившимся звукам, можно было понять, что трое бьют по голове, а остальные пинают тело, скорее всего по ребрам, но я не уверен. Я сам поражаюсь тому, что пишу сейчас об этом в таких деталях. Никто ничего не говорил, и были слышны лишь мягкие, тупые удары – иногда, впрочем, среди них попадались и такие, что сопровождались плотным, скребущим звуком. Паузы между ударами, казалось, растягивались до бесконечности, ноги возвращались на исходную, потом опять приходили в движение.

Представьте: восемь человек методично избивают одного. Когда они решат, что пора остановиться?

Эти не останавливались.

Итальянец пытался защищаться, прикрывая места ударов, но их было слишком много, чтобы можно было защититься. Лицо его было все в крови, которая лилась из носа и рта, а волосы стали грязными и мокрыми. Одежда его также вся перепачкалась кровью. Избиение продолжалось, дальше, дальше и дальше, все те же тупые звуки, и итальянец, молча катающийся по земле.

Показался полицейский, но только один. А где остальные? Ведь совсем недавно их было так много! Полицейский подбежал и ударил одного суппортера, потом другого, остальные кинулись бежать сами, и все, время ускорилось и сначала вернулось к своему обычному темпу, а потом пошло быстро, очень быстро.

Мы убежали. Я не знаю, что сталось с тем парнем. Внезапно я обнаружил, что вокруг много таких же, как он, кто не успел убежать; я даже чуть было не споткнулся о чье-то распластавшееся тело.

На сленге суппортеров это называется «махач». Это было первое серьезное проявление насилия, и оно стало тем рубежом, переход которого вел к крайне серьезным последствиям. До него – даже среди этих людей – существовали определенные рамки, за пределами которых находились вещи, делать которые нельзя; но теперь, после него, вещи эти перестали существовать.

В меня едва не врезался какой-то парень с залитым кровью лицом; он бежал, обхватив руками голову, и, похоже, уже просто потерял ориентацию в пространстве. Перед самым моим носом он поднял глаза и сразу метнулся в другую сторону. Он испугался меня. Он подумал, что я – англичанин. Он подумал, что я буду его бить. Издав какой-то жалобный вопль, он бросился бежать в противоположном направлении.

Я снова следовал за Сэмми. Сэмми не знал покоя. Он постоянно был в движении, постоянно повторял: «понеслось, понеслось». Все вокруг него были очень сильно возбуждены. Возбуждение это сложно описать; то был какой-то запредельный восторг, даже не восторг, а скорее экстаз. От них буквально исходили волны энергии; нельзя было не чувствовать ее. Кто-то рядом сказал, что он счастлив. Он сказал, что он очень, очень счастлив, и что он не помнит, когда еще он был так счастлив, и я посмотрел на него внимательней, чтобы запомнить и спросить потом, отчего он так счастлив и какое оно, это счастье. Странная мысль: некто, поучаствовав в уличной драке, сумел достичь того, что считается едва ли не главной ценностью человеческой жизни. Но я не сумел рассмотреть его, потому что потом, все еще бормоча себе под нос о своем счастье, он шагнул в темноту и исчез из моего поля зрения.

Вокруг происходило больше, чем я могу вспомнить, отовсюду шли характерные звуки – что-то билось и крушилось – и я так и не понял, откуда конкретно. В каждом направлении что-то происходило, а я уже потерял способность отделять одно от другого.

Мне запомнился мужчина с семьей. Перегруппировавшись, мы вновь перешли на этот нелепый полубег-полушаг, ведомые маленькие лейтенантами, и тут нам попался этот человек, с женой и двумя детьми. Они шли в том же направлении, что и мы, он поторапливал своих, а сам то и дело оглядывался на нас через плечо. Он нервничал, но на самом деле англичане не обращали на него внимания; они шли не за ним, а просто в том же направлении, что и он. Когда они дошли до своей машины, припаркованной чуть в стороне, мужчина буквально запихнул жену и детей в нее, при этом в панике довольно сильно ударил дверью по голове одного из детей. И когда он уже сам собирался сесть в машину, он обернулся – а наша группа как раз поравнялась с ними – и получил по лицу железной трубой. Удар был такой силы, что он взлетел в воздух, перелетел через багажник автомобиля на другую сторону и упал на землю. Его-то за что, подумал я? Что он сделал, кроме того что пытался спасти своих близких? Я обернулся – один из пробегавших мимо суппортеров ударил по открытой двери, и та с лязгом захлопнулась; некоторые, не останавливаясь, пинали лежащую на земле фигуру – по голове, по спине, по ребрам. Жену и детей его мне видно не было, но я знал, что они внутри и все видят.

Еще я запомнил итальянского мальчика одиннадцати-двенадцати лет, который, потеряв, судя по всему, от страха способность соображать, вбежал в нашу толпу и оказался как раз у меня за спиной. Я оглянулся и увидел, что мальчик уже на земле. Кто его свалил, я не заметил, потому что к тому моменту, как я оглянулся, вокруг него было уже шесть или семь англичан, яростно наносивших удары.

Помню еще столики с программками, флагами, майками и сувенирами; все они были перевернуты, опрокинуты. Это сопровождалось драками, как и раньше. Два английских суппортера схватили одного итальянца и ударили его лицом об один из столиков. Потом, держа его за волосы, ударили еще раз. Они подняли его голову в третий раз, на этот раз выше, задержав на мгновение – лицо его было уже все в крови – и снова ударили о стол. У меня снова возникло это ужасное ощущение остановки времени, паузы между одним ударом и другим, когда они вновь подняли его голову – неужели опять? – и ударили о столик. Английские суппортеры делали это серьезно и методично, ни говоря ни слова.

Мимо нас проехала скорая. Вой ее сирены напомнил мне, что по-прежнему нигде не было видно полиции.

Колонна пересекла улицу, широкую улицу с оживленным движением. Иллюзия невидимости исчезла, уступив место разбушевавшейся толпе, не обращающей внимания на автомобили, пинающей их по бамперам, знающей, что те все равно остановятся. Впереди стоял автобус, и один суппортер встал перед ним и метров с двух с огромной силой кинул что-то – это был не камень, а что-то металлическое и объемное, вроде какой-то детали автомобильного двигателя – прямо в лобовое стекло. Я шел следом как раз за тем человеком, что кинул эту штуку. Не знаю, где он ее взял, она была слишком тяжелой, чтобы он мог ее долго нести с собой, но в то мгновение, прошедшие между броском и тем, когда он обернулся к нам, на лице его застыло странное выражение. Он знал, что сделал нечто такое, что еще больше осложнит положение, он перешел еще один рубеж. Он сделал то, что могло причинить людям серьезные травмы. Он совершил плохой поступок – совершенно отвратительный – но застывшее на лице его выражение отражало более сложные чувства. Оно словно говорило «да, я знаю, это плохо, но разве это так уж плохо? Разве, в контексте сегодняшних событий, это не эсктремально?» И я понял, что выражало его лицо: оно выражало ощущение собственной «крутизны».

Он был «крут», он знал это и был доволен этим. Он был счастлив. Еще один счастливчик. Ты урод, подумал я. Ты просто урод. Я хотел бы его ударить.

Звон разбившегося лобового стекла – теперь я понимаю это – был неким катализатором, тут же со всех сторон, откуда-то из темноты, послышались звон, лязг и грохот, и эта симфония разрушения явно придавала еще больше силы этим людям. Меня же это начинало пугать. Каждое событие этого вечера поднимало охватившее всех возбуждение на еще один пункт, а теперь, когда мы пересекли эту улицу, прыгая по крышам машин, была достигнута точка, близкая к точке кипения. Я не знаю, как это передать словами, мне кажется, точнее всего будет это сравнение с температурой. Последовал еще один момент дезориентации, доли секунды между звоном лобового стекла и осознанием того, что это было, и вот уже новый боевой клич, и еще кто-то бросается на автобус с древком от флага (взятым с сувенирного столика?) и бьет им уже по стеклу салона. Второй звенящий звук. Другие начали швырять камни и бутылки, с какой-то звериной яростью. Первые снаряды отскакивали он стекол, но вот разлетелось первое стекло, второе, и вот уже кто-то внутри закричал. Автобус был переполнен, и ехали в нем не парни вроде тех, что атаковали его, а обычные болельщики, с женами и детьми, вероятно, откуда-нибудь из пригородов. Наверное, кого-то поранило осколками стекла. Они закрывали руками лица, прятались под сиденья. Куда ни глянь, всюду летели осколки стекла: буквально все вокруг меня швыряли камни и бутылки, и я уже боялся за свои собственные глаза.

Мы шли дальше.

Я чувствовал себя бесплотным существом. В одно и то же время мне казалось, что со мной ничего случиться не может, или может случиться все, что угодно. Я смотрел прямо перед собой и продолжал бежать, стараясь держаться вместе со всеми, вокруг меня была темнота, разрываемая временами то одним, то другим событием: то вспыхивал яркий свет, то вновь темнота, и постоянные звуки, звуки чего-то крушащегося, плюс движение летящих предметов и падающих людей.

Впереди, выступив вдруг из тени, показалась группа итальянцев Эти отличались от остальных, они явно сами искали конфронтации. Они специально ждали нас. Самый ближний размахивал бильярдным кием, или древком флага, но тут эту вещь внезапно вырвали у него из рук – это был Рой; Рой, появившийся невесть откуда, выхватил палку из рук зазевавшегося итальянца и сломал ему об голову. И тут же англичане снова издали рев, бросились вперед и врезались в итальянцев, но те уже бежали врассыпную. Нескольких, опять-таки, успели свалить. И снова та же картина – беспомощно лежащие на асфальте итальянцы, пытающиеся прикрыть голову, и прыгающие над ними англичане, методично пинающие их ногами.

Как так может быть, что нигде нет полиции?

Снова мы шли дальше. Вот урна полетела в окно машины, снова громкое «хрясь». Вот разлетелась дверь магазина. Вот осыпалась витрина магазина одежды, и два англичанина ворвались внутрь, грабите.

Я оглянулся назад и увидел перевернутый фургон, а еще дальше из какого-то дома вырывались языки пламени. Я отлично понимаю, что я не видел всего: всего было слишком много. И слышался вой сирен, многих сирен, на разный лад, сразу с нескольких сторон.

«Город наш», сказал Сэмми, и повторил со все нарастающей громкостью: «Наш, наш, наш!«

Подъехала полицейская машина с включенной сиреной – первая за весь вечер – и остановилась перед нами, пытаясь разрезать группу. Одна всего-навсего. Полицейский открыл дверь, но к тому времени, когда он вышел из машины, мы, англичане, уже перешли улицу. Полицейский что-то прокричал нам вслед, зло и беспомощно, и снова залез в машину; она поехала за нами следом, вновь пытаясь подрезать. Англичане снова, максимально цивилизованно, пересекли улицу: благовоспитанные футбольные болельщики, возвращающиеся в гостиницу после матча. Полицейский снова залез в машину и снова поехал за нами, на этот раз быстрее; как мне показалось, он пытался сбить кого-нибудь из суппортеров, и у него почти получилось, но в последний момент суппортер отпрыгнул в сторону, тогда полицейский выскочил из машины и схватил его за горло. Полицейский был в бешенстве. Он знал, что эти люди виноваты в тех разрушениях, которые остались позади; он чувствовал, что этот суппортер также виноват в них, но он лично не видел, чтобы суппортер сделал что-то криминальное. Больше того, он лично не видел, чтобы все эти англичане сделали что-то криминальное. Он не видел преступлений. Он видел только последствия. Несколько секунд он продолжал держать суппортера за горло, а потом с гримасой отвращения на лице отпустил.

Мимо проехали пожарные, потом скорая, потом полиция – много полиции. Она прибывала с двух сторон. Теперь уже казалось, что полицейский поток никогда не остановится. Вэны, машины, мотоциклы, автобусы. Синие огни отражались в окнах домов. Но суппортеры из Манчестера, следуя негромким командам Сэмми, продолжали свой путь, обходили машины, расходились в стороны, когда это было необходимо, потом снова сходились, поворачивали туда, поворачивали сюда, снова расходились, снова сходились, контролируемые маленькими лейтенантами. Обычные любители спорта под названием «футбол». Они снова были законопослушными суппортерами, в чем так долго хотели меня убедить. И они шли по древним улицам Турина, возвращаясь в гостиницу, а полиция двигалась следом.

«Мы это сделали», заявил Сэмми, когда мы проходили мимо железнодорожного вокзала. «Город наш».

Где-то между часом и двумя ночи на площади снова стало интересно. Там снова было много людей.

Там были итальянцы. Двенадцатью часами ранее те же самые итальянцы были добродушными наблюдателями: пьяные иностранцы толпами бродили по их улицам, мочились в их фонтаны, грабили их магазины и кафе, но их это не оскорбляло. Они смеялись; они удивлялись. То были странности островной расы: ведь всем известно, что англичане – сумасшедшие.

Но к ночи итальянцы перестали удивляться. Я слышал, как они вернулись на площадь, маршируя по улицам, или подъезжали на машинах, нарезали круги по площади, что-то скандируя и гневно крича. Но больше всего меня пугали те, что уже стояли на площади. Слышно их не было, только видно. Они стояли в самом центре площади, храня мрачное молчание. Я находился у входа в гостиницу – а суппортеры были внутри, в баре – и мне были видны угрожающие силуэты в темноте. Говорили, что у них ножи, «розочки» – бутылки с отбитым горлышком – и большие палки. Они ждали: ведь англичанам так или иначе нужно возвращаться домой. Плотными рядами стояли на площади итальянцы. Они не двигались, никто из них ничего не говорил.

На площади были и другие. Солдаты. Я не видел, когда они подошли.

Их не было, когда мы подошли от вокзала, с почетным эскортом полиции позади; мы вошли в гостиницу и сразу в бар, который, что меня удивило, был уже заполнен суппортерами. Да не просто заполнен, а набит битком и гудел, словно улей. Я заметил Мика, уже трезвого, который провел несколько часов за решеткой за то, что случайно сломал чью-то ногу (в двух местах) в процессе выяснения отношений и теперь выслушивал рассказы о том, что пропустил. Я заметил Роя, который – настолько глобальны оказались события минувшего дня – рассказывал, сопровождая слова обильной жестикуляцией, про наш марш-бросок по городу после матча. Там был Тони – весьма элегантно одетый – и Гарни, такой же отвратительный, как всегда. Я снова был среди друзей, все возвращалось в норму. Девятилетние отправились в постель.

От самом матче говорили немного, сожалений о вылете «Манчестер Юнайтед» я, по крайней мере, не слышал – неудача команды была с лихвой компенсирована вечерними событиями и тем, что «итальянцы облажались». В общем, в баре царила атмосфера, какая бывает, когда люди хорошо сделали тяжелую работу.

Я взял пиво и сел в углу. Суппортеры сидели на полу, привалились к стенам, зализывали раны – в основном эти раны заключались в разбитых костяшках пальцев и порванных майках. Несмотря на усталость – погром явно отнял немало сил – собрание было довольно оживленным, сопровождалось смехом и громкими выкриками. Их грубость была неизбежной; они выставляли ее напоказ, словно транспарант. В баре было всего две официантки и около четырехсот суппортеров, и худшего рабочего дня эти женщины себя пожелать не могли. Когда одна из них несла поднос с пивом – повинуясь возгласу «эй, сука, тащи нам пиво!» – один суппортер вытащил из штанов член и сунул ей в лицо. Другой, расплачиваясь, швырнул деньги ей под ноги.

Суппортеров вовсе не интересовали другие люди. Они вообще не любили людей, за исключением самих себя. На самом деле они вообще мало что любили. Я задумался над тем, что же является ценным для них. Я даже составил список.

Итак, они любят:

Пиво в пластиковых стаканах.

Пиво в двухлитровых бутылках.

Королеву.

Фолклендские острова.

«Футбольный Клуб Манчестер Юнайтед».

Голы.

Часы «ролекс».

Фильмы про войну.

Католическую церковь.

Дорогую одежду.

Быть заграницей.

Сосиски.

Много денег.

Самих себя.

Это был самый важный пункт; они любят самих себя, себя и своих приятелей.

Я решил составить также список того, что они не любят. Помимо «Тоттенхэм Хотспур», он включал в себя следующее: весь остальной мир.

«Остальной мир» – довольно емкое понятие; главные его обитатели – чужаки. Чужаков суппортер не любит. Чужаки – владельцы магазинов, работники метро или железной дороги, старики, стоящие перед суппортером на эскалаторе, люди, спрашивающие, как куда пройти, люди, пытающиеся заставить суппортера придти на выборы и отдать за них голос, автобусные кондукторы, официантки, члены лейбористской партии, человек, сидящий на соседнем сиденье, просто люди, идущие рядом или навстречу – вызывают у суппортера ненависть. И нет чужака «чужее» и, следовательно, ненавистнее, чем иностранец. Иностранцы вызывают ненависть самую сильную (то, что они сами, будучи за пределами Англии, являются иностранцами, естественно, не учитывается). Беда иностранцев заключается вот в чем: они неполноценные. Иностранцы находятся на более низкой ступени эволюционной лестницы; иностранец всегда чем-то хуже, особенно иностранец с темным цветом кожи, а если такой иностранец пытается тебе что-то продать, то это хуже всего. Такие иностранцы – самые худшие.

И тут произошло ужасное несчастье: в баре кончилось пиво.

Середина ночи, в гостинице кончились запасы алкоголя. Нет пива? Новость распространилась со скоростью света. Нет гостиницы, нет билетов на матч, нет самого матча – все это не шло ни в какое сравнение с тем, что нет пива. Услышав об этом, все – полупьяные, пьяные, находившиеся в коматозе – вскочили на ноги и ринулись к стойке. Ситуация становилась серьезной. Появился менеджер гостиницы; пытаясь восстановить спокойствие, он предложил пить апельсиновый сок. Ситуация стала еще серьезней.

Когда все бросились вперед, я отошел назад. Безопаснее, решил я, будет на улице. Именно тогда я и увидел, что на площади появились солдаты.

На самом деле видеть или не видеть выбора у меня не было – только я вышел, как один из них преградил мне дорогу, наставив на меня автомат, заставил развернуться и отойти к стене. Они, вероятно, были тут уже довольно давно. Карабинеры не смогли; спецназ не смог; теперь была очередь армии. Скорее всего, это была всего лишь рота, но количество не имело значения: само появление солдат служило символом того, что контроль перешел в другие руки. На них был зеленый пехотный камуфляж и высокие черные ботинки, в руках – авторитетно выглядящие автоматы. С ними также было пятнадцать бронетранспортеров и даже танк. Танк стоял на другом конце площади, направив ствол в нашу сторону. То было не самое приятное ощущение. На меня смотрело дуло, и мне это не нравилось. Никогда прежде мне не доводилось стоять под прицелом танка, хотя, скорее всего, танк был повернут в нашу сторону только из-за того, что на площади все еще оставались итальянцы.

Я решил задержаться у этой стены – отсюда открывался отличный вид на площадь – но зато я пропустил выражение лиц четырех сотен суппортеров, когда они вышли из бара и столкнулись с армейским лейтенантом и строем солдат с автоматическим оружием. Лейтенант отдал приказ очистить бар, и солдаты тут же кинулись – просто ходить они, видимо, не могли – внутрь и выстроили всех суппортеров в одну шеренгу.

Приехал мистер Уикз.

Я этого ожидал. Он ездил за нами по всему городу, чтобы сделать нам небольшой сюрприз – он оставил его на заднем сиденье своего автомобиля – тем не менее он знал обо всем, о чем нужно было знать. Он знал о том, что случилось после матча, о разъяренных итальянцах, ждущих на площади, о том, что была вызвана армия, и даже о том, что напишут утром итальянские газеты – он их уже видел.

Снимаю шляпу перед мистером Уикзом и его верой в человечество. Ведь он питал такие надежды на хорошее поведение того, что выходило прошлым утром из самолета. И тем не менее он не был зол, он не был в ярости: он всего лишь устало выглядел.

«Ну вы даете», сказал мистер Уикз, покачивая головой. «Как вы меня достали».

Подъехал первый армейский бронетранспортер. Это была забавная штука – нечто среднее между трактором и танком времен Второй мировой, да еще раскрашенная в цвета тропического леса. Спереди открылся маленький люк, из которого вылез солдат. Как и его собратья, он выглядел весьма бодро и бегом помчался к своему лейтенанту. Только теперь я понял, зачем сюда притащили эти странные транспортные средства. Лишь немногие английские суппортеры остановились именно в этой гостинице. Большинство жили в других – кто-то на другой стороне площади; кто-то – по ту сторону ждущих в темноте итальянцев. Ирония судьбы: итальянские власти были вынуждены позаботиться об эскорте для англичан, чтобы те не пострадали от жаждущих мести местных. Солдаты запихивали по пять англичан в транспортер и развозили по гостиницам.

Проблема была только одна: почти никто из англичан не знал, в какой гостинице он живет.

Джеки с момента приезда в Турин пыталась втолковать суппортерам, кто где будет жить. Лейтенант, со своей стороны, уверил ее, что на этот раз все попадут по назначению. Довольная Джеки вынула из своей сумочки какие-то листочки и принялась зачитывать фамилии – громко, четко, внушительно – одну за другой. Услышав свою фамилию, каждый суппортер должен был делать шаг вперед, после чего два солдата сопровождали его к транспортеру. Таким образом первый транспорт заполнился и уехал. За ним второй. К тому моменту, как подъехал третий, суппортеры уже вовсю распевали про «Папу римского – педераста», но Джеки уже ничто не могло остановить. Наконец-то она взяла ситуацию под контроль.

Тем временем мистер Уикз сходил в машину за своим сюрпризом и привел его к нам. Этим сюрпризом был мистер Роберт Босс.

Я был разочарован. Я уже свыкся с мыслью, что Бобби Босс не существует, что он – хитрая выдумка самих суппортеров, позволяющая им покупать билеты, бронировать гостиницы и даже нанимать гидов типа Джеки, чтобы заниматься тем, чем запретило заниматься им руководство их же клуба.

Но факт есть факт: вот он, Бобби Босс, собственной персоной.

Он был невысок, толст, лысоват; белый льняной костюм, казалось, был сшит на человека несколькими размерами меньше. Хотя ночь была довольно прохладной, от Бобби Босса прилично попахивало потом, пиджак его прилип к спине. На лбу блестели капельки пота, и вообще кожа лица на вид казалась как синтетические трусы.

Мистер Уикз оказался кем-то вроде детектива и откопал Бобби Босса в самом дорогом ресторане Турина – как пояснил сам мистер Уикз, в этом и заключается бизнес мистера Босса: находить самое лучшее – и даже не дал ему доесть. Это первый раз, сказали мне, когда Бобби Босс встретился со своими клиентами. Желания такого он явно не испытывал – судя по лицу, счастлив в данную минуту мистер Босс не был.

Многие хотели бы задать ему вопросы. Они хотели предъявить ему счет за разгром, травмы и унижение. Я тоже бы хотел спросить кое-о-чем; я решил позвонить ему, когда вернусь. В моих глазах мистер Босс был типичным спекулянтом, одним из тех, кто продают тебе больше билетов, чем у них реально есть, и берут больше денег, чем это может реально стоить. Как он мог гарантировать этим людям места на стадионе, если он даже не позаботился о билетах? Вот что я хотел узнать. Почему он вообще организовывал этот тур, если знал, что руководство «Манчестер Юнайтед» запретило своим суппортерам ехать в Турин? Но когда я позвонил, никто не снял трубку. Я проверил по справочнику. Никакого туристического агентства Роберта Босса там не было. Тогда я взялся за телефонную книгу; я пробовал «Бобби Босс», «Б.Босс», «Роберт Босс», «Р.Босс», но все без толку. Мистер Бобби Босс, вероятнее всего, превратился в кого-то еще.

Джеки наконец дочитала свой список, и последний транспортер отправился в путь. Итальянцы на площади проявляли нетерпение: скоро они пойдут по домам. Лейтенант построил своих солдат и приготовился везти их назад, в казармы. А Бобби Босс – с прилипшими сзади к бедрам брюками – оживленно беседовал о чем-то с мистером Уикзом. Не знаю, как ему удалось, но подозрение от своей персоны он отвести сумел. Он снова был в своей стихии; он предлагал мистеру Уикзу тур со скидкой на ближайший Чемпионат Мира. Бобби Босс очень хотел понравиться мистеру Уикзу. Но мистер Уикз – сам калач тертый.

Первым на площади следующим утром появился Мик. Теперь там было безопасно – не было ни солдат, ни жаждущих крови итальянцев – царила атмосфера «афтепати». Когда я сам вышел на площадь, Мик потягивал красное вино из восьмилитровой бутыли. Я такие бутылки уже видел – кажется, вино называлось мальтузианским – но еще ни разу не видел, чтобы из нее пил один человек. Бутылка была просто огромной, но зато, сказал Мик, вино хорошее и недорогое. Да, не восхищаться Миком было невозможно; утроба у него поистине бездонная.

Я заметил Клэйтона. Во что переодеться он, видимо, не захватил, И потому щеголял все в тех же штанах, только теперь они были покрыты разноцветными пятнами. Вечером его не было: он потерялся еще днем, на матч не попал, а сегодня утром проснулся на улице в картонной коробке.

К одиннадцати часам на площадь подтянулось большинство суппортеров; хотя вылет был намечен на дневное время, по поведению их было совершенно ясно, что от вчерашнего день отличаться будет несильно. Уже в такой ранний час почти все были пьяны. Да и количество выпитого накануне было столь внушительным, что несколько часов сна явно не могли уничтожить плоды вчерашнего веселья. И когда мы прибыли в аэропорт, суппортеры вновь были на грани коматоза. Выходя из автобусов, они спотыкались, горланили песни и зигзагами направлялись к таможенному терминалу.

Я устал. Мне все это надоело. Но выбора у меня не было: оставалось только смотреть.

Когда мы покидали терминал, мы едва не потеряли одного суппортера. По пути к автобусу он рухнул на землю лицом вниз, да так и остался лежать без движения. По-хорошему, его стоило оставить здесь. В его состоянии позволить ему лететь было рискованно: его явно начало бы тошнить; ему, в конце концов, могло стать по-настоящему плохо. Но все это, как оказалось, вовсе не так опасно, как позволить ему остаться в Италии. Четверо солдат подняли его и запихнули в автобус.

Но тут снесло крышу у Мика. Не знаю, что сталось с его восьмилитровой бутылкой вина. Боюсь, что он ее выпил. Теперь он пил пиво, обычное пиво из обычной алюминиевой банки.

Выйдя из здания вокзала, Мик решил напоследок устроить представление. Он вдруг кинулся бежать и выскочил на взлетную полосу, повергнув в шок сотрудников аэропорта. Кто-то что-то закричал (на итальянском), и десять-двенадцать солдат бросились в погоню за английским суппортером. Мик остановился; пока солдаты бежали к нему, он строил рожи, кривлялся и показывал им фиги. Но когда они были почти рядом, он кинулся бежать в другом направлении. Опять паника, опять крики, и вот уже Мик, довольно уже далеко от нас, кругами бегает от маленьких фигурок в военной форме. Когда мы вернемся в Англию, Мик пошлет мне несколько фотографий, сделанных кемто в то время, когда он бегал от солдат. «Я этого вообще не помню», напишет он мне. «Прикольно, да?«

Сразу я не заметил, что людей стало больше, чем на пути туда. Я просто не подумал об этом, хотя видел и девятилетних, которых вроде бы не было в самолете, когда мы вылетали из Лондона, и Роя, которого в самолете тогда точно не было. Но сначала этому я значения не придал. У меня и так было, о чем думать.

Больше всего меня волновала мысль, как бы не потерять паспорт. Один совсем молодой суппортер слишком уж непонимающе уставился на него, когда вместе с пачкой английских он попал ему в руки. А произошло это потому, что процедура регистрации происходила в условиях вавилонского столпотворения.

Как только суппортеры вошли в терминал, они толпой бросились к столам, за которыми должна была осуществляться регистрация. Они вопили, суетились, толкались, так что могло создаться впечатление, что самолет вот-вот улетит. Но это было не так: мы приехали рано, да и рейс был чартерным: так какой смысл торопиться? Служащие призывали англичан к порядку, но все без толку. Даже мистер Уикз повысил голос, пытаясь уговорить этих людей выстроиться в очередь. Регистрацией руководили два таможенника; обычно люди по одному подходят к столам, где у них проверяют паспорта. И люди подходили, но далеко не по одному, а группами человек по двадцать. Туринский аэропорт – не самый загруженный пассажиропотоком, этим двум таможенникам явно не приходилось иметь дело с таким количеством людей. Началась самая настоящая давка, люди отталкивали друг друга, лезли вперед. Одного из самых младших суппортеров я заметил ползущим по полу. Другой пролез под столом.

Пройдя паспортный контроль, толпа понеслась к выходу. Сотрудник Британских авиалиний, который должен был проверять билеты, оказался еще более беззащитным: у таможенников по крайней мере были столы, которыми они могли отгородиться.

Следующей была стюардесса, стоявшая на трапе у входа в самолет.

Только добравшись до своего места – полагаю, я был одним из немногих суппортеров, кто были достаточно трезвы, чтобы сопоставить номер места на билете с цифрами, светящимися на табло над креслом – я понял, что произошло. Это не просто «пьяные англичане в очередной раз устроили дебош». На этот раз «пьяный дебош» преследовал определенную цель: мне предстояло своими глазами увидеть, как это – «ездить по вписке».

Я нагнулся, чтобы задвинуть сумку под сиденье, но места там не было: там были две ступни. Я подумал, что мне померещилось: но нет, действительно, две ступни. Я нагнулся пониже, и две ступни превратились в две ноги, а уже те обернулись обычным человеческим телом, на дальнем конце которого виднелась голова, причем со знакомым лицом, а к губам был прижат палец: никому не говори!

Я посмотрел по сторонам: в самолете было очень тихо; нет, понял я, не потому, что самолет вот-вот взлетит, а потому, что на борту много лишних: они прятались под креслами у иллюминаторов. Сколько их было, не знаю. Я начал считать и успел досчитать до десяти, когда вдруг понял, кто сидит рядом со мной.

Это был Рой, в элегантном белом костюме, модных итальянских туфлях и сережкой с бриллиантом в ухе. Наверное, мне нужно было спросить его, как он попал на самолет – и где его «мерседес», в багажном отделении, что ли? – но я был так поражен самим фактом присутствия Роя на соседнем месте, что не мог придумать, что сказать. За весь полет я так и не придумал. Но ветер перемен задул в мою сторону – Рой, о чем я узнал уже потом, изменил свое мнение о моей персоне, и если раньше даже не смотрел в мою сторону, то теперь решил, что я не так уже и плох. Даже для Роя я стал, в конце концов, «нормальным чуваком».

Но стюардессы тем временем стали «чужаками», они больше не ходили по проходу и не предлагали еду и напитки: когда одна из них попыталась это сделать, ей пришлось выдержать раунд реслинга с Миком, который теперь пил водку из двухлитровой бутылки, купленной в дьюти-фри. Раунд этот закончился тем, что стюардесса исчезла между сиденьями, забавно колотя в воздухе ногами.

Стардессы явно не понимали также, почему вдруг в самолете стало столько людей. Сейчас, когда самолет поднялся в воздух, ног под креслом больше не было, так как их владелец выбрался на поверхность в поисках места, где примоститься. Его примеру последовали остальные. Он сказал мне, что у них с приятелями не было другой возможности вернуться в Англию, так что они решили присоединиться к нам. Хоть у них и не было билетов, им удалось проникнуть на борт, но тут обнаружилось, что чартер полон, и им пришлось прятаться под сиденьями. Просто до гениального. Мне пришла в голову мысль, что против подобных способов вообще трудно придумать какие-нибудь меры. Но сказать своему собеседнику об этом я не успел – мое внимание отвлек Рой. Он вытащил из кармана брюк три предмета. Первым была скрученная пачка двадцатифунтовых купюр; вторым – ключи от машины на брелоке (так что, «мерседес» все-таки летит с нами?); а третьим – пакетик с неким белым порошком. Порошок этот Рой принялся вдыхать, и его тут же окружили; будучи человеком щедрым, Рой со всеми поделился, и порошок быстро исчез.

Когда мы пошли на посадку, появилась другая проблема Никто из этого безбилетного десятка не хотел лезть назад под кресла; вместо этого они, а заодно и остальные, в нарушение всех правил безопасности воздушных перевозок, слонялись туда-сюда по салону. Одним из немногих, кто этого не делал, был Мик. А не делал этого он потому, что просто лежал посреди прохода. Он опустошил свою двухлитровую бутылку водки.

Нет, утроба его все-таки не бездонная.

В Лондоне мы были в восемь вечера; я устал, был зол, я чувствовал себя грязным, меня мучило похмелье. Я торопился домой.

Эскалатор на станции метро Марбл Арч не работал, а поезд мой вот-вот должен был уйти. Я понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Впереди шла пожилая парочка. Женщина помогала мужчине, и они осторожно спускались со ступеньки на ступеньку. Оба опирались на палочки Они мешали мне бежать дальше. Я опаздывал. Я начал приговаривать себе под нос: «Ну же, давайте!» Но они все также шли, осторожно и медленно. Я повторил громче: «Ну же, вперед!» И тут что-то замкнуло в моей голове, и я решительно отодвинул их в сторону и шагнул вперед, а потом оглянулся.

– Пошли вы на уй, – сказал я им. – Пошли вы на хуй, старые пидарасы!

«Ювентус» завоевал Кубок Обладателей Кубков, обыграв в финале 2-1 «Порто» на стадионе в Базеле, в Швейцарии. В следующем сезоне «Ювентус» играл в Лиге Чемпионов. В первом круге он играл с финским клубом «Инс-Кассат» и выиграл 6:0. Он прошел и второй раунд, а в четвертьфинале вышел на «Спарту» (Прага): и вновь победил «Ювентус». В полуфинале он играл с «Бордо». И только в финале «Ювентусу» попалась английская команда, первая со времени приезда «Манчестер Юнайтед» в Турин. Команда называлась «Ливерпуль»; город назывался Брюсселем; стадион – «Эйзель». «Ювентус» выиграл 1:0; единственный мяч был забит с пенальти. Но еще до стартового свистка судьи погибло 39 человек, а еще 600 получили ранения.